Бачинин - Антропология - Психология - Этика

Третий том «Малой христианской энциклопедии» Владислава Аркадьевича Бачинина, вышедший в Санкт-Петербурге в издательстве «Шандал» в 2005 году под названием «Антропология. Психология. Этика», представляет собой не обычный словарь терминов и не систематический богословский трактат, а масштабную попытку создать христианскую карту человеческой реальности во всей сложности ее телесных, душевных, духовных, нравственных и социальных измерений. Автор книги — философ по образованию, доктор социологических наук, профессор, исследователь религии, культуры, права и русской общественной мысли — сознательно располагается на пересечении нескольких дисциплинарных пространств. Его интересует человек не только как объект психологического наблюдения или философской рефлексии, но прежде всего как сотворенное Богом, поврежденное грехом, призванное к покаянию и способное к духовному преображению существо. Поэтому антропология, психология и этика соединяются в книге не механически, посредством размещения под одной обложкой трех групп справочных статей, а образуют внутренне связанное целое: антропология отвечает на вопрос о том, кто есть человек, психология исследует происходящие в нем душевные процессы, а этика определяет нормативное направление, в котором должна осуществляться его жизнь.

Исторический контекст появления книги имеет для понимания авторского замысла принципиальное значение. Труд был создан в постсоветской России, когда после десятилетий государственного атеизма христианская мысль вновь получила возможность участвовать в публичном разговоре о человеке, обществе, культуре и нравственности. Однако возвращение религии в общественное пространство происходило уже в условиях господства светских гуманитарных наук, интенсивного распространения западной психологии, психоанализа, гуманистической психотерапии, социологических и культурологических теорий. Христианский читатель оказывался одновременно наследником возрождавшейся церковной традиции и участником секулярного образовательного мира. Именно эту раздвоенную ситуацию Бачинин делает исходным пунктом своего труда: «Мир культуры, науки, образования, в котором живет современный христианин, не является сугубо христианским». Современный верующий, по мысли автора, не может просто уйти от светской науки, поскольку ее понятиями наполнены школа, университет, средства массовой информации, искусство, медицина, общественная дискуссия и повседневный язык. Но он не должен и некритически усваивать предлагаемые ею представления, многие из которых построены на методологическом исключении Бога и потому неизбежно дают неполную картину человека.

Главная проблема книги, таким образом, заключается в поиске способа христианского освоения огромного массива секулярных антропологических и психологических знаний. Бачинин не призывает отказаться от научной психологии, социологии или философии, но предлагает подвергнуть их понятия богословской проверке, обнаружить содержащиеся в них «рациональные зерна» и включить их в более широкую христианскую картину мира. Его программное утверждение гласит, что при рассмотрении светских идей «необходимо продвигаться по пути их христианского осмысления». Такое осмысление автор называет христианской транскрипцией знаний. Речь идет не о простом добавлении библейских цитат к готовым научным теориям, а о перемещении понятий в иную систему координат, где вопрос о человеке рассматривается в свете творения, образа Божия, грехопадения, искупления, освящения и окончательного спасения. Одновременно Бачинин устанавливает между двумя корпусами знаний ясную иерархию: «христианские идеи обладают более высоким ценностным статусом, более высокой степенью истинности, чем идеи сугубо секулярные». Это признание сразу определяет конфессиональный характер энциклопедии. Автор не претендует на нейтральность религиоведа и не скрывает исходной аксиомы своего исследования: знание, исключающее Творца, может быть частично верным, практически полезным и интеллектуально значимым, но не способно быть исчерпывающим.

Энциклопедическая форма книги требует особого подхода к ее содержанию. Перед читателем не последовательность глав, в которых одна богословская посылка логически выводится из другой, а расположенные по алфавиту статьи, начинающиеся понятиями «аборт», «алкоголизм», «альтруизм» и завершающиеся статьями о человеческом «я» и языке. Однако алфавитный порядок не уничтожает смыслового единства. За внешней мозаичностью обнаруживается вполне определенная концептуальная архитектура. Одни статьи описывают первоначальное достоинство человека как образа Божия, другие — поврежденность его природы грехом, третьи исследуют страсти, влечения, страхи, зависимости и формы нравственного распада, четвертые обращаются к молитве, покаянию, добродетели и духовному совершенствованию. Через весь том проходит напряжение между внешним и внутренним человеком, плотью и духом, эгоцентризмом и любовью, греховной раздробленностью и обретаемой во Христе целостностью. Поэтому книгу можно читать и как словарь, предназначенный для обращения к отдельным понятиям, и как развернутый трактат о драме человеческого существования, который необходимо реконструировать из множества взаимосвязанных статей.

