Азимов - Римская империя

Книга Айзека Азимова «Римская империя. Величие и падение Вечного города», представленная в русском издании издательства «Центрполиграф» 2004 года, занимает особое место на пересечении популярной истории, истории идей и вводного рассказа о становлении христианской цивилизации. Формально перед нами не богословский трактат и не специальное исследование по церковной истории, а широкая историческая панорама, продолжающая более раннюю книгу автора о Римской республике и охватывающая путь от утверждения единоличной власти Августа до исчезновения императорского престола на Западе и образования германских королевств. Однако для богословского читателя труд важен именно потому, что в нем история Церкви помещена внутрь политического, социального и культурного тела Империи. Азимов стремится объяснить, каким образом государство, созданное военной силой и административным гением, обеспечило пространство для распространения христианства, затем вступило с ним в конфликт, позднее сделало его опорой своей целостности и наконец передало Церкви значительную часть собственного культурного наследия. Главная проблема книги состоит в поиске причин долговечности и распада римского мира: почему республика уступила место принципату, почему века мира не устранили внутренних слабостей, почему армия из защитника государства превратилась в арбитра престолонаследия, почему религия оказалась более устойчивой формой единства, чем политическая система, и каким образом поражение Западной империи не стало полным исчезновением Рима. Метод Азимова последовательно рационалистичен и просветительски ясен: он соединяет хронологическое повествование, психологические портреты правителей, институциональный анализ, экономические объяснения и краткие экскурсы в литературу, философию и религию. Его аргументация редко строится на подробном разборе источников; автор предпочитает выявлять причинно-следственные связи, переводить сложные процессы на язык понятных аналогий и показывать, как решения отдельных людей усиливали или ослабляли уже существовавшие тенденции.

Исторический контекст создания труда также определяет его достоинства и ограничения. Азимов пишет как представитель просветительской культуры второй половины XX века, убежденной, что огромные массивы знания можно изложить ясно, последовательно и без профессионального жаргона. Его опыт ученого и популяризатора проявляется в стремлении объяснить происхождение терминов, сопоставить древние институты с понятными современному читателю аналогами и всякий раз искать материальный механизм события: финансовый интерес, демографическое давление, военную необходимость, психологию толпы или административную выгоду. В этом смысле книга полемизирует сразу с двумя упрощениями. С одной стороны, она отвергает романтический образ Империи как непрерывного шествия легионов и великих цезарей, показывая цену побед, зависимость от налогоплательщика и хрупкость коммуникаций. С другой стороны, она не принимает конфессионального рассказа, в котором история движется исключительно действием божественного Промысла, а политические и социальные обстоятельства становятся несущественным фоном. Азимов намеренно остается внутри доступной историку причинности. Для академического богословия это не повод отвергать книгу, а основание читать ее диалогически. Христианское учение о Промысле не отменяет вторичных причин, человеческой свободы, экономики и политики; напротив, оно требует увидеть, как духовный смысл осуществляется внутри реальной истории. Проблема возникает лишь тогда, когда описание внешних условий объявляется исчерпывающим объяснением веры. Поэтому основной герменевтический вопрос, сопровождающий чтение книги, состоит в том, где Азимов убедительно реконструирует историческую среду, а где незаметно подменяет богословское содержание социологической функцией.

Введение задает масштаб всего повествования. Азимов напоминает, что многовековое расширение Рима породило государство, для которого республиканские механизмы оказались слишком тесными. Завоевания обогатили элиту, но разорили провинции, профессионализировали армию и приучили солдат повиноваться прежде всего полководцам, а не абстрактной республике. Убийство Цезаря не восстановило прежнего строя, а лишь открыло новую гражданскую войну, завершившуюся победой Октавиана. Поэтому первая глава, посвященная Августу, является не просто биографией основателя имперского режима, а анализом рождения новой политической формы. В разделе о принципате показано, как Октавиан сохранил республиканские названия, одновременно лишив их самостоятельного содержания: сенат продолжал заседать, консулы избирались, древние должности существовали, но реальная военная, финансовая и сакральная власть сосредоточилась в руках одного человека. Азимов особенно убедителен там, где показывает, что стабильность Августа зависела не только от пропаганды, но и от практических реформ: упорядочения налогов, ограничения произвола наместников, контроля армии, использования Египта как личного финансового ресурса и восстановления дорог и городских служб. Пределы имперского расширения рассматриваются через Испанию, Галлию, Балканы, Африку, Армению и Парфию, причем автор постоянно возвращается к мысли, что бесконечное завоевание перестало быть экономически возможным. Раздел о германцах завершается катастрофой Вара в Тевтобургском лесу, которая символически устанавливает северную границу латинского мира. Раздел о веке Августа показывает культурное измерение нового порядка через Вергилия, Горация, Ливия и идеологию нравственного обновления. Наконец, рассказ об Иудее переводит повествование из центра имперской власти на ее периферию, где рождается событие, историческое значение которого современники не могли распознать. Характерная формулировка Азимова звучит почти как признание провиденциальной иронии истории: «Самым выдающимся событием за все время правления Августа, а возможно, и за всю историю цивилизованного мира… было рождение личности в некоей части Империи, которое в то время прошло совершенно незамеченным». Хотя дальнейшее изложение остается светским и критическим по отношению к евангельским свидетельствам, автор верно схватывает парадокс: политический порядок, считавший себя вершиной истории, становится лишь внешней рамой для явления Христа.

