Баданина – Сердце льва

Книга Дарьи Баданиной «Сердце льва», вышедшая в издательстве «Любовь» в 2005 году, представляет собой не комментарий к Книге пророка Даниила в строгом экзегетическом смысле и не исторический роман, претендующий на документальную реконструкцию эпохи, а развернутый художественно-назидательный пересказ первых шести глав библейской книги, дополненный материалом из книг Царств, Паралипоменон, пророчеств Иеремии и Исаии и значительным количеством авторских персонажей, диалогов и бытовых подробностей. Перед нами попытка превратить лаконичное каноническое повествование в непрерывную семейно-историческую сагу, охватывающую приблизительно семь десятилетий: от последних лет Иудейского царства и первых депортаций в Вавилон до падения Халдейской державы, возвышения Персии и возвращения части изгнанников в Иерусалим. Главная проблема, которую решает автор, носит не академический, а духовно-педагогический характер: как показать читателю, что верность Богу возможна не только в храмовом пространстве и при благоприятном общественном порядке, но и внутри языческой империи, где религиозная совесть постоянно испытывается соблазном приспособления, страхом наказания и привлекательностью служебного успеха. Метод Баданиной можно определить как повествовательную апологетику. Она не доказывает тезисы путем филологического анализа или историко-критической дискуссии, а воплощает их в судьбах героев, строя всю книгу на контрастах между верностью и изменой, смирением и гордостью, трезвостью и пьянством, истинной мудростью и придворным красноречием, богопочитанием и идолопоклонством.

Название «Сердце льва» относится не только к кульминационному эпизоду со львиным рвом. Оно обозначает внутреннее качество Даниила и его друзей: мужество, лишенное агрессивности, и твердость, не превращающуюся в бунтарство. В книге постоянно противопоставляются два вида силы. Цари обладают армиями, богатством, правом издавать указы и казнить непокорных, однако их власть оказывается хрупкой, когда она отделяется от истины и подчиняется тщеславию. Даниил внешне беспомощен: сначала он пленник, затем зависимый от царского благоволения придворный, позднее старец, оклеветанный собственными подчиненными. Тем не менее именно он сохраняет внутреннюю свободу, потому что признает над всякой политической властью власть Бога. Эта мысль выражена в одной из наиболее характерных реплик героя: «Закон Господний превыше всякого закона! Им жизнь моя хранится, а в дни старости моей в нем моя радость и утешение». Таким образом, сердце льва в понимании автора — это не темперамент победителя, а совесть человека, который умеет служить государству добросовестно, но отказывается отдать государству то поклонение, которое принадлежит одному Богу.

Первая глава выполняет функцию пространного пролога. В ней читатель знакомится не с Даниилом, а с молодым Эзромом, племянником царя Иосии, который участвует в ночной пьяной драке, избегает ареста и из страха перед позором покидает Иерусалим. Прощаясь с сестрами Серинфой и Монроа, он оставляет последней арфу и обещает изменить жизнь. Этот полностью художественный сюжет становится рамой всего романа: арфа соединит Иерусалим и Вавилон, юность и старость, грех и покаяние, изгнание и возвращение. Во второй главе проходит двадцать пять лет. Праведный Иосия умер, а Иоаким превратил царский двор в пространство пьянства, лести и богозабвения. Автор намеренно изображает политический распад как следствие нравственного распада: шумный юбилей царя сопровождается таинственным голосом, возвещающим горе Иоакиму и Святому городу. Третья глава усиливает этот мотив через речь придворного оратора Ивракима, который восхваляет царя, высмеивает Иосию, пророков и храмовое благочестие. В пиршественный зал входит Иеремия и произносит обличение, однако страх присутствующих быстро уступает место новому потоку вина. Четвертая глава показывает Иоакима уже не только нечестивым, но политически ослепленным: он хвастливо презирает Вавилон, насмехается над пророческим предупреждением и неверно оценивает международное положение после побед Навуходоносора. В пятой главе эта гордость получает наказание. Вавилонские войска входят в Иерусалим, Иоаким оскорбляет посланника и самого Навуходоносора, а затем погибает в личном поединке с ним. С богословской точки зрения первые пять глав формируют ясную причинно-следственную цепь: пренебрежение Законом рождает нравственную распущенность, распущенность — потерю способности слышать пророческое слово, а духовная глухота — политическую катастрофу.