Начальный раздел уже демонстрирует широту замысла и характерные особенности авторского метода. Рассмотрение аборта и алкоголизма соединяет медицинские, социальные и нравственные аспекты, но окончательная оценка выносится на основании христианского понимания святости жизни и ответственности человека за дарованное ему тело. Статья об альтруизме связывает введенное Огюстом Контом понятие с гораздо более древней практикой самопожертвования и евангельской заповедью любви к ближнему. Центральной здесь становится статья «Антропология», разделенная на секулярную и христианскую части. Бачинин добросовестно перечисляет области научного знания о человеке — биологию, генетику, психофизиологию, социальную и культурную антропологию, философию, историю и социологию, — однако утверждает, что окончательным путеводителем в антропологической тайне остается Священное Писание. Причину его превосходства автор выражает формулой: «человек в нем представлен не таким, каким он видит себя сам, а таким, каким его видит Бог». В этой фразе заключена основная эпистемология всего тома. Самопознание человека ограниченно, поскольку сам познающий субъект поврежден грехом; истинное знание о нем должно приходить извне — из Божественного откровения.

Следующие статьи расширяют историческую и духовную перспективу. Очерк об Иоганне Арндте знакомит читателя с традицией практического благочестия, которая стремилась преодолеть чрезмерную рационализацию протестантского богословия и возвратить христианскую мысль к внутреннему обновлению. В статьях об архетипе, аскетизме, аутизме и аффекте рядом оказываются юнгианская психология, церковная практика самоограничения, клиническая проблематика и теория эмоциональных состояний. Такое соседство иногда кажется неожиданным, но оно соответствует главному намерению автора: показать, что ни одно значимое проявление человеческой жизни не должно оставаться за пределами богословской рефлексии. Особенно важна трактовка аскетизма. Он понимается не как ненависть к телу и не как бегство от мира, а как дисциплина восстановления правильной иерархии духа, души и плоти. Тем самым задается нормативная модель, с которой позднее соотносятся статьи о чувственности, сексуальности, страсти, труде, молитве и самоконтроле.

Раздел, открывающийся именами Альберта Бандуры, Жоржа Батая и Гастона Башляра, вводит читателя в пространство модерной и постмодерной мысли. Бачинин рассматривает теории социального научения, трансгрессии, воображения, бессознательного и безумия, стремясь одновременно представить их содержание и определить их духовные границы. Значительное внимание уделяется бессознательному и коллективному бессознательному. Автор признает, что человеческая психика не исчерпывается рациональным самосознанием, однако сопротивляется превращению бессознательного в последнюю объяснительную инстанцию. Для христианской антропологии глубина человека не тождественна хаотическому скоплению вытесненных желаний или архетипических образов: она включает сердце, совесть и дух, открытые воздействию благодати. Статьи о Бехтереве, биографизме и психоаналитическом истолковании личности показывают, как менялись способы описания человеческой жизни — от античной биографии и христианской агиографии до секулярных жизнеописаний Иисуса и попыток объяснить религиозный опыт через психические комплексы.

Особенно показательно сопоставление евангельского биографизма, средневековой агиографии и модерных реконструкций земной жизни Христа. Для Бачинина Евангелие не является обычной биографией, поскольку его целью служит не исчерпывающая фиксация внешних обстоятельств жизни Иисуса, а свидетельство о воплощенном Сыне Божием и спасительном смысле Его служения, смерти и воскресения. Секулярные же подходы, пытающиеся свести личность Христа к социальному реформатору, религиозному гению или объекту психоаналитической интерпретации, рассматриваются как редукционистские. В статьях о биоэтике, бихевиоризме и необихевиоризме возникает другая линия критики. Поведение человека, подчеркивает автор, нельзя полностью объяснить совокупностью стимулов и реакций, поскольку он обладает внутренней свободой, совестью и способностью отвечать перед Богом. Рядом помещенные понятия блага, блуда, боли и бреда показывают переход от теории поведения к нравственной и экзистенциальной оценке человеческих состояний.

