Бачинин - Энциклопедия философии и социологии права

«Энциклопедия философии и социологии права» Владислава Аркадьевича Бачинина представляет собой труд, который трудно оценивать исключительно по стандартам обычного справочного издания. Перед читателем не коллективная энциклопедия, стремящаяся к максимально нейтральному согласованию различных научных позиций, и не последовательная монография, в которой одна исходная гипотеза доказывается посредством линейно выстроенной системы глав, а своего рода авторская сумма философско-правового знания. Изданная в Санкт-Петербурге в 2006 году книга объемом более тысячи страниц соединяет черты энциклопедического словаря, историко-философского исследования, социологического компендиума, культурологического эссе и нравственно-религиозного истолкования права. Уже это жанровое своеобразие определяет достоинства и ограничения труда: его статьи формально расположены в алфавитном порядке, однако за внешней последовательностью терминов обнаруживается внутренне связанная картина мира, в которой право рассматривается не как автономная система государственных предписаний, а как одна из форм существования человека перед лицом добра и зла, свободы и необходимости, вины и ответственности, власти и совести, исторического порядка и высшей нормативной реальности. Автор, известный исследованиями в области философии и социологии права, истории религии и христианской мысли, предлагает читателю не просто сведения о юридических понятиях, но мировоззренческую интерпретацию правовой реальности.

Исторический контекст появления книги имеет принципиальное значение для понимания ее замысла. Советская теория права в течение десятилетий развивалась в условиях обязательной марксистско-ленинской методологии, в рамках которой религиозные и метафизические основания морали и права рассматривались либо как пережитки прежних общественных формаций, либо как идеологические отражения материальных отношений. После распада Советского Союза российская гуманитарная мысль оказалась перед необходимостью заново осмыслить не только государство и закон, но и саму природу нормативности. Формальное освобождение от прежней идеологической монополии не сопровождалось автоматическим восстановлением нравственного порядка. Напротив, общество переживало опыт правовой нестабильности, социального расслоения, криминализации, ценностной дезориентации и недоверия к государственным институтам. В этой ситуации философия права вновь стала пространством обсуждения вопросов, которые позитивистская юриспруденция обычно выносит за пределы собственной компетенции: почему человек должен повиноваться закону, может ли несправедливое предписание считаться правом, существует ли мера, превосходящая волю законодателя, откуда происходит достоинство личности и каким образом связаны юридическая ответственность, нравственная вина и религиозное понятие греха. Книга Бачинина является одним из характерных произведений постсоветского интеллектуального возвращения к естественному праву, религиозной антропологии и метафизике нормативных ценностей.

Главный богословско-философский вызов, на который отвечает автор, состоит в невозможности объяснить право, оставаясь исключительно внутри самого права. Норма может быть описана через санкцию, компетенцию, процедуру или государственное принуждение, однако такие описания еще не отвечают на вопрос о ее справедливости. Закон может обладать формальной действительностью и одновременно противоречить достоинству личности, совести и нравственной истине. Поэтому юридическая реальность у Бачинина постоянно выводится за собственные институциональные границы и соотносится с антропологией, этикой, религией, культурой, историей, литературой и социальной психологией. Автор исходит из убеждения, что кризис права является не только следствием несовершенства законодательства или слабости государственных механизмов, но проявлением более глубокого кризиса человека и культуры. Нормативный порядок не может быть устойчивым там, где разрушены представления о добре, долге, ответственности и внутреннем достоинстве личности. Тем самым философия права оказывается у Бачинина разновидностью философской антропологии, а социология права — исследованием того, каким образом духовные и нравственные состояния человека объективируются в социальных институтах, обычаях, законах, преступлениях и формах власти.

Метод автора можно определить как энциклопедически организованный междисциплинарный синтез. Он соединяет понятийный анализ, историко-философскую реконструкцию, социологическую типологизацию, герменевтику литературных произведений и религиозно-нравственное истолкование культуры. В словнике соседствуют категории права и социологии, имена философов и писателей, названия библейских книг и художественных произведений, понятия психологии, политической теории, криминологии и богословия. Уже первые разделы включают статьи об абсолютном, абстрактном праве, социальной авантюре, авторитаризме, агрессивности, аде, Фоме Аквинском, аксиологии права, анархизме, аномии, анормативном поведении, антиномии, Антихристе, антроподицее и антропологии права. Далее появляются Бог, благо, большевизм, брак, бюрократия, власть, вина, возмездие, война, Второзаконие, государство, гражданское общество, грех, грехопадение, Декалог, добро, должное, достоинство, дух, духовность, естественное право, закон, зло и идеал. Подобное соседство не является случайным: оно показывает, что право понимается автором как точка пересечения метафизического, социального, политического и экзистенциального измерений человеческой жизни.

