Бабинов - Религия в условиях современного глобализационного процесса

Монография Юрия Александровича Бабинова «Религия в условиях современного глобализационного процесса», выпущенная московскими издательствами «Вузовский учебник» и ИНФРА-М в серии «Научная книга», представляет собой масштабную попытку осмыслить религию не как пассивный остаток традиционного общества, постепенно исчезающий под давлением модернизации, а как самостоятельную и деятельную силу глобального мира. Библиографическое оформление издания требует небольшого пояснения: на титульном листе указан 2024 год, тогда как в выходных данных стоит знак авторского права 2015 года, а значительная часть статистических материалов, прогнозов и политико-религиозных примеров относится преимущественно к первым полутора десятилетиям XXI века. Поэтому труд правильнее воспринимать как переиздание сформировавшегося ранее исследования, отражающего интеллектуальную и общественно-политическую атмосферу постбиполярной эпохи, времени ускоренного роста транснациональных корпораций, информационной революции, международного терроризма, финансово-экономического кризиса, массовой миграции и заметного возвращения религии в публичное пространство. Автор работает на пересечении философии глобализации, социологии религии, политологии, культурологии и истории конфессий, причем собственно догматическое богословие входит в его поле зрения преимущественно через социальные доктрины религиозных организаций и публичные высказывания их руководителей.

Главная проблема, которую стремится разрешить Бабинов, заключается в очевидном несоответствии между огромным общественным значением религии и сравнительно слабой разработанностью религиозного измерения глобализации. Экономические, технологические, политические и информационные последствия всемирной интеграции изучены значительно лучше, тогда как религия нередко рассматривается либо как архаический фактор, который должен постепенно утратить влияние, либо как источник фундаментализма и конфликтов. Автор отказывается от обеих редукций. Для него религия одновременно сохраняет традицию, формирует коллективную идентичность, компенсирует одиночество и социальную незащищенность, поддерживает благотворительность и миротворчество, но вместе с тем способна усиливать сегрегацию, легитимировать политическое противостояние и порождать радикальные формы реакции на модернизацию. Основной тезис книги формулируется в ее заключении предельно ясно: «Глобализация представляет собой закономерный и неизбежный процесс интеграции человечества», но интеграция эта неравномерна, противоречива и не гарантирует ни нравственного прогресса, ни справедливого распределения ее результатов. Отсюда метод автора: сначала он реконструирует понятие и историю глобализации, затем последовательно показывает реакции отдельных религиозных традиций, после чего рассматривает миграцию как среду практического испытания религиозной идентичности и завершает исследование анализом межрелигиозного диалога.

Первая глава выполняет концептуально-методологическую функцию. В разделе о сущности феномена глобализации Бабинов собирает широкий спектр определений, предложенных Рональдом Робертсоном, Энтони Гидденсом, Ульрихом Беком, Мануэлем Кастельсом, Иммануилом Валлерстайном, Кенъити Омаэ, Томасом Фридманом, Хосе Казановой, российскими философами и политологами. Глобализация предстает то как «сжатие» мира и осознание его целостности, то как формирование мировой экономики, то как продолжение модерна, то как расширенная вестернизация, то как идеологическое прикрытие господства финансовых и политических центров. Автор справедливо показывает, что противоречивость этих определений вызвана не только идеологическими предпочтениями исследователей, но и многомерностью самого явления. Его собственная позиция соединяет объективистский и критический подходы. Глобализация объективна, поскольку опирается на технологический прогресс, международное разделение труда, миграцию, информационные сети и транснациональное производство; однако конкретная форма ее реализации зависит от политической воли, экономических интересов и неравенства сил. Поэтому Бабинов различает глобализацию как историческую тенденцию к возрастающей взаимозависимости и глобализм как идеологию, способную использовать эту тенденцию для оправдания гегемонии сильнейших государств и корпораций.