В статьях на букву «В» формируется одна из основных антропологических осей книги. Понятие «ветхого человека», восходящее к апостолу Павлу, обозначает не просто совокупность дурных привычек, а прежний способ существования, подчиненный греху и отчужденный от Бога. Далее рассматриваются различные виды вины — религиозная, нравственная и юридическая. Такое различение позволяет увидеть, что вина перед государственным законом не исчерпывает нравственной ответственности, а психологическое чувство виновности не всегда совпадает с объективной виновностью. Религиозная вина возникает в отношениях человека с Богом и потому требует не только компенсации ущерба или изменения эмоционального состояния, но покаяния и восстановления нарушенного общения. Статьи о влечении, внимании, воздаянии, возрасте и воле соединяют психологическое описание с этическим вопросом о самоуправлении личности. Воля у Бачинина не автономна в кантовском смысле: она должна обрести правильную направленность, подчинив желания требованиям Божьего закона.

Материалы о воспитании, враге, вседозволенности, выборе, Вундте и Выготском продолжают тему формирования личности. Воспитание предстает не только передачей знаний и социальных навыков, но введением человека в нормативный мир, где он научается различать добро и зло. Особое значение приобретает выбор, поскольку без свободы нравственное действие утрачивает смысл. В то же время свобода не отождествляется со вседозволенностью: способность выбирать предполагает ответственность за избранное. Обращение к Выготскому важно как пример включения отечественной психологии в христианский интеллектуальный горизонт. Автор признает значение культурно-исторического подхода, показывающего социальную опосредованность высших психических функций, но стремится дополнить его вертикальным измерением, в котором личность формируется не только культурой и общением, но и отношением к абсолютным ценностям.

Раздел на букву «Г» отличается особенно широким диапазоном: от гармонии, гедонизма и гештальтпсихологии до гипноза, глубинной психологии, гнева, гордости, горя и греха. Здесь наиболее ясно проявляется стремление автора связать психологическую целостность с духовным порядком. Гештальтпсихология ценна тем, что сопротивляется механистическому расчленению психики и подчеркивает первичность целостных структур восприятия, однако христианская антропология идет дальше, поскольку видит источник целостности не только в организации психических процессов, но и в отношении человека к Богу. Глубинная психология открывает скрытые мотивации, но ее взгляд остается неполным, если в глубине обнаруживаются только либидо, агрессия или архетипы. Христианское учение о сердце предполагает, что внутренняя глубина может быть местом как действия греха, так и встречи с благодатью.

Статья о грехе служит одним из смысловых центров энциклопедии. Грех рассматривается не как случайное нарушение внешнего запрета, а как фундаментальное повреждение отношений между человеком и Творцом, распространяющееся на волю, разум, чувства и социальное поведение. Отсюда становится понятным внимание к гордости как к стремлению личности утвердить собственную самодостаточность. Гнев, горе, страдание и страх получают двойственную оценку: они могут разрушать человека, но могут также становиться поводом для духовного пробуждения, сострадания и покаяния. Размещенные далее статьи о Григории Великом, Григории Богослове, Григории Паламе и Григории Синаите вводят в книгу патристическую и исихастскую антропологию. Благодаря им психологические понятия оказываются соотнесены с древней традицией врачевания души, очищения сердца и обожения. В то же время материалы о Станиславе Грофе и гуманизме показывают, что автор не замыкается в одном историческом периоде, а ведет спор с современными концепциями расширенного сознания и автономного человеческого достоинства.

