Баденас Роберто - Перед лицом страданий

Книга Роберто Баденаса «Перед лицом страданий. Как сохранить мужество и надежду в непростом мире», впервые опубликованная в 2015 году и вышедшая по-русски в издательстве «Источник жизни» в 2021 году, принадлежит к тому типу богословской литературы, который рождается на границе академического размышления и пастырской неотложности. Автор обращается не к отвлечённой проблеме зла как к логической головоломке, а к боли, уже вошедшей в человеческий дом, тело, память и молитву. Поэтому историко-богословский контекст труда определяется сразу несколькими кризисами современной культуры: медицинским обезличиванием страдальца, психологической неспособностью общества говорить о смерти, религиозной привычкой оправдывать несчастье «волей Божией» и секулярным выводом, будто наличие зла автоматически опровергает существование благого и всемогущего Творца. Русское издание, появившееся в 2021 году, приобрело особую выразительность в мире, переживавшем массовую болезнь, утраты и социальную тревогу, хотя сама книга не является реакцией на пандемию. Её более широкий замысел состоит в создании христианской грамматики страдания, способной удержать вместе правду о разрушительности боли, ответственность человека, сострадание Бога и надежду на окончательное исцеление творения.

Баденас пишет из ясно различимой адвентистской традиции: это видно по использованию мотива великой вселенской борьбы, по особому вниманию к свободе сотворённых существ, по пониманию смерти как сна до воскресения, по эсхатологическому прочтению Откровения и по частым обращениям к наследию Эллен Уайт. Однако книга не замыкается в пределах конфессионального учебника. Автор свободно привлекает Иова и псалмы, Евангелия и Павловы послания, Ансельма Кентерберийского и Кьеркегора, Канта и Ницше, Достоевского и Франкла, данные медицины, психологии, паллиативной помощи и собственный опыт семейных утрат. Его метод можно назвать пастырски-интердисциплинарным: сначала феномен страдания описывается, затем богословски истолковывается, после чего переводится в практику сопровождения. Сам Баденас подчёркивает ограниченность своей позиции: он выступает не как специалист по боли, а как человек, философски и духовно осмысляющий то, чему был свидетелем и участником. Эта эпистемическая скромность важна, потому что главная проблема книги формулируется не как вопрос о том, возможно ли дать исчерпывающую теодицею, а как вопрос о том, можно ли не позволить боли уничтожить доверие, достоинство и способность любить.

Введение, озаглавленное «Вездесущий враг», сразу задаёт тон всему труду. Боль представлена здесь не исключением из нормальной жизни, а постоянным спутником человеческого существования, объединяющим младенца, больного, солдата, родителя, старика и самого Христа. Одна из наиболее точных формул автора звучит так: «Наше детство заканчивается тогда, когда мы осознаем, что не все печали лечатся материнским поцелуем...» Эта фраза выражает не цинизм, а переход от инфантильной надежды на мгновенное устранение всякого зла к зрелому поиску смысла, поддержки и верности. Баденас рассказывает, что во время работы над рукописью многие его знакомые тяжело болели, а некоторые умерли, включая его отца; тем самым книга с самого начала получает характер свидетельства, а не лабораторной схемы. Трёхчастная композиция — «Беспокойство», «Внимательное рассмотрение» и «Поддержка» — соответствует движению от диагностики через богословское различение к практической солидарности. Автор прямо определяет меру всей последующей аргументации: «Главная цель, конечно, — постараться избежать боли, а если это невозможно, — облегчить ее». Следовательно, ни одна теория не признаётся истинной, если она делает человека безразличным к конкретному страдальцу.