Шестая глава переводит внимание с суда над Иудеей на судьбу верного остатка. Навуходоносор оставляет Иудее ограниченное самоуправление, но требует увезти в Вавилон образованных юношей царского и княжеского рода. Здесь автор вводит семейную генеалогию Даниила, Анании, Мисаила и Азарии, связывая их с домом Иосии и с сестрой Эзрома Монроа. Особое место занимает Периза, младшая сестра трех братьев, которая не желает разлучаться с ними. В седьмой главе братья просят военачальника Барзелло разрешить ей следовать в Вавилон; их почтительность, любовь к сестре и готовность принять собственную участь располагают к ним как военачальника, так и царя. Восьмая глава описывает дорогу и впервые показывает Вавилон не только как враждебный символ язычества, но как реальный человеческий мир, где встречаются благородные язычники. Барзелло и его дочь Юфина принимают Перизу с теплотой, чем автор подчеркивает: граница между добром и злом проходит не просто между народами. В девятой главе пленники прибывают в столицу, размещаются в удобных домах и учатся видеть в милосердии своих новых покровителей действие Божьего промысла. Десятая глава вводит Асфеназа и царский проект трехлетнего образования. Навуходоносор изображен интеллектуально любознательным правителем, желающим собрать при дворе лучших молодых людей из покоренных народов. Это важная деталь авторской концепции: Вавилон опасен не только насилием, но и привлекательностью культуры, знания, карьеры и признания. Испытание веры происходит не в примитивном мире, а в развитой цивилизации, способной многое дать пленникам и потому требующей от них особенно ясного различения между допустимым участием в общей культуре и недопустимым религиозным компромиссом.

Одиннадцатая глава пересказывает первую главу Книги Даниила и задает этическую программу всего дальнейшего повествования. Юноши не отвергают халдейского образования, не отказываются изучать язык, право, науки и придворный этикет, но решают не оскверняться пищей и вином с царского стола. Их позиция сформулирована не как культурная изоляция, а как верность внутри активного участия в жизни империи. Перед началом учебы Даниил говорит: «Пусть наш Господь нами руководит, в Его руках наши жизни, Ему послушны будем до конца». Затем он предлагает Асфеназу и Мелзару практическое испытание: «Испытай нас. Десять дней позволь нам есть лишь овощи и пить простую воду». В литературной логике книги десятидневный опыт важен потому, что вера здесь не противопоставляется разумности. Даниил не провоцирует власть и не требует немедленного признания своей правоты; он предлагает проверяемое, ограниченное по времени решение, сохраняющее совесть пленников и ответственность их начальника. Богословски это одна из самых удачных сцен: послушание Богу сочетается с уважением к человеку, несущему административную ответственность, а религиозная твердость — с тактом, аргументацией и готовностью подвергнуть свою позицию испытанию.

Двенадцатая глава возвращает семейную линию и раскрывает происхождение Горама, богатого вавилонского торговца. Услышав игру Перизы на старой арфе, он признается, что является тем самым Эзромом, некогда бежавшим из Иерусалима. Его новая жизнь в Вавилоне оказывается историей покаяния, труда и скрытой верности родному народу; встреча с племянницей позволяет ему частично исправить последствия юношеского бегства. Тринадцатая глава противопоставляет успехи иудеев зависти халдейских учеников Скрибо и Шагота, тогда как их кузен Апгомер становится другом Даниила и нравственным комментатором происходящего. Четырнадцатая глава описывает публичный экзамен перед Навуходоносором. Даниил, Анания, Мисаил и Азария превосходят остальных учеников, а царь признает их знания и назначает на службу. Автор развивает библейское сообщение о десятикратном превосходстве юношей в форме почти состязательной сцены, где сам образованный монарх задает все более сложные вопросы и вынужден признать предел собственной учености. Пятнадцатая глава посвящена свадьбе Перизы и Матиаса, приемного сына Горама. На первый взгляд эта семейная идиллия удаляет читателя от основной линии Даниила, однако она завершает первый большой цикл: плен не уничтожил жизнь, а стал пространством новых отношений, примирения Эзрома с прошлым и соединения иудейской и вавилонской семей. Арфа вновь звучит как символ памяти, которая не позволяет изгнанникам раствориться в чужой культуре.