Вторая глава прослеживает судьбу династии Августа и одновременно раскрывает нерешенную проблему наследования. Август создал устойчивый режим, но не смог создать ясный и общепринятый механизм передачи власти. Поэтому история Тиберия, Калигулы, Клавдия и Нерона превращается у Азимова в исследование того, как личный характер императора, дворцовые интриги, преторианская гвардия и память сенаторской аристократии влияли на судьбу государства. Тиберий представлен способным, но ожесточенным и подозрительным правителем, чья удаленность от Рима усилила атмосферу доносов. Калигула демонстрирует опасность ничем не ограниченной сакрализации монарха и расточительного произвола. Клавдий, несмотря на физическую неловкость и презрение окружения, оказывается деятельным администратором, при котором продолжается интеграция провинций и начинается завоевание Британии. Нерон воплощает трагедию человека, чьи художественные притязания, страх и нравственная распущенность соединяются с придворной борьбой и кризисом легитимности. Внутри этой главы помещены два принципиально важных религиозных экскурса. В разделе о философии и религии Азимов описывает кризис традиционного римского культа, привлекательность стоицизма, эпикуреизма и восточных мистерий, а также конкуренцию иудаизма, митраизма и христианства. В разделе о христианстве он связывает переход миссии от иудейской среды к язычникам с деятельностью апостола Павла, показывает значение римских дорог, городов и общего культурного пространства, а затем рассказывает о гонениях при Нероне. Его объяснение распространения веры преимущественно социологично: христианство, по его мнению, отвечало ожиданиям бедных, давало надежду на вечную жизнь, предлагало строгую мораль и постепенно усваивало элементы окружающей культуры. Подобный подход упрощает апостольскую проповедь, но верно напоминает, что Евангелие распространялось не в историческом вакууме. Гонения также показаны не только как насилие государства, но и как свидетельство, невольно увеличивавшее уважение к христианам: стойкость мучеников разрушала обвинение в нравственной ничтожности новой веры.

Третья глава посвящена Флавиям и начинается с «года четырех императоров», когда после гибели Нерона стало окончательно ясно, что императора способна назначить армия. Веспасиан восстанавливает дисциплину и финансы, возвращая государству управляемость после гражданской войны. Азимов подчеркивает его практичность, отсутствие аристократической позы и способность залечить раны, нанесенные предыдущим царствованием. Тит запоминается не столько краткостью правления, сколько разрушением Иерусалима еще до восшествия на престол, извержением Везувия, гибелью Помпей и завершением Колизея. Домициан представлен сложнее традиционной карикатуры на тирана: автор признает его административные и оборонительные достижения, заботу о городском строительстве и границах, но показывает, как конфликт с сенатом и страх заговоров снова превращают власть в террор. Для церковной истории эта глава важна тем, что разрушение Храма становится водоразделом между раввинистическим иудаизмом и христианством. Азимов не развивает богословие Нового Завета о Храме, жертве и новом народе Божием, однако точно фиксирует историческую перемену: после 70 года христианская миссия все более отчетливо становится вселенской, а ее центры перемещаются в города греко-римского мира.

