Бабкин - Священство и Царство

Монография Михаила Анатольевича Бабкина «Священство и Царство (Россия, начало XX в. — 1918 г.)», представленная во втором, исправленном и дополненном издании 2021 года, принадлежит к числу тех исследований, которые невозможно воспринимать как нейтральное прибавление новых фактов к уже сложившейся картине прошлого. Это книга-проблема и одновременно книга-вызов: она пересматривает устойчивое представление о Русской православной церкви как безусловной опоре самодержавия вплоть до его падения и предлагает увидеть в действиях высшего духовенства не только вынужденное приспособление к Февральской революции, но и долговременное стремление освободить церковную иерархию от верховенства православного императора. Историческим фоном труда служит кризис синодального строя, особенно обострившийся после революции 1905 года, нарастание требований церковного самоуправления, Первая мировая война, крушение монархии, краткий опыт Временного правительства, восстановление патриаршества и первые столкновения Церкви с советской властью. Богословский же фон гораздо шире: он восходит к византийскому вопросу о соотношении императорской и архиерейской властей, к русской рецепции идеи симфонии, к сакральному значению царского помазания и к спору о том, является ли православный государь внешним покровителем церковного организма или его особым харизматическим членом.

Сам Бабкин формулирует предмет исследования предельно резко: «Основной вопрос этой проблемы — что выше и главнее: царская или церковно-иерархическая власть?» В этой постановке уже заключена и сила, и риск всей книги. Сила состоит в том, что автор не растворяет церковно-государственные отношения в административной истории, а стремится выявить скрытую богословскую логику событий, увидеть за постановлениями, присягами, титулами и богослужебными формулами борьбу двух представлений о земном носителе священной власти. Риск заключается в том, что понятия «священство» и «царство» легко превращаются у него в почти самостоятельные надисторические силы, тогда как реальные участники событий руководствовались чрезвычайно различными мотивами: каноническими, пастырскими, политическими, корпоративными, социальными и просто ситуативными. Тем не менее именно эта напряженная концептуальная рамка делает книгу цельной. Основным методом Бабкина становится соединение архивного источниковедения, истории церковного права, литургики, политической истории и семиотического анализа. Он читает богослужебный текст не только как молитву, но и как свидетельство церковной экклезиологии; изменение присяги — не только как юридическую редакцию, но и как перераспределение лояльности; перемену титулования — не как стилистическую мелочь, а как показатель меняющейся иерархии харизм.

История возникновения исследования, изложенная автором во вводных разделах, важна для понимания его позиции. Отправной точкой стал обнаруженный им разрыв между дореволюционными и позднейшими редакциями тропаря великомученику Георгию Победоносцу, где исчезло именование святого «царей поборником», а затем — дореволюционные «Служебники» с проскомидийной схемой, на которой отсутствовала частица, вынимаемая за императора. Изучение «Церковных ведомостей» за 1917 год и проверка опубликованных там определений по подлинным журналам Святейшего синода убедили Бабкина, что политико-литургический перелом нельзя объяснить только большевистским давлением. Автор откровенно сообщает и о более глубоком внутреннем конфликте: документы, по его убеждению, свидетельствовали о революционной роли членов Синода, тогда как многие из них позднее были канонизированы. Он сознательно выбирает исторический документ, а не церковно-иерархическую апологию. Такая честность методологически полезна, поскольку читатель сразу видит не только исследовательский вопрос, но и нравственную предпосылку автора: участие в революции против православного государя он заранее считает несовместимым с «делами святости». Поэтому труд Бабкина следует читать одновременно как масштабную историческую реконструкцию и как конфессионально окрашенный суд над церковной иерархией революционной эпохи.

Первая глава создает необходимый институциональный и богословский фундамент. Бабкин начинает с панорамы Русской церкви начала XX века, показывая ее не умирающим учреждением, а огромным и продолжающим расти организмом. Он приводит сведения о десятках епархий и викариатств, десятках тысяч храмов, более чем ста тысячах представителей духовенства, многочисленных монастырях, духовных школах и академиях. При этом внешний рост не заслоняет внутреннего кризиса: автор отмечает снижение общественного авторитета духовенства, формализм части приходской жизни, отчуждение образованных слоев, материальную зависимость приходов и общее недовольство синодальной системой. Для его аргумента особенно важно, что Церковь обладала широкой сетью влияния и потому не может быть представлена безвольной жертвой политических обстоятельств. Она располагала кафедрой, печатью, приходом, церковной школой, крестным ходом и публичным посланием как средствами формирования общественного сознания; следовательно, вопрос о том, как эти средства были или не были употреблены в защиту монархии, становится центральным.