Программное значение имеет уже открывающая энциклопедию статья об абсолютном в нормативно-ценностной сфере. Выбор такого начала свидетельствует, что первичной проблемой для Бачинина является не техника правового регулирования, а вопрос о безусловном основании нормы. Абсолют определяется как «безусловное содержание норм и ценностей», то есть как то измерение должного, которое не выводится целиком из изменчивых общественных соглашений. Автор говорит о существовании «социокультурных констант» и о человеческой потребности обнаружить нечто «неподвластное всеразрушающей силе времени». Отношение к высшей реальности приобретает статус «базовой мировоззренческой аксиомы», а сама метафизика располагается «между верой в абсолюты и знанием о них». Эти краткие формулировки позволяют увидеть фундамент всей энциклопедии. Право интересует автора постольку, поскольку в нем историческое и относительное соприкасается с претензией на безусловность. Позитивная норма рождается в определенном обществе, закрепляется конкретным государством и действует в ограниченный период, однако содержащиеся в ней требования справедливости, уважения к личности и ограничения произвола предполагают критерий, который не может быть полностью создан тем же государством.

В богословском отношении эта установка сближает Бачинина с классической традицией естественного права, хотя автор не ограничивает себя строгим воспроизведением какой-либо одной конфессиональной школы. Для Августина несправедливый закон в предельном смысле перестает быть законом, поскольку земная власть сохраняет легитимность лишь в той мере, в какой служит порядку справедливости. Для Фомы Аквинского человеческий закон получает разумность через участие в естественном законе, а естественный закон — через укорененность в вечном законе Бога. У Бачинина эта вертикаль воспроизводится в более широком культурно-философском языке: над позитивным правом возвышается нормативный горизонт, именуемый абсолютным, естественным, нравственным или божественным порядком. Такое словоупотребление делает книгу доступной читателям разных мировоззрений, но одновременно создает определенную неопределенность, поскольку Бог, Логос, естественный закон, мировой порядок и абсолютная ценность иногда оказываются функционально сближенными. Для христианского богословия подобное сближение требует осторожности: личный Бог библейского откровения не может быть без остатка отождествлен с философским принципом нормативной упорядоченности. Тем не менее основной полемический смысл позиции автора ясен и убедителен: государство не является источником добра и справедливости в абсолютном смысле, а потому не вправе объявлять нравственно правильным все, что оно способно юридически предписать.

Алфавитная композиция книги не разрушает развитие авторской мысли, а переводит его из линейной формы в сетевую. Ранние статьи задают онтологические и антропологические предпосылки права. «Абсолютное», «благо», «Бог», «добро», «должное», «дух» и «идеал» очерчивают вертикальное измерение нормативности. «Агрессивность», «аномия», «анормативное поведение», «вина», «грех», «грехопадение», «деструктивность» и «зло» показывают поврежденность человеческого существования. «Авторитаризм», «бюрократия», «власть», «война», «государство», «гражданское общество» и «деспотизм» переводят антропологическую проблематику в институциональную плоскость. «Аксиология права», «антропология права», «генезис права», «декалог», «естественное право», «закон» и «идеальное и реальное право» формируют собственно философско-юридическое ядро. Биографические статьи об Августине, Аквинате, Аристотеле, Бентаме, Бердяеве, Вебере, Гегеле, Гоббсе, Гроции, Достоевском, Дюркгейме и других мыслителях не являются внешними приложениями к категориям: через них автор показывает, что каждая теория права укоренена в определенном понимании человека, истории и высшего блага.

Статьи, начинающиеся с буквы «А», вводят читателя в пространство фундаментальных напряжений. Рядом с абсолютным правом оказывается абстрактное право, рядом с адаптивностью — авантюризм, рядом с аксиологией — агрессивность и аномия. Такая композиция невольно приобретает драматический характер: нормативный порядок возникает не в безмятежном мире, а в реальности конфликта, риска, насилия и распада. Важным понятием становится аномия, восходящая к социологической традиции Эмиля Дюркгейма и обозначающая состояние ослабления или разрушения нормативных связей. Для Бачинина аномия имеет не только социологическое, но и нравственно-антропологическое содержание. Она выражает ситуацию, в которой человек утрачивает способность соотносить частные желания с общезначимым должным. Поэтому анормативное поведение нельзя объяснить исключительно внешними обстоятельствами: оно связано с внутренней дезорганизацией личности, распадом ценностной иерархии и потерей высшего смыслового центра. Право в таком контексте выполняет не только запретительную, но и культурообразующую функцию, хотя автор не сводит нравственное преобразование личности к юридической дисциплине.