Четвертая глава, посвященная Нерве и его преемникам, описывает высшую точку имперского могущества и одновременно скрытое накопление слабостей. Нерва вводит принцип усыновления достойного наследника; Траян доводит территориальную экспансию до максимума; Адриан отказывается от незащищаемых завоеваний, укрепляет границы и превращает императорскую власть в постоянно действующую администрацию; Антонин Пий олицетворяет мирное, умеренное и гуманное правление; Марк Аврелий соединяет стоическую нравственность с тяжестью войн, эпидемий и государственных обязанностей; Коммод разрушает сложившееся равновесие. Литературный экскурс о «серебряном веке» знакомит читателя с Тацитом, Плинием, Светонием, Ювеналом и научными достижениями эллинистически-римской культуры. Но центральная мысль главы состоит в том, что внешняя устойчивость может скрывать демографическое, экономическое и нравственное истощение. Азимов обращает внимание на зависимость городов от центра, уменьшение инициативы местного самоуправления, дефицит рабочей силы, эпидемии и растущую стоимость обороны. Здесь же он рассматривает ранние ереси, гностицизм и напряжение между христианством и образованной языческой культурой. Особенно показательна его жесткая формула: «Начало упадка Римской империи совпало с появлением религии, заставлявшей задумываться не о повседневных делах, а о том, что ждёт после смерти». Эта фраза важна не столько как доказанный вывод, сколько как ключ к авторской оптике. Азимов подозревает всякую эсхатологическую ориентацию в ослаблении гражданской энергии и склонен противопоставлять заботу о мире будущем ответственности за мир настоящий. Для христианского богословия такое противопоставление неприемлемо: библейская эсхатология не отменяет земного служения, а суд Божий придает нравственный вес истории. Тем не менее формулировка полезна как вызов, заставляющий спросить, не превращалась ли иногда христианская надежда в форму бегства от общественного долга.

Пятая глава показывает, как после Коммода система «хороших императоров» уступает место военной монархии Северов. Септимий Север побеждает соперников, укрепляет армию и тем самым еще сильнее делает престол зависимым от солдат. Каракалла дарует гражданство почти всем свободным жителям Империи, но Азимов справедливо замечает, что за универсализмом эдикта стояли и фискальные расчеты. После череды дворцовых переворотов Александр Север пытается восстановить разумное управление с помощью сенаторов и юристов, однако погибает от рук войска. Рядом с политической историей автор помещает очерк о христианских писателях: Клименте Александрийском, Оригене, Тертуллиане и Киприане. Этот раздел особенно полезен для начинающего читателя, поскольку показывает, что христианство к III веку уже не было только религией маргинальных общин, но создало развитую интеллектуальную культуру, способную вступать в полемику с платонизмом, гностицизмом и языческой критикой. Азимов отмечает значение «Против Цельса» Оригена и роль Тертуллиана в формировании латинской богословской речи. Однако он склонен описывать отношения христианства и эллинизма как одностороннее заимствование, тогда как более точным было бы говорить о сложной работе различения, переосмысления и подчинения философских понятий библейскому откровению.

Шестая глава, названная «Анархия», переносит читателя в кризис III века. Императоры сменяются с головокружительной быстротой, армия возводит и низлагает правителей, персидская держава Сасанидов усиливается, готы переходят границы, провинции отпадают, эпидемии и инфляция разрушают хозяйство. Азимов показывает, что речь идет не об одном внешнем нашествии и не об одной цепи плохих царствований, а о системном распаде: государству не хватает денег, населения, доверия и законной процедуры передачи власти. Раздел о «возрождении» посвящен иллирийским императорам, прежде всего Аврелиану, которые возвращают отпавшие территории, восстанавливают военную дисциплину и дают Империи передышку. Но сама необходимость окружить Рим стеной становится для автора символом необратимой перемены: столица, веками защищенная дальними границами, теперь осознает собственную уязвимость. Эта глава важна для богословского чтения как фон роста Церкви. Когда политическая идентичность размывается, христианская община предлагает трансрегиональную принадлежность, нравственную дисциплину, заботу о бедных и память, не зависящую от судьбы отдельной династии.

Седьмая глава сосредоточена на Диоклетиане. Азимов оценивает его как выдающегося реформатора, который завершил принципат и создал открыто монархическую систему домината. Император удаляет двор от Рима, усиливает церемониал, разделяет гражданскую и военную администрацию, увеличивает число провинций, вводит тетрархию и пытается сделать передачу власти планируемой. Но спасение государства достигается высокой ценой: растет бюрократия, усиливается налоговое давление, профессии закрепляются наследственно, крестьяне и ремесленники теряют свободу, а армия поглощает ресурсы сокращающегося населения. В разделе о епископах Азимов показывает параллельное укрепление церковной структуры. По мере ослабления имперского престижа церковь становится, по его метафоре, «якорем спасения в бушующем море». Соборы, епископальная иерархия и представление о вселенской Церкви позволяют преодолевать местные разногласия и сохранять единство, хотя сам автор объясняет возникновение иерархии главным образом административной необходимостью. Последнее гонение при Диоклетиане направлено уже не только против отдельных верующих, но и против церковной организации, книг и служителей, что косвенно свидетельствует о зрелости и общественном весе христианства. Повествование точно передает историческую иронию: реформатор, желавший укрепить Империю подавлением Церкви, создал политическую систему, которой вскоре воспользуется христианский император.