Затем автор обращается к полномочиям византийских василевсов и к их русскому наследованию. Император предстает в его интерпретации не просто светским правителем, охраняющим внешние границы Церкви, но носителем особого церковного служения: созывателем соборов, хранителем православия, участником церковного законодательства и человеком, чье помазание придает власти харизматический характер. Бабкин тщательно собирает данные о месте императора в богослужении, о его участии в алтарной жизни, о византийской и русской коронационной обрядности, о формулах церковного права. Эта часть книги важна, потому что без нее последующее удаление царских имен из молитвословий выглядело бы лишь политической адаптацией. В авторской логике оно приобретает значение экклезиологического акта: если православный государь является особым членом церковного тела, то исключение его из литургической памяти означает не просто смену адресата лояльности, а перестройку самого представления о Церкви.

Рассматривая 1905–1916 годы, Бабкин анализирует отзывы епархиальных архиереев о церковной реформе, материалы Предсоборного присутствия и Предсоборного совещания, дискуссии о патриаршестве и расширении власти епископата. Он показывает, что значительная часть иерархии воспринимала синодальный строй как унизительную зависимость от государства и связывала церковное возрождение с освобождением от обер-прокурорского контроля. Автор, однако, идет дальше очевидного тезиса о стремлении к канонической самостоятельности: он видит здесь постепенное оформление корпоративного проекта, в котором епископат добивается не только свободы от бюрократии, но и устранения императора как «харизматического конкурента». В этом же контексте исследуются неясные воззрения архиереев на миропомазание государя. Отсутствие единого ответа на вопрос, является ли царское помазание таинством или особым священнодействием, трактуется как признак богословской эрозии монархической идеи.

Последующие разделы первой главы соединяют события Первой российской революции с анализом богослужебных и присяжных текстов. Бабкин показывает, что в 1905 году Святейший синод не создал последовательной программы защиты монархического строя, а обращения монархистов к высшей церковной власти часто оставались без действенного ответа. Одновременно он прослеживает увеличение архиерейских титулований и учащение поминовений епархиальных преосвященных, сокращение императорского поминовения на проскомидии и изменение в феврале 1901 года архиерейской присяги, из которой была уменьшена верноподданническая составляющая, тогда как для членов Синода присяга была вовсе отменена. Эти факты принадлежат к наиболее оригинальному пласту книги. Автор предлагает видеть в них медленное символическое перераспределение сакрального капитала: имя царя становится менее заметным, имя архиерея — более заметным, а юридическая связь иерарха с монархом — менее обязательной. Даже читатель, не принимающий вывод о целенаправленной «десакрализации» царя, вынужден признать, что Бабкин обнаружил последовательность изменений, ранее почти не рассматривавшихся в общей истории революции.

Вторая глава составляет концептуальный центр монографии, поскольку посвящена позиции Святейшего синода в процессе падения монархии. Автор подробно восстанавливает последовательность февральско-мартовских решений, сопоставляя даты заседаний, обращения политических деятелей, акты об отречении, публикации церковной печати и новые богослужебные формулы. В его интерпретации Синод не просто признал уже совершившийся переворот, но начал взаимодействовать с революционной властью еще до окончательного юридического завершения династического кризиса, не предприняв сопоставимых усилий для поддержки престола. Особенно важны решения 6–9 марта 1917 года: прекращение поминовения царствующего дома, введение молитв о «богохранимой Державе Российской» и «благоверном Временном правительстве», а также послание, призывавшее паству довериться новой власти. Итог автор формулирует афористично: «Через несколько дней после начала Февральской революции Российская церковь перестала быть “монархической”, фактически став “республиканской”». Речь идет не о формальном провозглашении республики, которого тогда еще не существовало, а о литургическом и символическом признании внеконфессиональной власти в качестве законного объекта церковной лояльности.