Переход к статьям о благе, Боге, браке, большевизме и бюрократии расширяет картину. Категория блага позволяет говорить о целевой направленности права: правопорядок оправдан не самим фактом порядка, а тем благом личности и общества, которому он должен служить. Статья о Боге вводит предельный источник бытия и нормативности, тогда как статьи о большевизме и авторитарно-полицейском государстве демонстрируют, что происходит, когда политическая власть присваивает себе абсолютные полномочия. Тоталитарная идеология создает собственную псевдосакральность, превращая партию, государство или историческую необходимость в замену трансцендентному основанию. Здесь философия права соприкасается с политическим богословием: любая власть, отрицающая свою ограниченность, начинает воспроизводить религиозные формы в извращенном виде. Она требует не только повиновения, но и веры, не только соблюдения закона, но и внутренней лояльности, не только общественной дисциплины, но и поклонения созданному ею образу будущего.

Разделы о власти, вине, возмездии, войне, воле и выборе углубляют экзистенциальное измерение книги. Власть предстает не нейтральным инструментом, а отношением, постоянно испытывающим человека возможностью господства над другим. Вина связывает внешний поступок с внутренним субъектом ответственности. Возмездие ставит вопрос о границах справедливого наказания, а война обнажает хрупкость правового порядка и способность политических сообществ легитимировать массовое насилие. Воля и выбор вводят проблему свободы, без которой ни правовая, ни нравственная ответственность невозможна. При этом свобода у Бачинина не означает бесконечной автономии желания. Она мыслится внутри нормативного мира и предполагает способность человека выбирать не только то, чего он хочет, но и то, что должно быть избрано. В этом отношении автор противостоит как жесткому социальному детерминизму, превращающему преступника в пассивный продукт обстоятельств, так и индивидуализму, рассматривающему свободу как отсутствие обязательств.

Особенно значим комплекс статей, посвященных государству, гражданину, гражданскому обществу, греху и грехопадению. Их соседство позволяет увидеть одну из центральных интуиций Бачинина: политические и правовые институты должны учитывать одновременно достоинство и поврежденность человека. Если видеть в человеке только существо падшее, склонное к насилию и эгоизму, государство легко превращается в репрессивного опекуна. Если же считать человека естественно безгрешным и полагать, что всякое зло производится исключительно неправильными институтами, возникает утопическая надежда создать совершенное общество посредством радикальной перестройки внешних условий. Христианская антропология позволяет избежать обеих крайностей. Человек обладает достоинством как личность, способная к свободе, истине и ответственности, но эта свобода повреждена эгоцентризмом и влечением к самоутверждению. Поэтому государство необходимо, однако оно само состоит из падших людей и нуждается в нравственном и правовом ограничении. Закон сдерживает зло, но не искореняет грех; институты поддерживают порядок, но не способны даровать человеку внутреннее обновление.

Статьи о Декалоге и Второзаконии показывают, что библейская традиция рассматривается автором как один из ключевых истоков правового сознания. Десять заповедей важны здесь не только как памятник древнеизраильской религии, но как выражение единства религиозной верности, нравственной обязанности и общественного порядка. Запреты убийства, прелюбодеяния, кражи и ложного свидетельства одновременно защищают ближнего и указывают на ответственность человека перед Богом. Ветхозаветный закон тем самым разрушает иллюзию полной автономии юридической сферы: преступление против человека совершается в присутствии Бога, а религиозное исповедание, не воплощающееся в справедливости, оказывается ложным. Вместе с тем в энциклопедии библейский материал чаще используется как источник нормативных архетипов и цивилизационных принципов, чем как предмет подробной экзегезы. Автору важна философско-правовая энергия библейского текста, но он редко задерживается на его внутренней канонической динамике, различии между заветами, пророческой критике власти и новозаветном переосмыслении закона во Христе.

Понятия добра, должного, достоинства, духа, духовности и души формируют нравственно-антропологический центр труда. Добро не совпадает с полезностью, общественным успехом или большинством голосов. Должное не выводится автоматически из существующего. Человеческое достоинство не является наградой государства за лояльность и не зависит от социальной эффективности индивида. Оно принадлежит личности как существу, способному выходить за пределы непосредственной природной и социальной обусловленности. Именно поэтому право должно защищать не абстрактную биологическую единицу, а духовно-нравственного субъекта. Здесь книга особенно близка христианской персоналистической традиции, хотя учение об образе Божием не всегда формулируется прямо. Читатель может восстановить подразумеваемую логику: личность обладает особой ценностью, потому что не сводится ни к функции в государстве, ни к элементу класса, ни к носителю потребностей, ни к объекту управления. Ее трансцендентная открытость образует предел политической власти.