Первая глава, «Что мы подразумеваем под болью», служит феноменологическим основанием книги. Баденас различает телесную боль и страдание, то есть физиологический сигнал и личностное истолкование пережитого. Боль невозможно полностью измерить извне: одинаковое повреждение воспринимается по-разному в зависимости от возраста, культуры, биографии, страха, одиночества, усталости и прежнего опыта. Автор показывает, что хроническая боль разрушает не только тело, но и распорядок времени, сон, труд, отношения, чувство собственной ценности. Особенно значимо его сопротивление медицинскому редукционизму, при котором больной превращается в носителя симптома, а терапия — в ремонт неисправного механизма. Вместе с тем он не идеализирует субъективность: болезненное состояние иногда становится частью идентичности, источником зависимости или способом удерживать внимание окружающих. Отсюда возникает трудное пастырское равновесие между безусловным признанием чужого переживания и помощью человеку в возвращении к ответственности. Глава убеждает, что сострадание начинается с отказа сравнивать боль, устанавливать иерархию страдальцев или требовать от другого той меры стойкости, которая кажется нормальной наблюдателю.

Во второй главе, «Выражение нашей боли», автор переходит от переживания к языку. Утрата ребёнка, диагноз рака, насилие или внезапная катастрофа нередко лишают человека слов, однако невозможность говорить не означает отсутствия потребности быть услышанным. Баденас защищает право плакать и напоминает, что слёзы могут быть более правдивым богословским высказыванием, чем благочестивые формулы. В этом он сближается с библейской традицией плача, где вера не запрещает вопрошать, протестовать и оплакивать. Автор критикует культурное требование мужской невозмутимости и церковную склонность слишком быстро переводить скорбь в благодарность. Но столь же решительно он отвергает романтизацию страдания. Боль сама по себе не делает человека мудрее, нравственнее или талантливее; она может так же легко ожесточить, сломать и унизить. Конструктивным становится не страдание как таковое, а работа личности, которая при поддержке других превращает пережитое в сострадание, искусство, служение или более глубокое знание жизни. Тем самым автор сохраняет право человека на счастье и одновременно признаёт, что зрелое счастье включает способность не бежать от всякой печали.

Третья глава, «Предупреждающие знаки», исследует внутренние и внешние факторы, усиливающие боль. Страх заставляет воображение умножать возможные бедствия; одиночество превращает переносимое испытание в ощущение оставленности; разочарование и уныние лишают будущего; непроработанное прошлое заставляет настоящее страдание резонировать с прежними ранами; чувство неудачи, гнев и вина подталкивают человека к саморазрушению. Важное достоинство главы состоит в том, что Баденас не проповедует магическое «позитивное мышление». Позитивный настрой для него не является отрицанием диагноза, насилия или утраты, но дисциплиной внимания, позволяющей различать реальную угрозу и катастрофические фантазии, принимать помощь и сохранять доступ к собственным ресурсам. Душевное спокойствие понимается не как стоическая бесчувственность, а как способность не позволить боли занять всё внутреннее пространство. Особенно убедительна мысль о служении другим как средстве выхода из замкнутого круга самососредоточенности. Однако автор осторожно замечает, что человеку нельзя предписывать альтруизм как лекарство: прежде чем делиться силами, он сам должен быть увиден, услышан и поддержан.

Четвёртая глава, «Причины наших страданий», завершает первую часть многофакторной картиной зла. Отталкиваясь от истории молодой некурящей женщины, заболевшей раком лёгких, Баденас разрушает автоматическую связь между несчастьем и личной виной. Он различает полезную боль как предупреждающий механизм, естественные страдания уязвимого организма, предотвратимые последствия невежества и дурных решений, разрушительное насилие, случайность, психическое страдание, тревогу, стресс и депрессию. Фатализм, отрицание боли, пассивная покорность судьбе и бунт рассматриваются как понятные, но недостаточные ответы. Причины страдания распределены между смертностью человека, свободой выбора, способностью сознания заранее переживать возможное зло, личной нравственной испорченностью, ошибками, общественными отношениями и состраданием к другим. Эта типология важна тем, что не позволяет искать одного виновника. Одни беды требуют покаяния, другие — лечения, третьи — общественного сопротивления, четвёртые — терпения, а некоторые остаются непостижимыми. Первая часть в целом формирует этику точного называния: неверный диагноз боли почти неизбежно приводит либо к обвинению жертвы, либо к бессильной жалости, либо к религиозному оправданию того, с чем следует бороться.