Шестнадцатая глава обращается ко второй главе Книги Даниила. Навуходоносор, размышляющий о вечности своей державы, видит сон об истукане, забывает его и требует от мудрецов не только истолкования, но и восстановления содержания сна. Бессилие магов выявляет ложность их притязаний, а смертный приговор всем мудрецам ставит Даниила и его друзей перед новой угрозой. Даниил просит времени, призывает товарищей к молитве и получает откровение. Его слова царю выражают центральную эпистемологию книги: «Тайны, о которой спрашивает царь, не могут открыть царю ни мудрецы, ни тайноведцы, ни чародеи. Но есть на небесах Бог, пребывающий во свете — Он открывает тайны». Мудрость Даниила, таким образом, не автономна и не является магической способностью; она есть дар и свидетельство. Особенно существенно, что герой отказывается присвоить славу себе и просит разделить награду с друзьями, чьи молитвы участвовали в его избавлении. Сон об истукане дает книге ее историософскую ось: империи сменяют друг друга, даже золотая голова не вечна, а окончательное царство устанавливается не человеческой силой. В художественной структуре это пророчество заранее судит все последующие попытки Навуходоносора увековечить Вавилон.

Семнадцатая и восемнадцатая главы образуют единый рассказ о золотом истукане и огненной печи. В семнадцатой главе Навуходоносор, испуганный подозрениями подданных в симпатии к Богу Израиля и внутренне сопротивляющийся пророчеству о конечности своего царства, решает создать полностью золотой образ Бела. В этом решении автор тонко усматривает полемический ответ царя на сон: там только голова была золотой, здесь же человеческая гордость желает сделать золотым весь истукан и тем самым символически отменить Божье определение о смене царств. Даниил находится в Египте, а три его друга обсуждают указ, получают письма поддержки от него и Перизы и приходят к единому решению. Мисаил формулирует его предельно резко: «Закон Господа — самый главный и пусть высший закон будет исполнен, даже если небеса падут!» В восемнадцатой главе Скрибо и Шагот, движимые завистью и надеждой занять освободившиеся должности, следят за иудеями и доносят на них. Анания, Мисаил и Азария признают благодарность царю, но отказываются превращать эту благодарность в религиозное рабство. Их бросают в печь, доносчики гибнут от пламени, а трое выходят невредимыми в сопровождении таинственного четвертого. Кульминация убедительно соединяет мученическую готовность с Божьим избавлением: вера героев подлинна не потому, что они заранее знают о чуде, а потому, что готовы остаться верными и при отсутствии избавления.

Девятнадцатая глава переносит действие к позднему периоду правления Навуходоносора. После войн, строительства и завоеваний царь видит сон о великом дереве, которое должно быть срублено. Даниил истолковывает дерево как самого монарха и советует ему искупить грехи правдой и милосердием к бедным. Когда царь вновь приписывает величие Вавилона себе, пророчество исполняется: он теряет разум и уподобляется животному. Вторая половина главы посвящена смерти Горама-Эзрома. На предсмертном ложе он просит Перизу сыграть на арфе и умирает под песнь о небесной родине. Соположение безумия царя и мирной смерти раскаявшегося изгнанника богословски выразительно: один, достигнув вершины земной славы, теряет человеческий облик; другой, отказавшись от прежней гордости, завершает жизнь в мире с Богом. В двадцатой главе проходит семь лет. Даниил не отказывается от сострадания к наказанному царю, молится о его восстановлении, и Навуходоносор возвращается к разуму и престолу. Автор доводит мотив покаяния царя до полноценного обращения: монарх оставляет идолопоклонство, советуется с Даниилом и встречает смерть в смирении. Это духовно цельное прочтение четвертой главы Даниила, хотя оно идет дальше того, что канонический текст сообщает непосредственно.

Двадцать первая глава сжато проводит читателя через смутную смену правителей после смерти Навуходоносора. Эвиль-Меродах, Нериглиссар и Лавати-Мардук изображены как все более слабые и порочные цари; Анания, Мисаил и Азария оставляют государственную службу, Даниил отходит от дел, а на востоке возвышается Кир. История империи вновь подчинена нравственной схеме: накопленное великим правителем быстро разрушается преемниками, лишенными самообладания и чувства ответственности. Двадцать вторая глава соединяет пир Валтасара с военной операцией Кира. Пока персы отводят воды Евфрата и входят в город по осушенному руслу, Валтасар кощунственно использует храмовые сосуды, прославляет идолов и объявляет курс на вытеснение иудеев из государственного управления. Появление надписи «Мене, мене, текел, упарсин» становится судом не над одним пиром, а над всей идеологией имперского самодовольства. Даниил отказывается от подарков, напоминает царю о судьбе Навуходоносора и возвещает конец царства. В ту же ночь Вавилон падает. Автор мастерски строит параллель между первым пиром Иоакима и последним пиром Валтасара: оба правителя смеются над пророческим словом, оба принимают пьянство за мужество, и оба встречают суд именно тогда, когда считают себя наиболее защищенными.