Вхождение в словник естественного права обозначает один из главных поворотных пунктов книги. Позитивное право отвечает на вопрос о том, какие нормы фактически установлены и обеспечены государством; естественное право спрашивает, каким требованиям должны соответствовать сами установленные нормы. Для Бачинина естественное право не является кодексом готовых статей, существующим параллельно государственному законодательству. Скорее, это совокупность фундаментальных принципов, вытекающих из природы личности, нравственного порядка и высшей справедливости. Оно позволяет оценивать положительное право и сопротивляться его абсолютизации. В этом отношении книга наследует многовековую традицию, согласно которой юридическая действительность не исчерпывает правовую истину. Однако автор справедливо избегает простого противопоставления двух сфер: естественный закон нуждается в историческом и институциональном воплощении, тогда как позитивное законодательство не может действовать посредством одних нравственных деклараций. Между идеалом и реальностью существует напряжение, которое не устраняется ни нравственным максимализмом, ни юридическим формализмом.

Различие идеального и реального права проходит через всю энциклопедию. Реальное право включает действующие законы, судебные практики, административные институты, обычаи, профессиональные корпорации, властные отношения и формы принуждения. Идеальное право выражает представление о справедливом порядке, в свете которого оцениваются существующие нормы. Полное совпадение этих уровней невозможно, поскольку любая историческая система ограничена, а человеческое осуществление справедливости остается несовершенным. Но исчезновение самого идеального горизонта было бы еще опаснее: тогда действительность превращается в собственный критерий, сила становится источником правды, а законность подменяет справедливость. Авторская критика юридического позитивизма наиболее убедительна именно там, где она показывает, что формальная действительность нормы не отменяет вопроса о ее нравственном качестве. История тоталитарных режимов дает достаточные основания помнить, что преступный порядок способен быть детально законодательно оформлен.

Социологическая составляющая труда раскрывается через категории аномии, адаптации, девиации, дисфункции, социального контроля, бюрократии, власти и гражданского общества, а также через статьи о Вебере, Дюркгейме, Зиммеле и других классиках. Автор рассматривает право не только как систему текстов, но и как живую социальную практику. Закон существует иначе в официальном кодексе, иначе в действиях суда, иначе в повседневном сознании граждан и еще иначе в субкультурах, вырабатывающих собственные нормы. Эта перспектива позволяет увидеть дистанцию между формальным правопорядком и фактическим поведением. Общество может иметь развитое законодательство и одновременно оставаться глубоко неправовым, если нормы воспринимаются как чуждая внешняя сила, а их обход становится общепринятой практикой. И наоборот, устойчивые нравственные обычаи и горизонтальные связи могут поддерживать социальный порядок там, где государственные институты действуют слабо. Правовая культура поэтому возникает не только в законодательных органах, но в семье, образовании, религиозной общине, профессиональной этике и повседневном отношении к другому человеку.

Вместе с тем социология Бачинина преимущественно принадлежит к типу большой теоретической социологии. Автор чаще создает типологии, реконструирует культурные модели и выявляет смысловые связи, чем анализирует статистические данные или подробно обсуждает методику эмпирических исследований. Его интересует не столько измерение распространенности того или иного поведения, сколько его место в общей морфологии культуры. Такой подход дает широкую перспективу, но иногда располагает к слишком быстрым обобщениям. Переход от философского тезиса о поврежденности человека к объяснению конкретного социального явления требует множества промежуточных звеньев: анализа институтов, экономических условий, групповых интересов, исторической памяти и механизмов социализации. В энциклопедии эти звенья нередко обозначаются, но не всегда исследуются с равной обстоятельностью. Поэтому книгу следует воспринимать как философско-социологическую карту проблем, а не как замену специализированным эмпирическим исследованиям.

Большое место в авторской концепции занимает преступление. Оно предстает одновременно юридическим деянием, социальным отклонением, нравственным злом и экзистенциальным событием. Такое многомерное понимание позволяет избежать редукционизма. Преступник не сводится ни к номеру статьи уголовного кодекса, ни к носителю психической патологии, ни к жертве социальных обстоятельств. В преступлении обнаруживаются свобода, самообман, конфликт желаний и запретов, стремление к власти, переживание вины, попытка оправдать себя и страх возмездия. Литература, особенно творчество Достоевского, становится для Бачинина своеобразной лабораторией философии права. «Преступление и наказание», «Братья Карамазовы» и легенда о Великом инквизиторе позволяют рассмотреть такие глубины правового и нравственного сознания, которые не открываются в формализованном юридическом описании. Художественный текст показывает человека не только в момент поступка, но в процессе внутреннего раздвоения, рационализации зла, сопротивления совести и возможного покаяния.