Сильной стороной начального анализа является внимание к двойственности взаимозависимости. Связи между странами делают доступными знания, технологии и культурные достижения, но одновременно создают взаимоуязвимость: финансовый кризис, вооруженный конфликт, экологическая катастрофа или информационная манипуляция в одном регионе быстро отражаются на жизни других обществ. Автор подробно рассматривает транснациональные корпорации, международное производство, новые коммуникационные технологии, ослабление части функций национального государства и формирование надгосударственных институтов. Вместе с тем он постоянно возвращает экономический анализ к антропологическому и нравственному вопросу. Если глобализация определяется прежде всего выгодой и материальным благополучием, то человек рискует превратиться из цели общественного развития в ресурс мировой хозяйственной системы. Унификация культур, распространение потребительской модели, вытеснение гуманитарного образования и подчинение социальной жизни рыночным критериям оцениваются как процессы дегуманизации. Именно здесь закладывается богословски значимая предпосылка всей книги: религиозные традиции вступают в глобальный процесс не только потому, что защищают свое институциональное существование, но и потому, что обладают представлением о человеке, которое не исчерпывается его статусом производителя, потребителя или носителя индивидуальных прав.

Второй раздел первой главы посвящен происхождению и историческим этапам глобализации. Автор отвергает представление о ней как о событии, внезапно начавшемся в конце XX века. Он обращается к первобытной социальной интеграции, античным государствам, Римской империи, торговым путям, религиозным универсалиям, колониальным империям, Великим географическим открытиям, промышленной революции и развитию международных организаций. Сопоставляются периодизации Манфреда Стегера, Фернана Броделя, Рональда Робертсона и ряда российских исследователей. Бабинов предостерегает как от чрезмерно широкого толкования, при котором любое взаимодействие древних обществ объявляется глобализацией, так и от узкого подхода, связывающего ее исключительно с компьютерами, финансовыми рынками и транснациональными корпорациями. Качественный перелом он относит к последней трети XX века, когда технологические, информационные, экономические и политические процессы соединились в единую систему. Эта часть исследования полезна тем, что лишает глобализацию ореола абсолютной новизны, но не растворяет современную ситуацию в прошлом. История демонстрирует повторяющиеся стремления к универсализации, однако скорость, плотность и техническая мощь нынешних связей придают им беспрецедентный характер.

Вторая глава составляет содержательный центр монографии. Ее первый раздел рассматривает общую динамику религиозной жизни. Бабинов начинает с принципиального утверждения: индустриальная и информационная цивилизация создается человечеством, большинство которого продолжает относить себя к той или иной религии. Следовательно, религиозный фактор нельзя исключить из анализа международных отношений, миграции, культурной политики и социальных конфликтов. Религия действует как интегрирующая сила, обеспечивающая моральную солидарность, чувство принадлежности и общность ценностей, но может становиться и средством противопоставления «своих» и «чужих». Глобализация не просто объединяет религии, но одновременно регионализирует и дифференцирует их. Между конфессиями усиливается конкуренция, а привычная связь между территорией, этносом и вероисповеданием ослабевает. Возникает то, что автор называет «религиозным глобал-маркетом»: человек получает возможность выбирать религиозную принадлежность подобно другим элементам индивидуальной идентичности, а религиозные организации вынуждены осваивать методы публичной коммуникации, рекламы, медиа и сетевого взаимодействия.

Особенно содержательным является рассуждение о секуляризации. Автор излагает классическую концепцию освобождения общественных институтов от церковного контроля, но одновременно показывает ограниченность тезиса о неизбежном исчезновении религии. Уменьшение влияния традиционных церквей может сопровождаться не атеизацией, а трансформацией веры: индивидуализацией религиозного выбора, коммерциализацией духовных практик, синкретизмом, формальной религиозностью и возникновением новых движений. Однако Бабинов относится к этой индивидуализации критически. Когда человек выбирает лишь удобные элементы вероучения и приспосабливает религию к собственным потребностям, вера перестает быть источником нормативного требования и превращается в предмет потребления. Такое наблюдение богословски значимо, поскольку раскрывает различие между религией как послушанием трансцендентной истине и религиозностью как средством психологического комфорта. В то же время автор признает, что глобальные коммуникации дают религиям новые возможности для миссии, благотворительности, просвещения и координации международных инициатив.