В статьях от «Декалога» до «Другого» развивается нормативная сторона авторского проекта. Декалог представлен как фундамент религиозно-нравственного и правового порядка, в котором отношения с Богом неразрывно связаны с отношениями между людьми. Деонтология, должное, обязанность и ответственность образуют язык, позволяющий объяснить, почему человек не может строить жизнь исключительно на желаниях. Вместе с тем Бачинин не сводит христианскую этику к суровой системе запретов. Добродетель понимается как устойчивое качество преобразованной личности, а «Добротолюбие» — как многовековая школа наблюдения за помыслами, борьбы со страстями и стяжания внутренней свободы. Статьи о депрессии, дерзости и достоинстве показывают, что нравственная жизнь разворачивается в психологически сложном существе, способном как к отчаянию и саморазрушению, так и к мужественному преодолению испытаний.

Обращение к категории Другого выводит книгу за пределы индивидуалистического понимания духовности. Человек узнает себя не в изоляции, а в отношениях — с Богом, ближним, общиной, культурой. Однако отношения с Другим могут строиться либо как любовь и признание, либо как использование, соперничество и насилие. Эта проблема получает продолжение в статьях о желании, женщине, жестокости и жизни. Рассуждения о женщине отражают преимущественно традиционную христианскую антропологию пола, подчеркивающую различие и взаимодополнительность мужчины и женщины. Статья о жизни утверждает ее дарованный характер, тогда как жестокость разоблачается как отказ признавать богоподобное достоинство другого существа. Здесь автор последовательно связывает психологию агрессии с богословием творения: причинение вреда человеку приобретает особую тяжесть потому, что направлено против носителя образа Божия.

Далее Бачинин рассматривает зависть, заповеди Нагорной проповеди, здоровье, здравомыслие, зло и золотое правило. Если Декалог очерчивает основополагающие границы дозволенного, то Нагорная проповедь требует преображения внутренних мотивов. Христос не только запрещает убийство, но обличает гнев и унижение; не только осуждает прелюбодеяние, но обращается к направленности желания; не только ограничивает месть, но заповедует любовь к врагам. В этом переходе от внешнего поступка к сердцу Бачинин видит специфику новозаветной этики. Статья о зле соединяет метафизический, нравственный и психологический уровни проблемы: зло не обладает самостоятельной творческой природой, но реально действует через искажение воли, разрушение отношений и превращение человека в орудие беззакония. Золотое правило становится универсальной формулой нравственной взаимности, однако в христианстве оно включено в более радикальную заповедь жертвенной любви.

Статьи об идеале, идентичности, измененных состояниях сознания, имморализме, индивиде, инстинкте, интеллекте и искушении показывают, насколько разнообразные дисциплинарные темы Бачинин способен соединить общей антропологической перспективой. Нравственный идеал определяет направление развития личности, тогда как так называемый «идеал содомский» обозначает переворачивание нормативной иерархии, при котором порок начинает восприниматься как желательная форма самореализации. Рассмотрение идентичности касается способности человека сохранять единство собственного «я» в меняющихся обстоятельствах. Инстинкт и интеллект представлены как реальные, но не исчерпывающие измерения человека. Искушение же обнаруживает драматический характер свободы: оно не уничтожает способность выбирать, а ставит ее перед испытанием, выявляя подлинную направленность сердца.

Средняя часть энциклопедии включает статьи о катарсисе, конфликте, культурной шизофрении, Лакане, Леви-Строссе, Курте Левине, лени, лести, лице, теориях личности и лжи. Через них автор описывает человека как существо культурное и одновременно внутренне расколотое. Понятие культурной шизофрении применяется к ситуации сосуществования несовместимых мировоззренческих кодов. Современный человек может пользоваться христианским языком в одной сфере жизни и руководствоваться материалистическими или гедонистическими установками в другой. Ложь становится не только отдельным безнравственным поступком, но механизмом внутреннего раздвоения личности. Лицо, напротив, символизирует обращенность к другому и неповторимость человека. Рассматривая разнообразные теории личности, Бачинин показывает их частичность: каждая фиксирует определенную сторону человеческой природы, но ни одна секулярная модель не способна полностью объяснить богоподобие, греховность и призвание человека.