В двадцать третьей главе Кир и Дарий обсуждают, кому доверить управление новым владением, и вновь назначают Даниила первым правителем. Возвышение старого иудея вызывает зависть Фрагуда, Кингрона и их сообщников. Двадцать четвертая глава подробно раскрывает механизм заговора: льстецы убеждают легко внушаемого Дария принять на тридцать дней закон, запрещающий обращаться с просьбой к кому-либо, кроме царя. Даниил не устраивает демонстрации, но и не меняет установленного ритма молитвы, продолжая трижды в день молиться, обращаясь к Иерусалиму. Когда его обвиняют, он отказывается отрицать факт нарушения, не просит исключения для себя и говорит царю: «Скорее я пойду на тысячи смертей, чем окажусь предателем Бога Израиля!» В двадцать пятой главе наказание превращается в публичное свидетельство. Город скорбит о Данииле; Периза и Юфина прощаются с ним в уверенности, что Бог силен укротить львов; сам старец перед народом защищает царя от полного нравственного осуждения, но открыто называет закон плодом зависти. Ночь во рву автор описывает с почти сказочной теплотой: львы окружают пророка, старый лев служит ему опорой, а стая согревает его. Утром Даниил выходит невредимым, Апгомер раскрывает заговор, виновные несут наказание, а Дарий исповедует власть живого Бога. В этой кульминации соединяются все основные линии книги: постоянство молитвы, превосходство Божьего закона, бессилие политической интриги перед промыслом и нравственная победа верующего, который не спасает себя ложью или насилием.

Двадцать шестая глава служит развернутым эпилогом. После смерти Дария Кир принимает власть, посещает Даниила и просит рассказать ему о Боге Израиля. Пророк излагает историю исхода, напоминает о чудесах, сопоставляет падение Вавилона с пророчествами и читает Киру текст Исаии, где персидский правитель назван по имени. Кир признает Бога Израиля и издает указ о возвращении изгнанников и восстановлении храма. Затем повествование переносится в Иерусалим, где закладывается основание нового святилища. Периза, Матиас и ее братья возвращаются в родной дом и используют наследство Горама для поддержки бедных семей, образования и восстановления страны. Последний образ книги — старая арфа, вернувшаяся из плена и передающая свою песнь новому поколению. Благодаря этому композиционному кольцу личная история Эзрома становится миниатюрой истории Израиля: уход вследствие греха, долгая жизнь на чужбине, покаяние, сохранение памяти и возвращение дара на родину. Однако сам Даниил остается в Персии, и это придает финалу важную двойственность: Божье исполнение обетования не отменяет того, что часть верных служителей завершает жизнь вне земли отцов.

С догматической точки зрения главной силой книги является последовательно проведенное учение о Божьем суверенитете. Бог Баданиной не ограничен храмом, землей Иудеи или политической независимостью избранного народа. Он действует в Вавилоне, распоряжается сменой царств, дает мудрость пленникам, смиряет монархов, защищает в огне и среди львов, а также употребляет языческих правителей для исполнения Своих целей. Плен поэтому не трактуется как поражение Бога Израиля; напротив, он становится ареной откровения Его универсального царствования. Не менее значителен мотив святости в изгнании. Даниил и его друзья сохраняют идентичность не посредством отказа от образования и общественного служения, а посредством иерархии лояльностей. Они готовы изучать халдейские науки, носить новые имена, принимать должности и трудиться на благо чужой державы, но не принимать пищу, связанную с осквернением, не поклоняться идолу и не прекращать молитву. Такая модель особенно ценна для христианских общин, живущих в секулярном или религиозно неоднородном обществе: книга учит не бегству из культуры и не беспринципной ассимиляции, а ответственному присутствию с ясно обозначенной границей совести.