Фундаментализм анализируется как специфически современная, а не просто архаическая реакция. Он возникает там, где быстро меняющийся социальный мир сталкивается с консервативным религиозным сознанием, а секулярная культура воспринимается как угроза сакральному порядку. Бабинов не ограничивает фундаментализм исламом и обнаруживает его аналоги в христианстве, иудаизме, индуизме, буддизме, национализме и этнических движениях. Особенно точна формула: «фундаментализм заключается не в том, во что верит человек, но в том, как он верит в это и как он относится к другим людям, верующим иначе». Тем самым проводится важное различие между верностью догмату и тоталитарной формой религиозного сознания. Фундаменталист не просто хранит предание, а упрощает его, создает жесткую границу между избранными и врагами, политизирует священное и стремится переустроить общество средствами современной техники и массовой коммуникации. Автор, однако, не отрицает, что защита догматической и нравственной определенности необходима для сохранения идентичности церкви; опасность начинается тогда, когда охрана истины подменяется отказом от диалога и сакрализацией насилия.

В разделе о буддизме показано превращение древней азиатской традиции в глобальный интеллектуально-духовный ресурс. Автор прослеживает распространение буддийской философии на Западе, интерес к ней европейских мыслителей, появление эмигрантских общин, центров медитации, западных неофитов и новых институциональных форм. Глобализация заставляет буддизм выходить за пределы национальных культур и взаимодействовать с логикой свободного религиозного выбора. Возникают систематическое миссионерство, благотворительность и «социально ангажированный буддизм», прежде не имевшие столь заметного значения. Одновременно учение подвергается упрощению и психологизации: из его догматического и ритуального содержания извлекаются медитация, терапевтические техники и идеи внутренней гармонии, пригодные для секулярного потребителя. Бабинов рассматривает также АУМ Синрикё, Сока Гаккай, Фалуньгун, китайскую модель государственного контроля, социальную активность монахов в Таиланде и изоляционистскую политику Мьянмы. Итоговая характеристика буддизма как «мягкой альтернативы» глобализму убедительна: буддийская духовность способна критиковать материализм и потребительство, но именно благодаря своей гибкости легко включается в мировой рынок идей и сама становится частью глобальной культуры.

Католический ответ на глобализацию раскрывается прежде всего через развитое социальное учение Римско-католической церкви. Автор обращается к энцикликам Бенедикта XVI, особенно к Caritas in veritate, в которой глобальная экономика оценивается одновременно как источник новых возможностей и как система, порождающая неравенство, экологические угрозы, сокращение социальной защиты и кризис доверия. Бабинов подчеркивает, что католицизм не отвергает рынок как таковой, но требует подчинить его достоинству личности, общему благу, солидарности и ответственности. Выгода допустима как средство, но разрушительна как высшая цель. Католическая церковь, по выразительной формулировке автора, «может и должна подтолкнуть глобализацию к гуманизму и солидарности». Рассматриваются также идеи реформирования международных организаций, создания действенных механизмов глобального управления, защиты труда, помощи бедным странам, сохранения окружающей среды и этического регулирования финансовой системы. Значительное место отведено инкультурации: католическая миссия стремится не просто экспортировать западную форму христианства, а воплощать Евангелие в языке и символах местных культур. В понтификате Франциска автор видит продолжение критики экономики исключения, культа денег и социального равнодушия.

Православие предстает перед двойным вызовом. С одной стороны, его экклезиологическая структура представляет собой общение самостоятельных поместных церквей, объединенных вероучением и таинствами, но не обладающих единым административным центром. С другой стороны, глобальные процессы требуют согласованного ответа на вопросы культуры, технологии, секуляризации, прав человека и международной политики. Бабинов противопоставляет две позиции: фундаменталистско-эсхатологическую, видящую в глобализации преддверие мирового царства антихриста, и официальную прагматическую, признающую объективность всемирной интеграции, но критикующую ее бездуховные и унифицирующие формы. В «Основах социальной концепции Русской православной церкви» автор обнаруживает стремление соединить защиту культурной идентичности с требованием справедливого мироустройства. Особенно характерно сравнение бездуховной универсализации с построением «Вавилонской башни». Вместе с тем православная традиция не просто отвергает глобальное единство: ее собственное понятие вселенскости позволяет поставить вопрос о таком единстве, которое не уничтожает соборность, свободу и культурное многообразие.