В статьях о Маслоу, медитации, мести, метанойе, мозге и молитве особенно наглядно сопоставляются гуманистическая психология, нейрофизиология и христианская духовная практика. Иерархия потребностей Маслоу позволяет описать движение от базовых нужд к самоактуализации, но для Бачинина высшая цель человека не совпадает с раскрытием автономного потенциала личности. Человек призван не просто стать самим собой, а преобразиться в общении с Богом. Медитация рассматривается как общий тип сосредоточенной психической деятельности, получающий в христианстве конкретное содержание через молитву и обращенность к личному Богу. Центральным понятием этого фрагмента становится метанойя — радикальное изменение ума, ценностей и направления жизни. Бачинин подчеркивает: «Метанойя предполагает глубокое покаяние». Это не интеллектуальная смена взглядов и не эмоциональное облегчение, а событие, затрагивающее душу, ум, сердце, волю и поведение. Оно может развиваться постепенно или произойти внезапно, как в обращении Савла, но в обоих случаях означает переход от прежнего образа существования к новому.

Статьи о молитве образуют небольшую внутреннюю систему. Рассматриваются молитва прославления, благодарения, покаяния, прошения и ходатайства. Благодаря этому молитва предстает не как психологическая техника успокоения, а как многообразное личное общение с живым Богом. Она изменяет не только эмоциональное состояние, но и положение человека перед Богом, поскольку включает исповедание, благодарность, поклонение и заботу о других. Молчание дополняет молитву, создавая пространство внимательного слушания и внутреннего собирания. Мораль, мотивация и мудрость раскрывают связь между нормой, побуждением и практическим рассуждением. Человек может формально исполнять правило, но христианская этика требует преобразования мотива. Мудрость поэтому превосходит простое обладание информацией: она выражается в способности соотнести конкретное решение с волей Божией и конечным смыслом жизни.

Следующий большой комплекс начинается надеждой и проходит через наказание, наркоманию, нарциссизм, насилие и нигилизм к религиозным нормам и нравственному богословию. Здесь особенно заметна пастырская направленность книги. Надежда противопоставляется отчаянию как духовная способность видеть будущее в свете Божьей верности, а не только текущих обстоятельств. Зависимость понимается одновременно как телесное, психологическое, социальное и нравственное рабство. Нарциссизм обнаруживает замкнутость «я» на самом себе, насилие превращает другого в объект, нигилизм разрушает саму возможность устойчивого различения добра и зла. Противоположностью этому распаду выступают религиозные нормы и нравственное богословие. Автор различает их источники, структуру и отношение к светской этике, снова настаивая, что между ними возможен содержательный диалог, но не равенство исходных оснований.

Статьи об общении, одаренности, одиночестве, опыте и отчаянии показывают человека как существо, нуждающееся в отношениях и смысле. Одиночество может быть плодотворным уединением, но может становиться тяжелым переживанием изоляции и ненужности. Одаренность требует не только развития способностей, но и нравственного ответа за полученные дары. Опыт включает не простую сумму впечатлений, а духовное усвоение пережитого. Отчаяние же возникает там, где страдание начинает казаться окончательным и лишенным смысла. Бачинин последовательно противопоставляет ему христианскую надежду, не отрицающую тяжести происходящего, но отвергающую его абсолютность.

Обширный раздел на букву «П» охватывает память, педагогику, пиетизм, плоть, телесность, поведение, подсознание, труды Александра Позова, понимание, Послания апостола Павла, потребности, пророческое служение, психику, психоанализ и несколько направлений психологии. Память рассматривается не только как когнитивная функция, но как нравственно-религиозная способность сохранять верность, благодарность и сознание собственной истории. Педагогика связывается с формированием целостной личности, а пиетизм — с традицией внутреннего благочестия. Особенно важно различение плоти и тела. Хотя автор иногда употребляет эти понятия недостаточно строго, его общий замысел состоит не в осуждении телесности как таковой, а в критике такого способа жизни, при котором телесные потребности обретают власть над духом.

Классификация поведения — нормативного, анормативного, адаптивного, дезадаптивного, контрадаптивного, нравственного, морального, имморального и девиантного — позволяет Бачинину связать психологию с социологией и правом. Однако поведенческое описание не считается достаточным: один и тот же внешний поступок может иметь разные мотивы и различную нравственную ценность. Статья о «подполье», несомненно отсылающая к Достоевскому, раскрывает внутренний мир человека, который протестует против рациональных схем и одновременно разрушает себя своеволием. Подсознание рассматривается как реальный пласт психики, но не как суверенная инстанция, снимающая ответственность. Значительный очерк о Посланиях апостола Павла фактически становится богословским центром всего раздела. Павлова антропология дает автору язык для описания ветхого и нового человека, плоти и духа, внутренней борьбы, обновления ума и жизни во Христе.