Обращение к Достоевскому является одной из наиболее сильных сторон книги. Бачинин понимает, что вопрос о преступлении невозможно исчерпать установлением состава деяния и назначением санкции. Раскольников сначала совершает духовный и интеллектуальный разрыв с общим нравственным миром, создавая теорию, разрешающую «необыкновенной» личности переступить через другого человека. Физическое убийство становится следствием предшествующего метафизического самообожествления. В «Братьях Карамазовых» юридическая вина, нравственная причастность и духовная ответственность расходятся: наказан может быть тот, кто не совершал убийства непосредственно, тогда как другие персонажи оказываются внутренне связанными с преступлением через ненависть, желание смерти или интеллектуальное оправдание вседозволенности. Подобные сюжеты помогают автору показать, что суд человеческий неизбежно ограничен областью доказуемых действий, тогда как суд совести затрагивает намерение, соучастие сердца и отказ от любви. Для богословского читателя это различие особенно важно, поскольку оно предохраняет от смешения юридического оправдания с оправданием перед Богом.

Однако здесь же обнаруживается необходимость более строгого различения греха, нравственного зла и преступления. Не всякий грех является преступлением в юридическом смысле; гордость, зависть, лицемерие или отсутствие любви могут разрушать личность и общину, не образуя состава правонарушения. Не всякое нарушение положительного закона обладает одинаковой нравственной тяжестью, а в условиях тирании сопротивление законодательному предписанию может быть нравственно оправданным. Наконец, государство не уполномочено карать всякую безнравственность, поскольку попытка юридически контролировать всю внутреннюю жизнь человека неизбежно ведет к тоталитаризму. Бачинин в целом сознает различия между правом и моралью, но метафизическая насыщенность его языка иногда сближает юридическое, этическое и религиозное осуждение сильнее, чем это допустимо для точного анализа. Христианское богословие должно одновременно утверждать связь этих сфер и сохранять их несводимость друг к другу.

Тематика Великого инквизитора вводит центральную для политического богословия проблему свободы. Инквизитор стремится исправить дело Христа, заменив опасный дар свободы гарантированным порядком, хлебом и управляемым счастьем. Для него человек слишком слаб, чтобы нести ответственность, поэтому власть должна освободить его от бремени выбора. В философско-правовой перспективе это образ всякой системы, которая оправдывает подавление личности заботой о ее благополучии. Бачинин убедительно показывает, что правовой порядок, лишенный уважения к свободе, превращается в организованное насилие, даже когда обещает безопасность и социальную гармонию. Но и свобода без истины и ответственности вырождается в произвол. Поэтому христианское понимание свободы занимает срединное положение между государственным патернализмом и индивидуалистической вседозволенностью. Свободен не тот, кто не связан никакими нормами, а тот, кто способен сознательно отвечать на призыв добра.

Через статьи о государстве, деспотизме, демократии, авторитаризме, бюрократии и гражданском обществе книга выстраивает развернутую морфологию политической власти. Государство необходимо для поддержания общего порядка, защиты слабого и ограничения насилия, однако оно постоянно склонно превращать служебную функцию в самоцель. Бюрократия может обеспечить рациональность управления, но способна также обезличить человека, превратить ответственность в следование процедуре и скрыть нравственное решение за ссылкой на инструкцию. Демократия создает механизмы участия и сменяемости власти, но сама по себе не гарантирует справедливости, если большинство лишено нравственных ограничений. Гражданское общество важно как пространство независимых объединений, в котором личность учится ответственности, солидарности и самоорганизации. Для церковного читателя здесь открывается тема публичного служения христианской общины: церковь не должна отождествляться с государством, но она может формировать совесть, культуру достоинства и практику взаимной ответственности, без которых правовые институты остаются пустыми формами.