Раздел о православии ценен тем, что выводит разговор за пределы апокалиптической полемики вокруг цифровых технологий. Автор показывает международные приходы, диаспоры, миссионерскую деятельность, межрелигиозные форумы и постепенное возникновение французских, английских, немецких и американских форм православной жизни. Глобализация, следовательно, не только угрожает православию, но и открывает возможность заново осознать его наднациональный характер. Однако перед Русской православной церковью, по мысли Бабинова, остается трудный вопрос: в каком именно пространстве она будет определять себя — национально-историческом, цивилизационном или собственно богословском. Эта постановка вопроса принципиальна. Если православие ограничивает себя функцией хранителя определенной национальной культуры, оно рискует утратить вселенское измерение. Если же оно без критики принимает универсалистский язык глобального мира, то может растворить догматическую и аскетическую идентичность в общей риторике духовных ценностей.

Протестантизм представлен как один из наиболее активных религиозных участников глобализации. Его децентрализованность, мобильность, миссионерская направленность, способность быстро осваивать медиа и создавать транснациональные сети делают его особенно приспособленным к открытому религиозному рынку. Автор рассматривает рост протестантских церквей в Южной Корее, Азии, Латинской Америке и постсоветском пространстве, их взаимодействие с демократической культурой, рыночной экономикой, благотворительностью и гражданской активностью. Протестантская община становится средой, в которой человек учится личной ответственности, инициативе, дисциплине и пониманию труда как призвания. В переходных обществах эта этика способствует формированию экономически активной личности. В то же время Бабинов указывает на риск превращения веры в технологию успеха. Сложные богословские, литургические и аскетические традиции могут упрощаться до набора практически применимых принципов, а миссия — сближаться с маркетингом и культурной экспансией. Для автора остается открытым вопрос, способна ли молодая протестантская культура в новых регионах создать глубокую философию, богословие, искусство и духовную практику, а не только эффективные организационные структуры.

Ислам анализируется как религия, обладающая значительным адаптационным потенциалом благодаря отсутствию единого жесткого центра, тесной связи религиозного и общественного и способности формировать наднациональную общность. Под воздействием глобализации исламский мир перестает быть исключительно географическим понятием и становится экстерриториальной системой государств, диаспор, мечетей, просветительских центров, медиа и общественных организаций. Автор обращает внимание на формирование нового поколения образованных мусульман, знакомых с западной культурой, но стремящихся критически переосмыслить ее с позиций ислама. Наряду с традиционализмом и фундаментализмом рассматривается модернистская линия, пытающаяся обосновать демократию, общественное участие и правовую реформу средствами исламской мысли, включая возобновление иджтихада. Особенно интересно наблюдение о различной логике адаптации: в экономике мусульманские общества вынуждены учитывать мировые стандарты, тогда как в культурной и нравственной сфере допускают заимствование только в границах шариата. Экономическая безопасность толкает к прагматизму, культурная безопасность — к охране традиции.

При этом исламская глава демонстрирует и внутреннюю напряженность авторского подхода. С одной стороны, Бабинов справедливо критикует отождествление ислама с терроризмом и подчеркивает разнообразие мусульманских обществ. С другой стороны, его повествование иногда слишком быстро переходит от анализа исламского возрождения к проблемам фундаментализма, диаспорных анклавов и политической конфронтации. Итог автора все же не сводится к алармизму. Он полагает, что спор о глобализации должен перейти из области взаимных обвинений в область практического поиска моделей сосуществования Запада и исламского мира. Глобализация усиливает ислам, дает ему транснациональные средства коммуникации и политической мобилизации, но одновременно требует от мусульманских мыслителей ясного ответа на вопросы о свободе, праве, религиозном плюрализме и пределах культурной адаптации. Поэтому решающее значение приобретает не абстрактная «востребованность ислама», а то, какие политические и богословские формы примет его общественная активность.

Третья глава переносит исследование из области общих конфессиональных моделей в конкретное пространство миграции. В первом разделе миграция трактуется как один из наиболее наглядных показателей глобализации. Автор прослеживает ее исторические формы, причины и современную специфику, уделяя особое внимание трудовой миграции, неравенству между странами, демографическим диспропорциям, старению населения развитых обществ, денежным переводам и «утечке мозгов». Миграция способна поддерживать экономику стран назначения и смягчать бедность в странах происхождения, но сопровождается теневой занятостью, эксплуатацией, нелегальным статусом, националистической реакцией и конфликтом между рыночной потребностью в рабочей силе и нравственным требованием защищать человеческое достоинство. Именно это противоречие выводит экономический вопрос на богословско-антропологический уровень. Мигрант не может рассматриваться только как перемещаемый трудовой ресурс: он остается носителем культуры, веры, семейных связей и неотъемлемых прав. Современную ситуацию автор сравнивает с новым «великим переселением народов» и называет XXI век «веком глобальной миграции».