Статьи о психике, психоанализе, психодраме, психологизме, психологии религии, социальной и экзистенциальной психологии показывают уважение Бачинина к достижениям научного исследования при его несогласии с редукционистскими выводами. Фрейдовский психоанализ ценится за открытие конфликтности и скрытой мотивации, но критикуется за чрезмерное внимание к сексуальному влечению и попытки объяснить религию как иллюзию или симптом. Экзистенциальная психология оказывается ближе христианскому пониманию, поскольку говорит о свободе, ответственности, смерти, вине и смысле, однако и она нуждается в богословском завершении. Психология религии может описывать переживания верующего, но не вправе на основании одного психологического метода решать вопрос об истинности или ложности предмета веры. Психическое переживание Бога и онтологическая реальность Бога принадлежат к разным уровням вопроса.

Материалы о радости, разорванном сознании, практическом разуме, покаянии, регрессии и риске ведут к особенно насыщенному разделу на букву «С». Самоанализ, самоконтроль, сексуальность, сердце, смирение, совершенство, совесть, созерцание, справедливость, страдание, страсть, страх, стыд, сублимация и счастье образуют почти самостоятельный трактат о внутренней жизни. Бачинин признает ценность самоанализа, но полагает, что самонаблюдение становится духовно плодотворным лишь тогда, когда направлено не на бесконечное кружение личности вокруг собственного «я», а на покаяние и исцеление. Самоконтроль связан с волей и совестью. Сексуальность признается положительным аспектом сотворенной природы в рамках брачного союза, хотя ее отделение от любви, ответственности и верности рассматривается как дезинтеграция личности.

Сердце понимается в библейском смысле как центр не только чувств, но всей внутренней жизни — мыслей, намерений, веры и нравственного выбора. Совесть выступает способностью соотносить поступки и мотивы с нормой должного. Смирение противопоставляется гордости не как пассивность или самоуничижение, а как правдивое знание человеком своего места перед Богом. Совершенство определяется не безошибочностью, а направленностью к уподоблению Христу. Страдание рассматривается в нескольких перспективах: как возможное воздаяние, как испытание праведника, как катарсическое очищение и как переживание целых народов. Автор избегает сведения всякого страдания к непосредственному наказанию за конкретный грех, но подчеркивает его способность разрушать ложную самодостаточность и открывать человека трансцендентному смыслу.

Страх и стыд также раскрываются как неоднозначные состояния. Страх может порабощать, но страх Божий способен охранять от зла и напоминать о предельной ответственности. Стыд может быть невротическим и разрушительным, но может свидетельствовать о сохраненной способности различать недостойное и должное. Сублимация объясняет возможность преобразования энергии влечений в культурное и творческое действие, однако автор не считает культурное творчество полной заменой духовного преображения. Счастье, в свою очередь, не совпадает с непрерывным удовольствием. Христианская перспектива связывает его с миром с Богом, чистой совестью, любовью и участием в благе, превосходящем индивидуальное благополучие.

Заключительная треть книги расширяет нравственную проблематику до общественных и культурных вопросов. Талион, толерантность, религиозная свобода, трансгрессия, труд и тщеславие позволяют автору обсуждать историческое развитие представлений о справедливости и границах свободы. Толерантность признается необходимым условием мирного общежития, но не должна превращаться в безразличие к истине или требование считать все убеждения одинаково истинными. Труд понимается как призвание, средство служения и дисциплина личности. Тщеславие извращает даже внешне добрые дела, направляя их на самопрославление.