Вместе с тем богословие книги имеет ярко выраженный нравственно-назидательный характер. Гордость почти неизбежно ведет к безумию, пьянство — к утрате рассудка и гибели, зависть — к самоуничтожению, а верность — к защите и возвышению. Эта прозрачность делает повествование доступным, но иногда упрощает библейскую антропологию. Каноническая история Даниила действительно показывает Божью верность, однако не устанавливает механического правила, согласно которому праведник всегда будет спасен от физической смерти, а злодей немедленно попадет в приготовленную им яму. Слова друзей Даниила перед печью — «если же и не будет того» — важны именно потому, что допускают мученичество без видимого избавления. Баданина сохраняет эту формулу, но общий строй романа все же чаще связывает благочестие с земным успехом, прекрасной внешностью, интеллектуальным превосходством, общественной любовью и долгой жизнью. Для зрелого читателя полезно дополнить это чтение книгами Иова, Иеремии, Плачем и новозаветным свидетельством о кресте, где верность Богу может привести не к немедленному освобождению, а к страданию, которое оправдывается лишь в перспективе воскресения.

Наибольшую пользу «Сердце льва» принесет подросткам, молодым взрослым, семейным читательским группам, учителям воскресной школы и пастырям, ищущим повествовательный материал для бесед о верности, молитве, давлении среды и христианском отношении к государственной власти. Книга способна оживить знакомые эпизоды и помочь увидеть, что между краткими библейскими сообщениями лежали годы учебы, труда, старения, дружбы и разлуки. Мирянам она предлагает понятную картину промысла, в которой история отдельной семьи включена в историю Божьего народа. Студентам богословия труд может быть полезен уже в другом качестве — как пример рецепции Книги Даниила в русскоязычной евангельской назидательной литературе и как повод обсудить границы допустимой художественной реконструкции. Однако использовать его вместо библейского комментария, учебника по истории Древнего Востока или исследования Книги Даниила нельзя: автор не анализирует арамейский и еврейский текст, жанровую структуру, композицию видений, проблемы датировки и исторической идентификации персонажей.

К сильным сторонам труда прежде всего относится композиционная цельность. Введенная в первой главе арфа проходит через весь роман и возвращается в Иерусалим в финале; история Эзрома-Горама превращает тему изгнания из национальной абстракции в личную драму вины, памяти и исправления. Удачно разработана и тема межкультурных отношений. Барзелло, Юфина, Асфеназ, Апгомер и даже Навуходоносор в лучших своих проявлениях не являются безликими язычниками. Автор допускает природное благородство, дружбу и справедливость за пределами Израиля, но показывает, что эти качества нуждаются в свете откровения и смирении перед Богом. Сильны сцены, где верность выражается спокойно: просьба о десятидневном испытании, молитвенное единство четырех друзей, отказ Даниила приписать себе откровение, его сострадание к обезумевшему царю и готовность служить новым властям без раболепия. Благодаря этому герой не сводится к смельчаку, бросающему вызов тиранам; он предстает мудрым администратором, другом, молитвенником и посредником между народами.

Высокой оценки заслуживает также настойчивое различение между властью и обожествлением власти. Даниил служит царям разных династий и не считает государственную службу духовной изменой, но ни один государь не получает права распоряжаться его богопочитанием. Эта позиция особенно важна там, где религиозная риторика склонна либо демонизировать всякую политическую структуру, либо освящать ее требования без критерия. У Баданиной добросовестное гражданское служение возможно именно потому, что государство не является последней реальностью. Герои повинуются царю «во всем, что не нарушает уставов Господних». Книга тем самым предлагает взвешенную, хотя и не теоретически разработанную, политическую теологию: власть заслуживает уважения, правитель может быть орудием промысла, но всякий указ подлежит суду высшего Закона.

Конструктивная критика прежде всего должна коснуться смешения канонического материала и авторского вымысла. Баданина редко обозначает границу между тем, что прямо сообщено Писанием, тем, что представляет одну из возможных реконструкций, и тем, что полностью создано воображением. Гибель Иоакима в поединке с Навуходоносором, родство Даниила с домом Иосии, сестра Периза, письма Даниила из Египта, обращение Навуходоносора в форме окончательного отказа от идолопоклонства, дружба с Апгомером и разговор Даниила с Киром о пророчествах подаются с одинаковой повествовательной уверенностью. Между тем библейские свидетельства о конце Иоакима допускают различные реконструкции и не описывают такого поединка, а идентичность Дария Мидянина остается предметом серьезной научной дискуссии. Еще заметнее историческая проблема в последовательности поздневавилонских царей: в книге Валтасар представлен сыном Эвиль-Меродаха, тогда как внебиблейские источники связывают его с Набонидом, последним царем Нововавилонской державы; Набонид в повествовании вообще отсутствует. Археологические документы прямо называют Валтасара сыном царя Набонида, а музейные хронологии относят правление Набонида к 556–539 годам до н. э. Для художественного пересказа подобная свобода понятна, но издание выиграло бы от предисловия или примечаний, отделяющих текст Писания от литературной гипотезы.