Отдельно разбираются старая верноподданническая и новая гражданская присяги. Бабкин подчеркивает, что церковная власть призвала верующих присягнуть Временному правительству, не разрешив предварительно вопрос о прежней клятве государю и его наследникам. Отсюда возникает один из самых тяжелых нравственных тезисов книги — обвинение в фактическом санкционировании клятвопреступления. Автор рассматривает также изменения чинов поставления и рукоположения, из которых исчезают монархические формулы, и тем самым показывает, что революция вошла не только в публицистику, но и в воспроизводство самого церковного служения. Существенным является раздел о возможной альтернативе. Бабкин перечисляет средства, которыми располагала Церковь: всероссийское послание, публичное осуждение мятежа, крестные ходы, проповедь, церковную печать, дисциплинарные меры и прямое обращение к армии и народу. Его вывод предельно категоричен: «Альтернатива действиям… Св. синода в февральско-мартовские дни 1917 г. была. Альтернативы же монархическому пути развития России после упомянутых актов Св. синода… не стало». Это один из ключевых переходов от документированной реконструкции к контрфактической исторической оценке: наличие формальных средств сопротивления автор отождествляет с реальной возможностью изменить ход революции.

Завершает вторую главу постановка вопроса об антимонархическом заговоре с участием высшего духовенства. Бабкин формально оговаривает гипотетический характер построения, но сопоставляет настроения архиереев, их контакты с оппозиционными кругами, заинтересованность в патриаршестве и удивительную быстроту послереволюционных решений. Здесь его исследование достигает наибольшей полемической остроты и одновременно наибольшей уязвимости. Документы убедительно показывают готовность ряда иерархов воспользоваться революцией для церковного освобождения, но переход от корпоративного недовольства и политического оппортунизма к тезису о заговоре требует прямых свидетельств, которых книга не предъявляет. Особенно рискованными выглядят рассуждения о возможном иностранном влиянии и о представителях духовенства как потенциальных «агентах влияния» на основании их зарубежных связей. В результате сильнейшая часть главы — хронология официальных актов Синода — оказывается соседствующей с реконструкцией мотивов, степень доказательности которой значительно ниже.

Третья глава расширяет поле исследования от центральной церковной власти к епископату и приходскому духовенству. Бабкин собирает многочисленные архиерейские послания, решения епархиальных собраний, протоколы духовенства, материалы местной печати и свидетельства об участии священнослужителей в революционных церемониях. Картина получается неоднородной, но ее общий вектор, по мнению автора, очевиден: большинство иерархов после короткого ожидания признало новую власть, многие приветствовали освобождение Церкви от «царепапизма», а отдельные архипастыри говорили о революции языком провиденциального обновления. Исключения, сохранявшие монархическую верность, присутствуют, однако именно как исключения. Особое значение имеют призывы духовенства поддерживать Временное правительство, сохранять порядок, продолжать войну до победы и участвовать в новом гражданском строе. Бабкин спорит с определением такой позиции как «пассивной лояльности»: церковные деятели, по его мнению, не только приспосабливались, но активно делали возврат к монархии нравственно и символически невозможным.

На приходском уровне автор обнаруживает участие духовенства в советах, общественных комитетах, манифестациях, «праздниках свободы», освящении революционной символики и замене старых названий. Он анализирует демонтаж императорских портретов и гербов, изменение ономастики, проповеди о новой эпохе и применение церковно-административных санкций против духовных лиц, подозревавшихся в контрреволюционности. Особенно показательно, что церковная дисциплина, прежде служившая поддержанию верноподданнической лояльности, могла теперь обращаться против монархистов. Однако Бабкин отмечает и спад революционной активности к лету и осени 1917 года. Разочарование в правительстве, конфликты с мирянами, потеря церковно-приходских школ, материальные трудности и нарастающий антиклерикализм заставляли духовенство искать более прочный церковный центр. При этом поворот вправо не означал массового возвращения к монархизму: речь шла скорее о защите церковной автономии и корпоративных интересов.

Четвертая глава, посвященная движению от Февраля к Октябрю, наиболее ярко показывает своеобразие авторского метода. Сначала Бабкин обращается к явлению иконы Божией Матери «Державная» 2 марта 1917 года. Он критически разбирает позднейшее толкование, согласно которому Богородица как бы приняла царскую державу после отречения Николая II, и показывает, что эта интерпретация сложилась не сразу, опиралась на поздние свидетельства и нуждается в осторожной источниковедческой проверке. Для автора особенно важно, что благочестивое предание не должно подменять анализ реального церковного поведения. Затем следует обзор церковной периодики: официальные и епархиальные издания изображаются как огромная сеть, через которую революционная легитимность входила в сознание паствы. В противоположность этому помещены письма верноподданных к арестованному государю, свидетельствующие, что монархическая привязанность сохранялась среди мирян, даже когда церковные структуры уже почти не давали ей публичного языка.