Восьмая глава посвящена династии Константина и является богословским центром книги. Азимов прослеживает восхождение Константина через гражданские войны, его покровительство христианам и превращение религиозного вопроса в дело императорской политики. Донатистский спор позволяет автору показать, как обращение к государю для разрешения внутрицерковного конфликта создало долговременный прецедент. Его вывод сформулирован резко: «Император в данном случае действовал как глава всей церкви и она предоставила ему соответствующие полномочия». Это наблюдение верно фиксирует опасность цезарепапизма, но нуждается в уточнении: ни богословски, ни канонически Константин не становился источником церковной истины, а его вмешательство принималось, оспаривалось и ограничивалось епископами. Рассказ о Никейском соборе знакомит читателя с арианством, Афанасием и термином единосущия, однако именно здесь особенно ясно обнаруживаются пределы популяризаторской манеры. Азимов сводит различие между homoousios и homoiousios к одной букве и с удивлением говорит о кровопролитии из-за «крохотной буковки», тогда как речь шла о самом содержании спасения: может ли тварное существо действительно соединить человека с Богом, и является ли поклонение Христу идолопоклонством, если Сын не обладает полнотой Божества. Более того, определение Троицы как «различных аспектов одного и того же божества» неточно и скорее напоминает модализм, отвергнутый самой древней Церковью. После Никеи книга показывает основание Константинополя, перенос политического центра на Восток, новое разделение Империи между сыновьями Константина и попытку Юлиана восстановить язычество без возвращения к массовым гонениям. Юлиан изображен нравственно серьезным и интеллектуально одаренным человеком, чья политика религиозной конкуренции не успела дать результатов.

Девятая глава ведет от Валентиниана и Валента к Феодосию и окончательному разделению Империи. Поражение Валента при Адрианополе показывает военную слабость позднеримской системы и растущую самостоятельность германцев. Феодосий временно объединяет государство, утверждает никейское христианство и вступает в знаменательное столкновение с Амвросием Медиоланским после резни в Фессалониках. Азимов хорошо видит историческую новизну этого эпизода: епископ способен публично потребовать покаяния от императора, а нравственный авторитет Церкви становится силой, которой политическая власть уже не может полностью пренебречь. Рядом с этим рассматриваются Иероним и Вульгата, развитие монашества, Антоний Великий и Василий Кесарийский. Автор с симпатией воспринимает переход от крайнего отшельничества к общежительной форме, соединяющей молитву и труд, и точно формулирует василианский идеал: «В то время как монахи скрывались от мирских искушений они должны были приносить пользу». Далее повествование переходит к сыновьям Феодосия, слабости Аркадия и Гонория, конфликтам вокруг Иоанна Златоуста, возвышению Стилихона и нашествию Алариха. Разграбление Рима в 410 году становится не концом цивилизации, а разрушением мифа о неприкосновенности Вечного города. Для богословской истории здесь естественно вспоминается Августин с его различением Града Божия и земного града, но Азимов почти не использует этот важнейший ключ, предпочитая политико-военное объяснение.

Десятая глава описывает уже не восстановление Запада, а постепенное замещение имперской власти германскими королевствами. Вестготы закрепляются в Галлии и Испании, вандалы под властью Гейзериха захватывают Северную Африку и создают флот, гунны Аттилы угрожают обеим половинам Империи, а победа на Каталаунских полях оказывается результатом союза римлян и германцев против других германцев и кочевников. Папа Лев Великий появляется как фигура, способная вести переговоры там, где императорская власть бессильна; тем самым книга невольно показывает переход общественного представительства от двора к епископу Рима. После убийства Аэция и ослабления последних военных лидеров западные императоры превращаются в марионеток Рицимера и других варварских военачальников. В 476 году Одоакр низлагает Ромула Августула, но Азимов справедливо показывает условность этой даты: учреждения, население, право, церковная организация и память о Риме не исчезли в один день. Остгот Теодорих стремится править Италией не как разрушитель, а как наследник римского порядка, тогда как франкская победа Кловиса открывает путь новому политическому синтезу. Приложенные династические таблицы и хронологическая таблица завершают книгу как справочное пособие и помогают удержать сложную последовательность правителей, войн и церковных событий.