Пятая глава, «Тайна зла», открывает центральную богословскую часть личным воспоминанием о гибели двухлетнего брата автора, упавшего в кипяток. Эта история исключает безопасную дистанцию между теологом и предметом его рассуждения. Далее Баденас последовательно рассматривает основные варианты теодицеи: отрицание реальности зла, представление о нём как о необходимом средстве блага, признание его неизбежным условием конечного мира, образ беспристрастной Вселенной и защиту свободы воли. Каждая теория содержит часть истины, но ни одна не объясняет конкретную смерть ребёнка. Наиболее близкой автору становится модель великого вселенского конфликта, согласно которой зло возникло не из творческой воли Бога, а из злоупотребления свободой в мире, где любовь не может быть принудительной. История тогда оказывается пространством раскрытия двух принципов — Божьего самоотдающего правления и мятежной логики принуждения. Сильнейшая методологическая оговорка главы выражена фразой: «Объяснить зло — значит оправдать его». Зло не обладает разумной необходимостью; оно паразитирует на добре и потому в конечном счёте остаётся «тайной беззакония», которую можно разоблачить, но нельзя сделать логически достойной существования.

В шестой главе, «Традиционное объяснение», критика направляется против религиозной формулы, согласно которой страдание посылается Богом для наказания, испытания или очищения. Рассказ о пасторе, уверявшем мать автора, что череда утрат свидетельствует об особой Божьей любви, демонстрирует пастырскую жестокость подобного богословия. Баденас не отрицает Божественного воспитания, но проводит нравственно необходимую границу между исправлением и насилием: хороший отец может дисциплинировать ребёнка, но не ломает ему кости ради совершенствования характера. Книга Иова становится каноническим опровержением воздаятельной схемы. Друзья Иова обладают стройной доктриной, но их доктрина усугубляет его боль, поскольку превращает страдальца в подсудимого. Бог в итоге признаёт правоту Иова, сохраняя тайну Своего промысла. Анализ слепорождённого из девятой главы Евангелия от Иоанна продолжает ту же линию: Иисус отвергает поиски виновного и переводит внимание к «делам Божиим», то есть к исцелению и восстановлению. Вопрос «за что?» уступает более евангельскому вопросу «что можно сделать для этого человека?».

Седьмая глава, «Молчание Бога», углубляет проблему: даже отказавшись считать Бога источником беды, верующий всё ещё спрашивает, почему Он не вмешивается. История женщины, за исцеление которой молилось множество людей, но которая всё же умерла, показывает, как неисполненная молитва может поколебать веру сильнее самого диагноза. Баденас обсуждает страдания за верность, богословие жертвы, средневековые образы гневного Бога и ограниченность рациональных апологий. Особо примечательна его полемика с такой трактовкой искупления, при которой Отец требует крови невинного Сына для удовлетворения оскорблённой чести. Автор видит в подобном представлении источник религиозного страха и последующего атеистического протеста. Ему ближе образ Бога, Который не бесстрастно наблюдает, а свободно принимает боль любви. В библейском откровении Божественное сострадание достигает полноты во Христе: Бог не даёт внешнего объяснения человеческой агонии, но входит в неё. Поэтому Баденас формулирует важное различие: «Для христианина крест — не объяснение, но источник смысла, что не одно и то же». Крест не делает зло разумным, но свидетельствует, что страдалец не покинут и что любовь способна пройти через смерть.

Дальнейшее рассуждение о «сочувствующем страдании» уточняет сотериологическую позицию автора. Искупительной является не боль как физическая или психическая реальность, а любовь, которая ради другого принимает последствия борьбы со злом. Христос страдает не потому, что страдание угодно Отцу, а потому, что спасительная солидарность в мире насилия приводит Его на крест. Такая интерпретация нравственно привлекательна: она защищает благость Бога и исключает культ мучения. Одновременно Баденас объясняет молчание Бога уважением к человеческой свободе и постоянным, хотя часто незаметным, действием благодати: в способности тела заживлять раны, в медицине, в человеческой поддержке, в мире, обретаемом неисцелившимся пациентом. Он советует молиться не только об устранении бремени, но и о силе его нести. Это одна из духовно зрелых мыслей книги, хотя она требует осторожности, чтобы просьба о выносливости не заменила борьбу за лечение и справедливость. Итог главы христологичен и эсхатологичен: молчание не абсолютно, потому что Бог уже сказал Себя в воплощении, кресте и воскресении.