Исследование молитвенной памяти Николая II после отречения приводит Бабкина к одному из самых сильных и болезненных выводов: «находившийся в заточении государь Николай II… был лишён “официальной” молитвенной поддержки церкви». Автор различает частное поминовение «раба Божия Николая» и общецерковное поминовение помазанника, которое было устранено из утвержденных формул. Затем он переходит к эсхатологическому вопросу о «взятии от среды Удерживающего» из Второго послания к Фессалоникийцам. В книге рассматривается традиция отождествления удерживающей силы с христианской империей и православным царем, а февральское устранение монархии осмысляется как событие не только политическое, но и апокалиптическое. Бабкин не превращает это толкование в формальный догмат, однако явно считает его богословски значимым. Тем самым глава соединяет источниковедческую критику церковного предания, литургическую археологию и историософию; это соединение придает книге глубину, но требует от читателя постоянного различения доказанного факта, вероятной интерпретации и конфессионального убеждения автора.

Пятая глава посвящена Поместному собору 1917–1918 годов и уже самим названием — «священство против царства» — предвосхищает оценку. Бабкин описывает созыв, структуру и состав Собора, соотношение епископов, клириков и мирян, роль Соборного совета и особое положение Совещания епископов. Собор предстает не только как величайшее событие церковного возрождения, восстановившее патриаршество после двухсотлетнего перерыва, но и как институциональный победитель в конфликте с императорской властью. Значительная часть руководителей Собора ранее входила в состав Синода, принявшего февральские решения, поэтому автор видит здесь кадровую и идейную преемственность. Он анализирует письма монархистов, требовавших обсуждения присяги, покаяния за измену государю и церковной оценки свержения царской власти. Эти обращения не стали центральной темой соборной работы, тогда как миротворческие послания к народу исходили из необратимости революции и искали источник единства уже не в престоле, а в Церкви.

Восстановление патриаршества интерпретируется Бабкиным двояко. С одной стороны, он признает его каноническое и историческое значение, необходимость единоличного духовного центра в условиях распада государства и важность избрания святителя Тихона. С другой стороны, именно в патриаршестве автор видит кульминацию перемещения харизмы от царя к первоиерарху. Разбор соборных речей, в том числе резко антипетровских высказываний о «святотатственной руке нечестивого Петра», позволяет ему утверждать, что Собор отвергал не только злоупотребления синодального строя, но и всю петербургскую модель церковно-государственных отношений. Вслед за этим анализируются изменения титулований патриарха, Синода и архиереев, новые формулы поминовения властей, а также переработка чинопоследований, в которых наказание за бунт против царской власти уступало место осуждению посягательств на Церковь и ее имущество. В авторской системе это не набор разрозненных реформ, а литургическое закрепление нового порядка: царское место освобождается, а патриаршее присутствие усиливается.

Наиболее нравственно напряжены разделы об отношении Собора и патриарха Тихона к Николаю II и его семье, о дискуссии вокруг Февральской революции и о вопросе присяг. Бабкин подчеркивает отсутствие последовательного публичного заступничества за узников и ограниченность реакции на цареубийство. Он приводит соборное выступление епископа Ефрема, признавшего: «Духовенство в массе… легко поддалось революционному психозу», и поставившего вопрос о покаянии самого духовенства. Однако обсуждение было прекращено как выходящее за рамки повестки, а тема присяги была передана в комиссионную работу и не получила окончательного разрешения. Для Бабкина это молчание является не случайностью, а свидетельством неспособности Собора судить собственное участие в революции. Вместе с тем именно здесь особенно заметно, насколько авторская оценка зависит от заранее принятого критерия: если монархия является необходимым священным элементом православного порядка, то неразрешенный вопрос о присяге неизбежно становится центральным грехом Собора; если же патриаршество и соборность понимаются как восстановление канонической нормы, акценты могут быть расставлены иначе.