Сильнейшая сторона труда Азимова состоит в исключительной повествовательной ясности. Он умеет показать четыре с половиной столетия как разворачивающуюся драму институтов, а не как бессвязный каталог императоров. Принципат, армейская монархия, тетрархия, доминат и варварские королевства предстают последовательными ответами на меняющиеся условия. Автор постоянно связывает политические решения с налогами, демографией, коммуникациями и устройством армии, благодаря чему читатель понимает, почему даже талантливый правитель не мог произвольно отменить структурный кризис. Не менее ценно внимание к провинциям: Рим у Азимова постепенно перестает быть городом, эксплуатирующим окраины, и становится цивилизацией, чьи лучшие императоры происходят из Испании, Африки, Сирии, Балкан. Для богословского клуба особенно полезно изображение материальной среды христианской миссии. Дороги, относительная безопасность морей, греческий язык Востока, римское гражданство, городские сети и универсальное право становятся историческими условиями, через которые Церковь приобретает вселенский масштаб. Поэтому финальное признание автора — «Мы с вами — наследники латинян» — следует понимать шире языкового наследия: западное христианство унаследовало от Рима административную лексику, правовые формы, городской уклад, образовательный канон и саму привычку мыслить о единстве поверх этнических границ.

Литературная организация книги заслуживает отдельной похвалы. Азимов строит повествование как чередование политической магистрали и тематических отступлений, поэтому читатель не тонет в непрерывной смене имен. После рассказа о войнах и престолонаследии он останавливается на поэзии, философии, религиозных культах, научных открытиях или изменении социальных отношений, а затем возвращается к хронологии уже с более объемным пониманием эпохи. Такая композиция особенно удачна в главах об Августе, Антонинах, Северах и Константине: культурные разделы не являются украшением, а объясняют, почему одна и та же Империя могла породить и стоическую этику, и мистериальные культы, и христианскую апологетику, и жесткую бюрократию поздней античности. Автор постоянно пользуется драматической иронией: читатель знает последствия решения, которых не знает действующее лицо. Август, укрепляющий границы, не может предвидеть будущего натиска германцев; Диоклетиан, преследующий Церковь, не знает, что созданный им государственный аппарат послужит ее императорскому покровителю; Константин, желающий погасить богословский спор административным решением, открывает эпоху длительного взаимодействия догмата и политики. Благодаря этому книга читается не как справочник, хотя справочный материал в ней богат, а как размышление о непредвиденных последствиях человеческой власти.

К достоинствам книги относится и отсутствие примитивной схемы, в которой все хорошие императоры добры во всем, а все плохие лишены способностей. Тиберий, Клавдий, Домициан, Адриан, Диоклетиан, Константин и Юлиан получают противоречивые портреты; автор способен признавать государственные достижения нравственно сомнительных людей и замечать разрушительные последствия благих намерений. Его ирония делает текст живым, а многочисленные этимологические пояснения и связи с современными словами облегчают чтение. Вместе с тем книга не идеализирует Церковь: она показывает внутренние споры, карьерные амбиции, насилие толпы, зависимость от императорского покровительства и опасность превращения догматического несогласия в политическое преследование. Для пастыря это полезное напоминание о том, что святость Церкви не означает безошибочности каждого ее представителя, а союз с государством может одновременно открыть возможности для миссии и создать соблазн принуждения.

Однако именно богословская часть требует наиболее серьезной коррекции. Азимов последовательно рассматривает религию как человеческий ответ на психологические и социальные нужды. Воскресение Христа описывается как распространившийся слух, евангельские повествования оцениваются как легенды без полноценного обсуждения природы источников, а успех Павловой миссии объясняется главным образом устранением обрезания, пищевых предписаний и национальной исключительности. При таком подходе почти исчезают содержание апостольской проповеди, опыт встречи с воскресшим Христом, действие Святого Духа и богословие благодати. Христианство оказывается удачным религиозным продуктом, победившим благодаря доступности, обещанию будущей жизни и способности приспосабливать чужие обряды. Особенно односторонни утверждения о происхождении Рождества, почитании Богородицы и святых, якобы возникших как смягченная форма языческой религиозности. Историческое взаимодействие с культурой бесспорно, но сходство формы еще не доказывает заимствования содержания, а христианское различие между поклонением Богу и почитанием святых автор практически не замечает. Не менее проблематично изображение иудаизма как системы «ненужных ритуалов»: оно воспроизводит старое просветительское противопоставление духовной религии и обрядового закона, не учитывая библейскую глубину Завета, богослужения и еврейской идентичности.