Второй раздел третьей главы раскрывает религию как механизм социально-психологической адаптации. Храм, мечеть или синагога становятся для мигранта пространством, где восстанавливаются чувство дома, доверие, привычный язык, общение и смысл жизни. Религиозная община выполняет компенсаторную, коммуникативную, идентификационную, психотерапевтическую и благотворительную функции. Она помогает найти работу, получить юридическую помощь, сохранить семейные и нравственные ориентиры. В то же время та же община способна стать средством изоляции, если интегрирует единоверцев через противопоставление окружающему обществу. На примерах мусульманских мигрантов во Франции и Германии автор показывает различия между образованными и социально успешными слоями, ориентированными на интеграцию, и маргинализированными группами, зависимыми от закрытой общинной среды. Религия здесь не обладает заранее заданным положительным или отрицательным действием; ее роль определяется экономическим положением мигрантов, государственной политикой, качеством образования, деятельностью религиозных лидеров и готовностью принимающего общества к справедливому взаимодействию. Отсюда практический вывод о необходимости конфессиональной грамотности, воспитания терпимости и включения религиозных организаций в миграционную политику без превращения их в инструменты сегрегации.

Четвертая глава посвящена межрелигиозному диалогу как характерной черте современной эпохи и как главному практическому ответу на противоречия глобализации. После распада биполярной системы идеологическое противостояние не исчезло, а переместилось в область культурных, этнических и религиозных идентичностей. Современные средства разрушения делают агрессию особенно опасной, а массовая миграция заставляет людей разных верований жить рядом без исторически сложившегося опыта совместного существования. Бабинов не сводит диалог к дипломатической вежливости или попытке создать единую синкретическую религию. Он настаивает на равенстве сторон, искренности, готовности слушать и сохранении верности собственной традиции. «Основная задача диалога состоит не в том, чтобы обратить в свою веру, а чтобы лучше узнать другую сторону и преодолеть непонимание», — пишет он, точно определяя границу между диалогом и прозелитизмом.

Автор описывает углубление диалога от взаимного знакомства к способности увидеть ценность опыта другого и затем к открытию новых горизонтов понимания, которые прежде не были доступны ни одной стороне. При этом заимствование не должно механически присоединяться к вероучению: оно должно быть осмыслено внутри собственной традиции, без утраты ее целостности. Христианин может оценить буддийскую медитативную дисциплину, буддист — христианское внимание к социальной справедливости, а иудеи, христиане и мусульмане — обнаружить общие элементы авраамического наследия. Однако диалог требует самокритики и институциональной организации. Автор рассматривает христианско-мусульманские форумы, дни открытых мечетей, локальные инициативы, международные религиозные встречи и работу специализированных межкультурных центров. Особое значение придается переходу от встреч высших иерархов к повседневному сотрудничеству общин, поскольку именно низовой уровень способен разрушать стереотипы, снижать исламофобию и помогать интеграции мигрантов. Вместе с тем богословский диалог осложняется эксклюзивными притязаниями монотеистических религий, политизацией веры и недостаточной вовлеченностью молодежи и рядовых верующих.

Заключение книги систематизирует выявленные процессы. Глобализация изменяет религиозные организации, их доктринальные акценты, ритуалы, практики и состав последователей. Религия становится детерриториальной и транснациональной, а традиционная связь между конфессией, народом и государством ослабевает. Возникают сетевые религии, состоящие из относительно автономных общин с подвижной системой авторитета; наиболее яркими примерами автор считает харизматические протестантские движения и некоторые буддийские и индуистские организации. Одновременно с гомогенизацией усиливается противоположная тенденция — возрождение локальных традиций и «религиозный антиглобализм». Реакция церквей оказывается избирательной: они принимают коммуникационные и миссионерские возможности глобализации, но сопротивляются секуляризации, потребительству, культурной унификации и ослаблению традиционных общностей. Важнейший итог автора состоит в том, что позиция религиозных организаций не сводится к антиглобализму. В действительности это борьба за сохранение предания, общественного влияния и права религиозной антропологии участвовать в определении будущего человечества.