Шестая глава прослеживает переход от сотрудничества или сдержанной лояльности к Временному правительству к конфликту с большевистской властью. Бабкин начинает с того, что в октябре 1917 года Церковь не выступила на защиту правительства, которое несколькими месяцами ранее именовала «благоверным» и которому призвала присягнуть. В его интерпретации универсальная формула о всякой власти «от Бога» лишила церковную проповедь возможности убедительно объяснить, почему февральское свержение царя было допустимо, а октябрьское свержение Временного правительства преступно. Затем последовательно рассматриваются декрет о земле, уничтожение сословий и титулов, национализация церковных владений, передача духовных школ Наркомпросу, введение гражданского брака и развода, роспуск Учредительного собрания и, наконец, декрет об отделении Церкви от государства и школы от Церкви. Реакция церковной власти, по наблюдению Бабкина, становится решительной прежде всего тогда, когда новые постановления затрагивают собственность, образование, брачное право и институциональное существование Церкви.

Особое внимание уделяется январю 1918 года, когда патриарх Тихон обличил «творящих беззакония» и призвал верных защищать церковные святыни, а Собор ответил на декрет об отделении Церкви от государства. Автор показывает, как появляются крестные ходы, публичные молебны, протесты, попытки юридически фиксировать конфискации и призывы не исполнять противоречащие церковному учению распоряжения. Эти средства поразительно напоминают те формы общественной мобилизации, которые, по мнению Бабкина, могли быть применены в феврале для защиты монархии, но тогда не были использованы. В этом контрасте строится главная мысль главы: высшая церковная власть оказалась способной к сопротивлению, когда под угрозой очутились ее непосредственные права, однако не проявила сходной решимости при разрушении престола, разгоне Учредительного собрания и заключении царской семьи. При всей односторонности такой формулы она заставляет серьезно поставить вопрос о границах церковной аполитичности и о различии между защитой веры, института и политического порядка.

Финальная часть главы и заключение переводят анализ в историософский регистр. Бабкин называет Февраль и Октябрь двумя «религиозными переворотами»: первый устранил православного императора как харизматического соперника духовенства и открыл путь патриаршеству, второй установил атеистическую квазирелигию большевизма и начал преследование Церкви как конкурента за души народа. Отсюда рождается наиболее спорная мысль о советских гонениях как об историческом «возмездии» духовенству за его участие в февральском перевороте. В итоговом синтезе революция понимается как одновременная смена элит и передел собственности: духовенство получает новую патриаршую харизму, а советское государство отнимает церковное имущество. Продолжая линию до конца XX века, автор утверждает, что после возвращения церковной собственности и укрепления епископата осуществился проект автономной и влиятельной Церкви, который вырабатывался еще до 1917 года. Заключительная формула книги звучит как исторический приговор: «в XX в. на “харизматическом фронте” священство взяло верх над царством».

Наибольшую пользу этот труд способен принести прежде всего историкам Русской церкви, исследователям революции, канонистам, литургистам и специалистам по политической теологии. Для них книга ценна не только основной концепцией, но и огромным справочным корпусом: документальными приложениями, хронологией, статистическими таблицами, картами епархиального устройства, списками архиереев и членов Синода, сравнительными текстами молитвословий, присяг, поминовений и титулований. Студенты богословия найдут здесь редкий пример того, как догматические и экклезиологические идеи проявляются в институциональных деталях. Пастырям книга полезна как предостережение против слишком легкого освящения любой победившей власти и против механического употребления апостольской формулы о власти «от Бога». Образованному мирянину она помогает увидеть, что церковная история не сводится к житийному изображению святых и мучеников, а включает трудные вопросы ответственности, корпоративного интереса, политической ошибки и непроизнесенного покаяния. Однако неподготовленному читателю монография может оказаться чрезмерно объемной и полемичной; ее разумнее читать в сопровождении иных исследований о 1917 годе, чтобы отличать богатство документального материала от авторской интерпретационной схемы.

К несомненным достоинствам Бабкина относится прежде всего исключительная источниковедческая насыщенность. Он не ограничивается громкими заявлениями политических деятелей, а вводит в анализ рутинные документы, в которых историческое изменение часто видно точнее всего: журналы Синода, епархиальные распоряжения, формуляры присяг, чинопоследования рукоположений, таблицы поминовений, календарные редакции, церковные заголовки и официальную лексику. Благодаря этому революция предстает не только как смена правительства, но и как изменение молитвенного языка. Особенно продуктивно доказательство того, что литургия способна быть историческим источником политического богословия. Когда из молитвы исчезает имя царя, меняется не только текст; меняется представление общины о том, кому принадлежит законная власть, за кого она отвечает перед Богом и каким образом земной порядок включается в евхаристическую память. Эта методологическая находка сохраняет значение даже независимо от принятия всей концепции «священства против царства».