Большой очерк об Алексее Ухтомском имеет особое значение благодаря темам доминанты, двойника, собеседника, хронотопа, лжи, человеколюбия, метанойи и «этики спасения». В нем научная психология соприкасается с персоналистической этикой. Человек становится собой в обращенности к собеседнику, тогда как эгоцентрическая доминанта создает ложного двойника другого, подменяя реального человека проекцией собственных интересов. Этот материал органично переходит к статьям о Франкле, Фрейде, Фромме и Хорни. Франкл ценится за понимание смысловой направленности личности и способности сохранять внутреннюю свободу в страдании. Фрейд предстает как великий диагност скрытых конфликтов модерного человека, но одновременно как мыслитель, чрезмерно подчинивший религию и культуру динамике либидо. Фромм и Хорни позволяют расширить психоаналитическую перспективу за счет социальных отношений, отчуждения, агрессии и потребности в любви.

Финальные статьи о цели и средствах, ценностных ориентациях, цинизме, внешнем и внутреннем человеке, чувственности, религиозных чувствах, эвтаназии, экзистенциальном кризисе, мистическом экстазе, эмпатии, библейской этике, Юнге, Юркевиче, человеческом «я» и языке подводят итог всей энциклопедии. Внешний человек обозначает ту сторону существования, которая обращена к земному и подчинена телесно-эгоцентрическим интересам. Внутренний человек — дух, устремленный к Богу, и те силы души, которые подчиняются духу. Эта антитеза не предполагает уничтожения тела, но требует восстановления правильной иерархии. Спасение описывается как победа внутреннего человека над внешним, достигаемая не автономным волевым усилием, а действием благодати при деятельном участии личности.

Статья о библейской этике завершает нормативную линию книги. Ветхий Завет дает Декалог, пророческое требование справедливости и понимание завета, а Новый Завет переносит центр нравственной жизни во внутреннего человека. Христос не просто усиливает внешние нормы, но дает духовные силы для борьбы со злом внутри личности. В кризисные эпохи, утверждает автор, «Слово Божье каждый раз демонстрирует невиданную мощь своей спасительной силы». Эта убежденность объясняет весь энциклопедический проект: Библия для Бачинина является не одним из культурных источников наряду с другими, а окончательным критерием, позволяющим упорядочить разнородные знания о человеке.

Наибольшую пользу книга способна принести студентам богословия, пасторам, проповедникам, преподавателям христианских учебных заведений и образованным мирянам, которым необходимо ориентироваться в языке современной психологии и гуманитарных наук. Пастырь найдет здесь материалы о вине, зависимости, отчаянии, страдании, страхе, сексуальности, совести, молитве и покаянии; студент получит широкую панораму имен, школ и понятий; преподаватель сможет использовать статьи как отправные точки для дискуссий о соотношении откровения и науки. Книга полезна и христианским психологам или душепопечителям, если воспринимать ее как мировоззренческий справочник, а не как руководство по диагностике и терапии. Светскому читателю она может быть интересна как пример системной конфессиональной интерпретации гуманитарного знания. Однако для профессионального психолога или специалиста по библейской экзегезе энциклопедия должна служить дополнительным, а не единственным источником.

Сильнейшей стороной труда является масштаб интеллектуального охвата. Бачинин не боится ставить рядом святоотеческую аскетику, библейское богословие, русскую религиозную философию, экспериментальную психологию, психоанализ, экзистенциализм, социологию, этику и правоведение. Энциклопедия демонстрирует, что христианская мысль не обязана ограничиваться узким кругом внутрицерковных терминов. Она может и должна говорить о депрессии, бессознательном, идентичности, насилии, зависимости, культурном конфликте и психотерапии. Достоинством является и ясность авторской позиции. Читатель никогда не остается в сомнении относительно того, из какой мировоззренческой перспективы рассматривается материал. При этом секулярные концепции обычно не отбрасываются без предварительного изложения, а оцениваются с точки зрения их объяснительного потенциала и антропологических ограничений.

Другим существенным достоинством служит интеграция догматического и практического измерений. Учение об образе Божием соединяется с вопросами достоинства, свободы и ответственности; учение о грехопадении — с анализом страстей, зависимостей и самообмана; сотериология — с метанойей, молитвой и обновлением внутреннего человека. Благодаря этому догматика не остается абстрактным набором формул, а психология не превращается в техническое описание механизмов. Особенно ценна убежденность автора в том, что духовная жизнь имеет реальную психологическую глубину, а психологическая проблематика неизбежно содержит мировоззренческие и нравственные предпосылки. Иллюстративный материал, исторические справки и многочисленные именные статьи делают книгу культурно насыщенной и расширяют кругозор читателя.