Особенностью энциклопедии является широкое присутствие истории философии. Античные мыслители, христианские богословы, философы Нового времени, представители немецкого идеализма, русской религиозной мысли, социологии и политической теории образуют сложный полилог. Аристотель помогает увидеть связь справедливости с устройством полиса и целью человеческого сообщества; Августин — трагическую двусмысленность земного государства; Аквинат — иерархию вечного, естественного и человеческого закона; Гоббс — роль страха и суверенной власти в преодолении войны всех против всех; Гроций — рационализацию естественного права; Кант — автономию, достоинство и категорическую обязательность нравственного закона; Гегель — историческую объективность права; Вебер — рационализацию и типы легитимного господства; Дюркгейм — социальную природу нормы и аномии; Бердяев и русская религиозная философия — персоналистическую критику обезличивающего порядка. Автор не просто пересказывает эти концепции, а вписывает их в собственную драму отношений закона, свободы и духовности.

Такой способ изложения делает книгу интеллектуально насыщенной, но не нейтральной. Биографические и понятийные статьи часто становятся малыми эссе, в которых историческая реконструкция соединяется с авторской оценкой. Читатель получает не только сведения о том, что говорил мыслитель, но и интерпретацию его места в нравственной истории права. Иногда это позволяет необычайно ясно увидеть духовные последствия философской идеи; иногда граница между представлением позиции и полемикой с ней становится недостаточно заметной. Для справочной энциклопедии подобная субъективность могла бы считаться недостатком, однако именно она обеспечивает внутреннее единство огромного материала. Книга написана одним автором, и потому разнообразие имен, эпох и дисциплин не распадается на множество несовместимых голосов. За каждой статьей стоит одна и та же система вопросов: кем является человек, почему он обязан признавать другого, что удерживает власть от произвола, откуда берется вина, возможно ли справедливое наказание и имеет ли исторический закон высшую меру.

Литературный стиль Бачинина существенно отличается от обезличенного языка большинства специализированных словарей. Автор склонен к образности, культурным параллелям, морально-психологическим характеристикам и широким историческим обобщениям. Благодаря этому статьи читаются как самостоятельные интеллектуальные очерки. Юридическое понятие помещается в живой мир человеческих страстей, трагедий, надежд и религиозных исканий. Особенно удачны фрагменты, где философская категория раскрывается через художественный сюжет или историческую коллизию. Однако та же эссеистичность порой ослабляет доказательную строгость. Яркая антитеза способна занять место последовательного анализа, а культурная аналогия — создать впечатление причинной связи, которая нуждалась бы в дополнительном обосновании. Поэтому книгу лучше читать не как собрание окончательных дефиниций, а как приглашение к дальнейшему размышлению и проверке предложенных интерпретаций.

Наибольшую пользу труд принесет студентам и преподавателям философии права, социологии, политологии, культурологии и богословия, которым необходима широкая карта взаимосвязей между нормативными понятиями. Официально книга адресована изучающим и преподающим юриспруденцию, философию, социологию и политологию, однако ее фактическая аудитория шире. Для пастырей и церковных служителей она может стать введением в язык публичного богословия, помогающим обсуждать государственную власть, преступление, наказание, свободу совести, достоинство личности и гражданскую ответственность без сведения христианской позиции к набору политических лозунгов. Для студентов богословия книга полезна тем, что показывает культурные и юридические последствия антропологических доктрин. Учение о человеке перестает быть отвлеченным разделом догматики, когда становится ясно, что от понимания свободы, греха и достоинства зависят модели наказания, пределы власти и отношение к правам личности.

Мирянам, ищущим интеллектуально ответственный разговор о вере и общественной жизни, энциклопедия помогает преодолеть разрыв между религиозной и гражданской сферами. Она показывает, что вопросы налогообложения, наказания, войны, бюрократии, брака, собственности, государственной легитимности и социального контроля неизбежно содержат представления о добре и человеке. Специалистам по истории церкви и русской религиозной мысли особенно интересны статьи, связанные с Августином, Аквинатом, Достоевским, Бердяевым, Булгаковым, Ильиным и другими авторами, находившимися на пересечении религии, морали и права. Вместе с тем книгу не следует использовать как единственный учебник по христианской этике или систематическому богословию. Ее задача иная: она создает пограничное пространство, в котором богословские интуиции вступают в диалог с юридическими, социологическими и художественными формами знания.

К числу важнейших достоинств труда принадлежит восстановление нравственной серьезности права. В современной культуре закон нередко понимается либо инструментально, как средство достижения политических и экономических целей, либо процедурно, как результат корректно осуществленного законодательного процесса. Бачинин напоминает, что право затрагивает судьбы конкретных людей и потому не может быть нравственно безразличным. За каждой санкцией стоит страдание, за каждым решением суда — вопрос о вине, доказательстве и милосердии, за каждым государственным полномочием — возможность служения или злоупотребления. Такое возвращение человеческого измерения особенно ценно для профессиональной юридической культуры, склонной защищаться от трагической сложности жизни посредством формального языка.