Наибольшую пользу монография может принести студентам и аспирантам, изучающим религиоведение, философию, социологию, политологию и международные отношения. Она дает развернутую карту понятий, имен, подходов и конфессиональных реакций, позволяя увидеть связь между экономикой, культурой, миграцией и религией. Для пастырей и церковных социальных работников особенно ценны главы о миграции, индивидуализации веры, массовой культуре и межрелигиозном диалоге: они помогают понять, почему современный верующий часто соединяет элементы разных мировоззрений, почему мигрантская община одновременно поддерживает человека и затрудняет его интеграцию, почему цифровая миссия не является нейтральным переносом старых форм в новую среду. Специалистам по истории церкви труд полезен меньше как архивное исследование и больше как документ определенного этапа постсоветского осмысления глобализации. Миряне, ищущие интеллектуальный ответ на вопрос о месте веры в современности, найдут здесь убедительное опровержение представления, будто модернизация неизбежно устраняет религию. Однако читателю, ожидающему систематического богословского трактата, следует учитывать преимущественно социологический характер книги.

Главным достоинством труда является широта замысла. Автор движется от общих теорий к конфессиональной конкретике, а затем к миграции и диалогу, то есть от структуры глобального мира к практическому опыту человека. Он последовательно избегает одномерных оценок. Глобализация у него не является ни демоническим заговором, ни автоматическим путем к прогрессу; религия — ни исключительно миротворческой силой, ни неизбежным источником насилия; секуляризация — ни окончательной смертью веры, ни простой иллюзией. Особенно убедительно показано, что те же процессы могут иметь противоположные последствия. Детерриториализация облегчает миссию и разрушает историческую идентичность; религиозная община помогает мигранту и одновременно изолирует его; новые медиа распространяют богословское знание и радикальную пропаганду; защита традиции сохраняет веру и может превращаться в фундаментализм. Такая диалектическая перспектива делает книгу содержательно полезной и предохраняет от лозунгового мышления.

Другим достоинством является включение официальных церковных документов и социальных доктрин. Энциклики римских пап, «Основы социальной концепции Русской православной церкви», заявления протестантских объединений и размышления мусульманских авторов позволяют увидеть, что религиозные организации не только реагируют на события, но и создают собственный язык описания экономики, политики и культуры. Автор показывает, как богословские категории общего блага, достоинства, греха, солидарности, общины и ответственности переводятся в социальную проблематику. Особенно ценно его внимание к тому, что экономический кризис имеет нравственное измерение, а культура потребления формирует антропологию, фактически конкурирующую с религиозным пониманием человека. Тем самым книга ставит перед богословием важный вопрос: способна ли церковь не только осуждать отдельные пороки глобального порядка, но и предложить целостное учение о человеческом достоинстве, труде, собственности, общении и границах технологической власти.

Вместе с тем монография имеет заметные ограничения. Прежде всего, ее эмпирическая база к моменту издания под названием 2024 года выглядит существенно устаревшей. В тексте сохраняются данные конца 1990-х и начала 2000-х годов, прогнозы «к 2015 году», оценки конфессиональной численности и миграционных потоков, которые нуждаются в обновлении. Практически не осмыслены пандемийная цифровизация богослужения, массовое развитие онлайн-общин, алгоритмическое устройство социальных сетей, новые формы религиозной поляризации и крупные волны вынужденной миграции первой половины 2020-х годов. Это не отменяет концептуальной ценности исследования, но ограничивает его использование как справочника о текущем состоянии религии. Библиографическая и редакционная история издания должна была быть обозначена издателем яснее: читатель вправе понимать, имеет ли дело с переработанной монографией или с переизданием прежнего текста.

Методологически книга нередко остается энциклопедической компиляцией. Автор приводит множество определений, статистических данных, исторических примеров и позиций исследователей, но не всегда формулирует критерии, позволяющие проверить собственные выводы. Понятия глобализации, глобализма, модернизации, вестернизации, секуляризации и культурной унификации временами сближаются настолько, что границы между ними становятся неясными. Также недостаточно последовательно различаются религиозный консерватизм, фундаментализм, политический радикализм, экстремизм и терроризм. Между этими явлениями возможны связи, но они не тождественны. Богословская верность догмату может сочетаться с уважением к свободе другого, тогда как политический экстремизм способен использовать весьма поверхностную религиозную риторику. Более строгая типология позволила бы автору избежать впечатления, будто интенсивная религиозная идентичность сама по себе содержит потенциал насилия.