Второй недостаток связан с психологической и нравственной поляризацией персонажей. Положительные герои почти неизменно красивы, образованны, благородны, красноречивы и любимы окружающими; отрицательные — физически непривлекательны, завистливы, трусливы, смешны и часто пьяны. Скрибо и Шагот, Фрагуд и Кингрон существуют преимущественно как носители зависти, а их диалоги заранее лишают их всякой внутренней сложности. Такое распределение признаков облегчает нравственное чтение, но невольно создает опасную ассоциацию между добродетелью и внешней привлекательностью, грехом и карикатурной непривлекательностью. Более глубокая художественная версия показала бы, что идолопоклонство может быть интеллектуально убедительным, лесть — политически рациональной, а компромисс — психологически понятным. Тогда стойкость Даниила выглядела бы не только правильной, но и действительно дорогостоящей. Сам Навуходоносор написан сложнее остальных антагонистов, и именно поэтому его линия является одной из лучших: он способен на великодушие, интересуется знаниями, искренне восхищается Даниилом, но снова и снова попадает в плен собственного величия.

Третий вопрос касается полноты богословского образа Книги Даниила. «Сердце льва» заканчивается шестой главой канонической книги и почти не входит в апокалиптические видения Даниила 7–12. Поэтому тема Божьего царства представлена главным образом как провиденциальное управление политической историей и защита верных при дворе. Остаются в стороне фигура Сына Человеческого, страдание святых под властью звериных империй, эсхатологический суд, воскресение и напряженное ожидание конца. Даже образ империи смягчается благодаря множеству добрых вавилонян и обращению царей, тогда как поздние главы Даниила подчеркивают звериный характер власти, превратившейся в абсолют. Для назидательной повести избранный объем оправдан, но читатель должен помнить: Даниил — не только мудрый чиновник и герой львиного рва, но и пророк, которому открыта трагическая глубина истории и окончательная победа Божьего царства через суд и воскресение.

Наконец, литературный стиль книги неровен. Автор умеет строить контрастные сцены и создавать эмоциональные символы, однако часто злоупотребляет пространными речами, повторениями, прямыми нравственными оценками и обращениями к читателю. Некоторые главы, особенно семейные эпизоды вокруг Перизы, Юфины и Горама, заметно замедляют библейскую линию; романтическая идеализация и сентиментальные смерти временами приближают текст к мелодраме. Исторические описания Вавилона, численности армий и размеров сооружений сообщаются как несомненные факты, хотя происходят из разных традиций и нуждаются в источниковедческой оговорке. Вместе с тем эти слабости не уничтожают основного достоинства: книга написана с искренним желанием научить верности, и ее лучшие страницы обладают настоящей духовной теплотой.

В итоге «Сердце льва» следует оценивать как масштабную евангельскую библейскую повесть, а не как академическое исследование. Ее ценность заключается в том, что она превращает формулу «Бог владычествует над царством человеческим» в длительно проживаемый опыт: юноши стареют, империи меняются, друзья умирают, должности приходят и уходят, но молитва, память и Божье слово сохраняют человека. Символ старой арфы выражает эту мысль точнее многих авторских объяснений. Дерево инструмента стареет, руки музыкантов слабеют, однако песня передается следующему поколению. Так и вера в книге не уничтожает историческую боль и не возвращает героям утраченную юность, но делает изгнание частью пути к исполнению обетования. При чтении с открытым библейским текстом и с ясным различением между Писанием и художественной фантазией труд Баданиной способен стать полезным и трогательным введением в богословие Даниила — богословие верности без изоляции, служения без идолопоклонства, мудрости без самопрославления и мужества, чья сила рождается не из уверенности в собственной неуязвимости, а из доверия Богу, остающемуся Царем и в Иерусалиме, и в Вавилоне, и в огненной печи, и во львином рву.