Сильной стороной является и отказ от двух зеркально противоположных мифов. Советская историография изображала духовенство преимущественно контрреволюционной силой, а часть церковной публицистики — почти исключительно жертвой революционного насилия, сохранившей верность монархии. Бабкин показывает активную агентность церковных деятелей, их надежды, расчеты, ошибки и политические предпочтения. Он убедительно доказывает, что февральский переворот многими архиереями и священниками был встречен как возможность церковного освобождения, а не только как катастрофа. Не менее важно, что автор различает официальную позицию центральной власти, голоса епископов, решения епархиальных собраний, поведение приходского духовенства и частную верность мирян. Хотя в итоговых выводах эти уровни иногда снова сливаются в общее понятие «духовенство», сам собранный материал позволяет читателю увидеть сложность и неодновременность процессов.

Монография обладает также редкой интеллектуальной смелостью. Бабкин не уклоняется от вопросов, которые могут быть болезненными для церковного сознания: о соответствии канонизации исторической деятельности, о нравственной силе присяги, о молчании перед лицом заключения царской семьи, о корпоративной выгоде, полученной Церковью от крушения империи, и о том, почему сопротивление большевикам стало решительным лишь после прямого наступления на церковные права. Даже там, где его ответы вызывают возражение, сами вопросы остаются законными и необходимыми. Книга способствует очищению церковной истории от благочестивой ретуши и напоминает, что почитание святости не отменяет обязанности исследовать конкретные решения исторических лиц. Показательно и то, что во втором издании автор сохраняет на первых страницах резко противоположные отзывы — от признания научной новизны до обвинений в фантазировании. Такой прием подчеркивает не окончательность приговора, а продолжающийся характер дискуссии.

Главная слабость труда связана с тем же, что составляет его главную силу: с тотальностью концепции. Исторические факты почти неизменно располагаются вдоль одной оси — борьбы священства с царством. Поэтому любое увеличение архиерейского титула, изменение проскомидийной схемы, сокращение присяги или призыв к церковной свободе легко получает единый смысл как этап вытеснения императора. Между тем одинаковый результат может возникать из разных причин: редакционной унификации, литургической практики, канонического стремления ограничить бюрократическое вмешательство, пастырского желания восстановить соборность или обычной административной небрежности. Чтобы доказать намеренную «десакрализацию», недостаточно установить последовательность изменений; необходимо показать, что сами действующие лица связывали их с проектом устранения царской харизмы. Такие прямые свидетельства в книге встречаются значительно реже, чем выводы о скрытой мотивации.

Не менее существенна проблема историзма. Бабкин исходит из высокой богословской оценки православного императора и временами приближает ее к обязательной норме православной веры. Однако православная традиция не сводится к одной византийско-московской модели. Церковь существовала до Константина, жила при языческих и иноверных властях, признавала разные политические формы и никогда соборно не определяла наследственную монархию как догматически необходимый строй. Даже византийская симфония была не неподвижной системой, а конфликтным идеалом, допускавшим борьбу императоров и патриархов, низложения, соборные осуждения и сложное разграничение полномочий. Поэтому вопрос о царском помазании, о его сходстве с таинством и о месте государя в церковном теле требует более широкого патристического и канонического рассмотрения, чем то, которое подчинено доказательству сакральной исключительности монархии. Особенно осторожно следовало бы обращаться с отождествлением «Удерживающего» с русским царем: это важная линия православной историософии, но не единственно возможная экзегеза апостольского текста.

С этим связана и неоднозначность понятия «Церковь». В разных местах книги оно обозначает то Святейший синод, то епископат, то приходское духовенство, то церковную печать, то весь народ Божий. Но официальное постановление не исчерпывает церковного сознания, а молчание института не всегда означает внутреннее согласие каждого его члена. Письма верноподданных, частные поминовения, отдельные монархические архиереи и священники свидетельствуют о существовании иной церковной памяти, которую нельзя свести к маргинальному пережитку только потому, что она не получила административного выражения. И наоборот, революционная риторика епархиального собрания могла отражать давление обстоятельств, страх перед насилием или надежду сохранить приход, а не продуманное богословское отрицание монархии. Бабкин обычно приводит эти оттенки, но в заключении вновь говорит о Церкви и духовенстве как о едином субъекте, которому можно приписать коллективную вину.