Сравнительный охват конфессий также не вполне соответствует глобальному масштабу заглавия. Подробно рассматриваются буддизм, католицизм, православие, протестантизм и ислам, но почти отсутствуют самостоятельные разделы об иудаизме, индуизме, сикхизме, традиционных китайских религиях, африканских религиозных системах и коренных духовных традициях. Даже внутри христианства конфессиональные главы построены несимметрично: католицизм анализируется через социальное учение понтификов, православие — преимущественно через российский контекст и споры о глобализме, протестантизм — через миссию, рынок и демократическую культуру. Это дает яркие портреты, но затрудняет строгое сопоставление. Для полноценной сравнительной модели следовало бы применить к каждой традиции одинаковый набор вопросов: антропология, отношение к государству, экономическая этика, миссия, миграция, цифровые технологии, религиозная свобода и богословие диалога.

С догматической точки зрения наиболее серьезный пробел обнаруживается в главе о межрелигиозном диалоге. Автор убедительно описывает его социальную необходимость, но лишь кратко касается богословских границ. Не получает развернутого рассмотрения вопрос о том, как христианское исповедание уникальности Христа, учение о Троице, откровении, спасении и миссии соотносятся с требованием признавать ценность иной традиции. Не различаются достаточно ясно диалог ради мирного сосуществования, сотрудничество в общественных делах, сравнительное богословие и собственно разговор об истине. Поэтому благородная идея взаимного обогащения иногда приближается к формулировкам, которые могут быть истолкованы релятивистски. Для христианского богословия самокритика и внимательное слушание другого необходимы, но они не означают, что религиозные утверждения просто дополняют друг друга. Диалог становится богословски зрелым лишь тогда, когда соединяет любовь к собеседнику, интеллектуальную честность и ясное свидетельство о собственной вере.

Наконец, некоторые социальные характеристики мигрантов и религиозных общин сформулированы чрезмерно обобщенно. Описание мусульманской молодежи, общинного давления, культурной несовместимости или европейских «анклавов» временами воспроизводит те стереотипы, которые сама книга призывает преодолевать. Здесь требовались бы более разнообразные эмпирические данные, голоса самих мигрантов, различение поколений, классов, этнических групп и национальных моделей интеграции. Сходным образом отдельные геополитически окрашенные примеры, в том числе нормативное представление определенных регионов как образцов межрелигиозного согласия, нуждаются в сопоставлении с альтернативными оценками. Академическая убедительность особенно важна там, где религиозный анализ соприкасается с политическим конфликтом: иначе исследователь рискует неосознанно принять риторику одного из участников за нейтральное описание.

Несмотря на эти недостатки, книга Бабинова остается значительным религиоведческим исследованием, ценность которого состоит не столько в актуальности всех статистических сведений, сколько в постановке фундаментального вопроса о судьбе религии в мире возрастающей взаимозависимости. Автор убедительно показывает, что глобализация не уничтожает веру, а перестраивает условия ее существования. Она ослабляет территориальные и этнические границы, усиливает миссионерскую конкуренцию, способствует индивидуальному выбору, создает сетевые общины, провоцирует фундаменталистские реакции и одновременно делает межрелигиозное сотрудничество жизненно необходимым. Религия же отвечает не единым образом: она сопротивляется, приспосабливается, использует новые возможности, защищает традицию, вступает в политические союзы, осуществляет благотворительность и ищет язык свидетельства в секулярном обществе. В этом смысле монография побуждает церковь отказаться как от панического изоляционизма, так и от некритического восхищения глобальным миром. Ее подлинная задача заключается в том, чтобы различать духовный смысл происходящего, защищать достоинство личности, сохранять верность истине и одновременно учиться ответственному присутствию среди людей иных культур и убеждений. Именно такое соединение исповедальной определенности, социального служения и открытости к диалогу составляет наиболее плодотворный богословский вывод из прочитанного труда.