С историко-богословской точки зрения слабость книги заключается также в чрезмерной уверенности там, где требовалась бы осторожность. Сложнейшие процессы нередко сводятся к одной причине: имперский упадок связывается с потерей интереса к земной жизни, рост епископата — с потребностью подавить разногласия, римское первенство — преимущественно с престижем столицы, а возникновение догмата — с политическим решением собора и императора. Между тем епископальное служение засвидетельствовано задолго до массовой христианизации; соборная структура выражала не только административную целесообразность, но и веру в преемство апостольского свидетельства; Никейский собор не изобрел Божество Сына, а сформулировал язык для защиты уже существовавшего литургического и крещального исповедания. Азимов также почти не различает догмат, дисциплину и политическое применение догмата. В результате арианский спор кажется бессмысленной борьбой из-за терминологии, хотя за ним стояло понимание Бога, Христа и спасения. Недостаточно раскрыты богословие мученичества, евхаристическая жизнь общин, развитие канона Писания, христианская благотворительность и интеллектуальное содержание трудов отцов. Августин, чья «О граде Божием» является одним из главных христианских ответов на падение Рима, практически отсутствует как интерпретатор эпохи. Для книги, рассматривающей переход от античности к христианскому миру, это существенный пробел.

Наибольшую пользу труд принесет читателю, которому нужна цельная и легко удерживаемая карта римской имперской истории. Мирянин получит ясную хронологию и увидит, что новозаветные и патристические события происходили внутри конкретной политической реальности. Студент богословия сможет использовать книгу как предварительное чтение перед специальными курсами по истории древней Церкви, но должен сопоставлять ее выводы с трудами по Новому Завету, патристике и истории догмата. Пастырю она поможет объяснять общине фон раннехристианской миссии, природу гонений, значение Константиновой эпохи и причины усиления епископского служения. Преподавателю или руководителю богословского клуба книга даст материал для дискуссий о взаимоотношениях Церкви и империи, о допустимых формах культурной адаптации, о границах государственного участия в догматических конфликтах и о том, может ли христианская эсхатология укреплять общественную ответственность. Специалист по истории Церкви вряд ли найдет здесь новые факты или современную историографическую дискуссию, но может использовать труд как показательный пример светского популярного нарратива, в котором религия признается огромной исторической силой, оставаясь необъяснимой в ее собственных категориях.

Итоговая оценка книги должна поэтому быть двойственной, но не неопределенной. Как популярная история Римской империи она заслуживает высокой оценки за масштаб, композицию, ясность, чувство причинности и способность связывать политическую историю с культурой и религией. Азимов показывает, что падение Рима было не мгновенным событием, а длительным преобразованием, в котором старые институты разрушались, передавали функции новым сообществам и продолжали жить в иных формах. Как богословское истолкование происхождения и развития христианства книга значительно слабее: ее рационалистическая модель редуцирует откровение к социологии, догмат к политике, литургию к адаптации, а эсхатологию к бегству от истории. Но именно это ограничение делает труд плодотворным для зрелого богословского чтения. Он заставляет различать исторические условия распространения веры и саму тайну веры, внешние механизмы церковного роста и внутреннюю истину Евангелия, имперскую поддержку ортодоксии и духовный авторитет соборного свидетельства. Читая Азимова критически, можно яснее увидеть, что Церковь действительно воспользовалась дорогами, языками, правом и административными формами Рима, но ее жизненная сила не исчерпывалась ни одной из этих причин. Империя дала христианству пространство, однако не создала его содержание; императоры созывали соборы, но не производили истину; падение западного престола разрушило политический центр, но не уничтожило общину, уже научившуюся мыслить себя вселенской. Поэтому книга остается ценным введением в историю мира, внутри которого формировалось древнее христианство, при условии, что читатель будет воспринимать ее не как последнее слово церковной историографии, а как ясный, увлекательный и спорный светский рассказ, требующий богословского дополнения и местами принципиального возражения.