Серьезные возражения вызывает и контрфактический тезис об альтернативе. Автор убедительно показывает, что Синод располагал формальными средствами публичного действия, однако из этого еще не следует, что их применение сохранило бы монархию. К февралю 1917 года государственный механизм был парализован войной, кризисом снабжения, военным мятежом, расколом элит и отказом высшего командования поддержать императора. Связь между столицей и епархиями была нарушена, сведения об отречении противоречивы, а обращение Синода могло не остановить революцию, а лишь подвергнуть духовенство немедленному насилию. Историк вправе спросить, почему Церковь не засвидетельствовала верность, даже если свидетельство оказалось бы безрезультатным; но утверждение, что после ее актов «альтернативы монархическому пути не стало», приписывает церковной власти почти такую же всемогущественную роль, какую книга отрицает у нее в других обстоятельствах.

Наиболее уязвимы рассуждения о заговоре, «харизматическом конкуренте» и историческом возмездии. Понятие конкуренции хорошо описывает объективное пересечение притязаний императора и епископата, но не всегда доказывает субъективное желание иерархов уничтожить монархию. Гипотеза заговора строится преимущественно на совпадении интересов и последующей выгоде, тогда как совпадение еще не устанавливает предварительной координации. Еще проблематичнее богословско-историческая причинность, согласно которой большевистские гонения стали возмездием за февральскую измену. Подобная мысль возможна как покаянная проповедь, но историческое исследование не располагает средствами установить, что страдания мучеников были Божиим наказанием за действия других церковных лиц. Она рискует нравственно смешать виновных и невиновных, а мученичество — превратить в функцию политической ошибки. Так же слишком прямолинейно выстраивается цепь от упразднения молитв за царя к уничтожению монархии, а затем к цареубийству: символическая связь здесь несомненна, но непосредственная причинная связь требует гораздо более сложного объяснения.

Наконец, полемический язык местами ослабляет академическую убедительность книги. Слова «предательство», «узурпация», «клятвопреступление», «цареборческая цепь» и иронические кавычки не просто описывают факты, а заранее распределяют нравственные роли. Автор имеет право на конфессиональную оценку, однако ее следовало бы еще отчетливее отделять от источниковедческого вывода. Продолжение основной концепции до церковно-государственных отношений 1990-х и 2000-х годов также выглядит менее разработанным, чем центральная часть исследования: формула о победе священства на «харизматическом фронте» ярка, но современное государство, постсоветская публичная религия и внутреннее устройство Церкви требуют самостоятельного анализа, а не только исторической аналогии. Эти недостатки не обесценивают проделанную работу, но показывают, что ее необходимо воспринимать не как окончательный вердикт, а как мощную, доказательно неравномерную интерпретацию.

В конечном счете «Священство и Царство» — выдающийся по масштабу источниковедческий труд и одновременно спорное произведение политического богословия. Бабкин убедительно разрушает образ автоматической и безусловной верности церковной иерархии монархии, показывает литургическую глубину революционного перелома и заставляет заново поставить вопросы о присяге, церковной ответственности, сакрализации власти и границах приспособления к победившему режиму. Он значительно менее убедителен там, где превращает выявленную совокупность интересов и поступков в единый сознательный проект свержения «харизматического конкурента», а исторические последствия — в метафизическое возмездие. Именно поэтому книга особенно ценна не как текст, с которым следует целиком согласиться или который можно целиком отвергнуть, а как дисциплина церковно-исторического самопознания. Она вынуждает читателя отказаться и от романтической идеализации монархии, и от безусловной апологии иерархии, различать мистическую святость Церкви и греховность ее исторических представителей, а также помнить, что богослужебное слово, административное решение и политическое молчание могут иметь последствия, далеко превосходящие первоначальное намерение действующих лиц. Для богословского клуба эта монография представляет редкую возможность обсуждать 1917 год не только как политическую катастрофу, но и как кризис православного понимания власти, верности и церковной свободы.