Не менее значима междисциплинарная широта книги. Автор разрушает искусственные границы между философией права, социологией, религиоведением, политической мыслью, криминологией и литературной критикой. Он показывает, что государство нельзя понять без антропологии, преступление — без психологии и этики, наказание — без представлений о возмездии и человеческом достоинстве, а закон — без культурной памяти. Энциклопедическая форма позволяет читателю входить в этот мир с разных сторон и обнаруживать неожиданные связи. Статья о бюрократии ведет к проблеме обезличенной ответственности, статья о грехе — к ограниченности внешнего принуждения, статья о войне — к кризису универсальной нормы, статья о Достоевском — к внутреннему суду совести. В совокупности возникает объемное видение правовой реальности, значительно превосходящее узкодисциплинарные схемы.

Сильной стороной является и последовательная критика правового позитивизма. Автор не отрицает необходимости точных процедур, кодификации и институциональной определенности, но выступает против превращения действующего закона в последнюю инстанцию истины. Этот тезис имеет не только философское, но и историческое значение. Опыт диктатур ХХ века показал, что насилие может совершаться законно, если само законодательство подчинено преступной власти. Поэтому верность праву не может означать безусловного повиновения любому предписанию. Необходима способность различать законность и справедливость, порядок и добро, государственную лояльность и нравственную ответственность. Для христианина такая способность укоренена в признании того, что всякая земная власть относительна и подлежит суду Божию.

При всех достоинствах авторская энциклопедия не свободна от существенных ограничений. Первое связано с самим жанром. Один исследователь неизбежно отбирает материал в соответствии с собственными интересами и компетенциями. Поэтому одни темы раскрыты широко и вдохновенно, другие представлены кратко, а некоторые направления современной правовой мысли оказываются на периферии. Энциклопедическая полнота здесь скорее символическая, чем буквальная. Книга дает обширный мир понятий, но не претендует и не может претендовать на исчерпывающее представительство всех школ. Читатель должен учитывать, что перед ним авторский канон философии и социологии права, а не беспристрастная фиксация общенаучного консенсуса.

Второе ограничение состоит в не всегда проведенном различии между дефиницией и мировоззренческим тезисом. В справочной статье желательно сначала представить основные значения понятия, историю его употребления и конкурирующие подходы, а затем обозначить авторскую позицию. У Бачинина эти уровни нередко переплетаются. Его собственная метафизическая и нравственная оценка может входить непосредственно в определение явления. Для единомышленника это создает ясность и цельность, но читателю иной философской ориентации может показаться, что спорный тезис представлен как самоочевидное содержание термина. Научная убедительность книги была бы выше, если бы автор чаще демонстрировал сильнейшие аргументы альтернативных подходов и точнее обозначал переход от исторического описания к нормативному суждению.

Третья группа вопросов относится к собственно богословскому содержанию. Христианские мотивы пронизывают энциклопедию, однако они не складываются в систематическую доктрину закона. Недостаточно подробно различаются православная, католическая и протестантская традиции естественного права. Почти не разрабатывается соотношение закона и Евангелия, столь важное для протестантского богословия, как и различие гражданского, обрядового и нравственного измерений ветхозаветного законодательства. Ограниченно представлена новозаветная перспектива Царства Божия, в которой справедливость не сводится к воздаянию, а власть переосмысливается через служение и крест. Христология остается скорее подразумеваемым горизонтом, чем центром философско-правовой конструкции. В результате абсолютное основание нормы иногда выглядит философски яснее, чем евангельски конкретнее.

Не вполне разработан и вопрос о способе познания естественного закона. Если его требования укоренены в природе человека, необходимо объяснить, как поврежденный грехом разум способен надежно их распознавать. Если они раскрываются в откровении, следует уточнить, каким образом библейские заповеди переводятся в нормы плюралистического общества. Если критерием выступает совесть, остается проблема ее культурной обусловленности и возможного искажения. Если же естественное право обнаруживается в исторической традиции, сама традиция нуждается в нравственной оценке, поскольку она может сохранять несправедливые практики. Бачинин обозначает большинство этих элементов, но не сводит их в детально разработанную эпистемологию права. Поэтому понятие абсолютного иногда рискует превратиться в слишком широкое обозначение всего, что противопоставляется релятивизму и произволу.