Вместе с тем энциклопедия имеет заметные ограничения. Прежде всего возникает напряжение между справочным жанром и авторской апологетической задачей. Энциклопедия обычно предполагает точное определение понятия, представление основных подходов и разграничение описания и оценки. Бачинин же нередко быстро переходит от изложения к мировоззренческому приговору. Для читателя, разделяющего его исходные христианские убеждения, это может выглядеть естественно, но с академической точки зрения иногда недостает более обстоятельного анализа аргументов оппонентов. Провозглашенное превосходство христианского знания основывается на принятии откровения и потому богословски оправданно, однако внутри самой книги не всегда достаточно показано, каким именно образом конкретное догматическое положение исправляет или дополняет конкретную научную теорию.

Неравномерность статей также затрудняет использование книги. Одни понятия получают обстоятельное историко-философское исследование, другие освещены кратко и схематично. Выбор персоналий и тем иногда отражает индивидуальные интересы автора больше, чем устойчивую систему дисциплин. Рядом с фундаментальными понятиями помещены культурно-публицистические категории, значение которых для общей антропологии менее очевидно. Некоторые характеристики модерной культуры, сексуальности или национального характера сформулированы слишком широко и оценочно. В подобных случаях богословская критика рискует превратиться в культурный диагноз, не подкрепленный достаточным эмпирическим или текстологическим анализом.

С научной точки зрения книга неизбежно несет отпечаток времени своего издания. За прошедшие после 2005 года годы существенно развились нейропсихология, исследования травмы, теория привязанности, когнитивная наука, психология религиозности и биоэтика. Поэтому отдельные сведения о мозге, психических расстройствах, гендере и терапевтических направлениях требуют уточнения. Особенно осторожно следует относиться к местам, где клиническая патология, нравственная вина и духовное повреждение оказываются расположены слишком близко друг к другу. Христианская антропология действительно не может исключать нравственную ответственность, но пастырская мудрость требует различать грех, болезнь, травматическую реакцию и ограниченность психического развития.

Бинарная схема христианского и секулярного знания также нуждается в усложнении. Ни христианская традиция, ни светская психология не являются внутренне однородными. Между православной, католической и протестантской антропологией существуют значимые различия; внутри психологии бихевиоризм, психоанализ, когнитивные и экзистенциальные подходы исходят из разных представлений о человеке. Бачинин знает об этой множественности, но его полемическая схема иногда сглаживает ее. Более глубокого рассмотрения заслуживали бы и такие догматические вопросы, как единство души и тела, значение воскресения плоти, различия между понятиями «плоть» и «тело» у апостола Павла, роль Церкви и общины в исцелении личности, действие Святого Духа, а также христологическое основание обновленного человечества. В книге много говорится о нравственном усилии и духовной дисциплине, но менее систематически раскрывается церковно-общинное и таинственное измерение преображения.

Несмотря на эти ограничения, третий том «Малой христианской энциклопедии» остается значительным опытом формирования русскоязычного христианского гуманитарного знания. Его ценность заключается не в безошибочности каждого определения и не в способности заменить специализированные труды по психологии, этике или догматике. Гораздо важнее предложенная автором интеллектуальная установка: христианин не должен ни капитулировать перед секулярным знанием, ни отказываться от него из страха перед мировоззренческим конфликтом. Он призван различать, сопоставлять, переосмысливать и включать истинные наблюдения науки в более полное видение человека как творения Божия. Именно поэтому энциклопедия Бачинина лучше всего воспринимается как приглашение к дальнейшей работе. Она не завершает христианскую антропологию и психологию, а обозначает огромное поле, где библейская экзегеза, догматика, патристика, пастырское богословие и современные науки о человеке должны вступить в серьезный и критически ответственный диалог. В этом качестве книга способна не только снабдить читателя справочной информацией, но и побудить его заново поставить вопрос о том, что означает быть человеком перед Богом, каким образом грех разрушает человеческую целостность и как благодать восстанавливает в личности способность к истине, любви, свободе и святости.