Библейский материал также мог бы быть раскрыт глубже. Декалог и Второзаконие рассматриваются преимущественно как источники фундаментальных нормативных принципов, однако мало внимания уделяется их месту в истории завета, связи заповеди с освобождением Израиля из рабства, пророческой критике социального угнетения и новозаветному исполнению закона в любви. Между тем библейская теология права не исчерпывается утверждением вечных запретов. Она говорит о Божием действии, создающем народ, защищающем пришельца, сироту и вдову, ограничивающем долговую зависимость, разоблачающем продажный суд и требующем милости. Более обстоятельное включение этих тем сделало бы богословскую концепцию справедливости менее абстрактной и сильнее связало бы абсолютную норму с историей спасения.

С точки зрения современной социальной теории книге недостает более интенсивного диалога с критическими исследованиями права, анализом гендера, колониализма, расовых и экономических иерархий, правового плюрализма и механизмов исключения. Автор убедительно говорит об опасности тоталитарной власти, но реже исследует более скрытые формы господства, действующие внутри формально демократических институтов. Недостаточно внимания уделено тому, как нейтральная юридическая процедура может воспроизводить фактическое неравенство и каким образом универсальный язык нормы иногда скрывает опыт маргинализированных групп. Часть этого ограничения объясняется временем издания: книга появилась в 2006 году и естественно не охватывает позднейшие дискуссии о цифровом надзоре, алгоритмическом управлении, биотехнологиях, новых формах идентичности и трансформации публичного пространства.

Можно также возразить против некоторых широких цивилизационных обобщений. Стремление связать право с глубокими духовными структурами культуры продуктивно, однако оно способно приводить к изображению цивилизаций как слишком цельных и однородных организмов. Внутри любой религиозной или национальной традиции существуют конфликты интерпретаций, социальные интересы, ереси, реформаторские движения и практики сопротивления. Христианская цивилизация, например, создала язык достоинства, милосердия и естественного права, но ее общества одновременно знали религиозные преследования, сословное неравенство, колониальное насилие и оправдание несвободы. Богословски ответственная оценка требует различать нормативное содержание веры и исторические действия христианских институтов, не превращая цивилизационную принадлежность в свидетельство нравственной правоты.

Несмотря на эти замечания, критика не отменяет основного достижения книги. Бачинин возвращает философии права вопрос, который она не может безнаказанно устранить: что делает право правом, а не только эффективно организованным принуждением? Его ответ состоит в том, что юридическая норма должна быть включена в более широкий порядок смысла, где человек признается свободной и ответственной личностью, власть ограничивается справедливостью, а исторический закон соотносится с высшим должным. Эта позиция может нуждаться в богословском уточнении, эмпирическом дополнении и более строгой дифференциации понятий, но она обладает большим интеллектуальным и нравственным достоинством. Она не позволяет юристу спрятаться за процедурой, политику — за волей большинства, гражданину — за повиновением, а богослову — за отвлеченным исповеданием, не имеющим общественных последствий.

В конечном счете «Энциклопедия философии и социологии права» является не столько нейтральным словарем, сколько масштабной авторской картой человеческого существования в нормативном мире. Алфавитный порядок скрывает внутренний сюжет: от абсолютного основания нормы книга движется к человеку, способному к свободе и злу; от человека — к государству, власти и гражданскому обществу; от социального порядка — к преступлению, вине и наказанию; от исторической действительности — к идеалу справедливости. Богословская ценность этого труда состоит в напоминании, что право всегда содержит неявную антропологию и скрытую теологию. Всякая правовая система предполагает ответ на вопросы о том, что есть человек, кому принадлежит высшая власть, почему другой обладает достоинством и существует ли суд над самим законодателем. Бачинин отвечает на эти вопросы в метафизической и христиански ориентированной перспективе, хотя не всегда доводит ее до конфессионально и догматически строгой формы.

Для богословского клуба книга особенно полезна как повод к серьезному междисциплинарному разговору. Ее следует читать рядом с Писанием, трудами по догматике, социальной этике, политическому богословию, современной юриспруденции и эмпирической социологии. Тогда ее широкие синтезы смогут выполнять свою лучшую функцию: не закрывать дискуссию, а открывать ее; не заменять богословскую и научную специализацию, а показывать необходимость их встречи. Перед читателем труд неравномерный, местами спорный, временами чрезмерно эссеистический, но необычайно богатый по интеллектуальному охвату и нравственной энергии. Он убеждает, что кризис права нельзя преодолеть только увеличением числа законов, потому что в основании правопорядка находится вопрос о качестве человека, его отношении к истине, ближнему, свободе и Богу. Именно эта мысль делает энциклопедию Бачинина значительным явлением постсоветской философии права и ценным, хотя и требующим критического прочтения, собеседником для современного христианского богословия.