Восьмая глава, «Вера и исцеление», соединяет богословие чуда с медицинской и психологической темой надежды. Автор начинает с воспоминания о брате, выжившем после тяжёлой черепно-мозговой травмы, и задаётся вопросом, как говорить о чудесном избавлении, не превращая Бога в пристрастного распределителя привилегий. Исследования надежды, опыт паллиативной помощи, сила любви, прощения и благодарности показывают, что духовное состояние действительно влияет на качество жизни и иногда на ход болезни. Но вера не является техникой управления Провидением. Баденас подробно предупреждает об опасностях религии, построенной на чудесах: она создаёт ложные ожидания, снимает личную ответственность, производит духовную экзальтацию, открывает путь манипуляторам, обесценивает повседневные дары и мешает принять реальность. Особенно важна критика обвинения больного в недостатке веры. Библейские чудеса редки и принадлежат особым моментам истории спасения; они являются знаками Царства, а не гарантированным медицинским механизмом. Величайшее чудо автор видит в обращении воли и в обретении внутреннего мира, а молитву понимает не как способ изменить Бога, но как открытость тому, чтобы Бог изменил человека.

Третья часть начинается главой «Умение облегчить боль», где теоретическая теодицея превращается в этику помощи. Баденас высоко оценивает врачей, медсестёр, капелланов, социальных работников и всех, кто профессионально уменьшает страдание. Он признаёт необходимость обезболивания, психотерапии, реабилитации и специализированного лечения хронической боли, предостерегая от самолечения и псевдодуховного пренебрежения медициной. Вместе с тем глава ставит вопрос, следует ли устранять всякий дискомфорт любой ценой. Автор опасается культуры мгновенного удовлетворения, делающей человека беспомощным перед неизбежным усилием и разочарованием. Здесь его аргумент временами звучит слишком обобщённо, но основной тезис справедлив: отсутствие боли ещё не тождественно счастью, а подавление чувствительности может уменьшить способность радоваться и сострадать. В поиске смысла Баденас обращается к Франклу, подчёркивая, что смысл не оправдывает причинённое зло, но может дать направление ответу на него. Принятие реальности отличается от капитуляции: оно освобождает силы для лечения, сопротивления и заботы.

Практическая сердцевина девятой главы находится в размышлениях о дружеском присутствии, психологической помощи и духовной поддержке. Физическую боль нередко удаётся локализовать, тогда как раны насилия, унижения, бездомности, одиночества и общественного отвержения остаются безмолвными. Баденас описывает путь от шока через длительную скорбь к преодолению и выделяет физиологическое, психологическое, социальное и духовное измерения восстановления. Он не предлагает готовых фраз; напротив, предупреждает, что клише вроде «на всё воля Божия» или «могло быть хуже» часто защищают говорящего от чужой боли, а не помогают страдальцу. Подлинная помощь начинается с присутствия, слушания и конкретного действия. Голод, война, пытки и бедность не должны объясняться таинственным промыслом там, где очевидна человеческая ответственность. Невозможность исправить всё не освобождает от того, что возможно в пределах досягаемости. Именно здесь книга окончательно показывает свой нравственный критерий: христианская надежда достоверна лишь тогда, когда принимает форму пищи, лечения, защиты, объятия, честного молчания или сопротивления насилию.

Десятая глава, «Ключи к выживанию», переносит внимание с облегчения боли на сохранение воли к жизни. Автор рассматривает людей, изначально поставленных в неблагоприятные условия, жертв насилия и пыток, узников концлагерей и тех, чьё достоинство систематически разрушалось. Центральным собеседником вновь становится Виктор Франкл, для которого у человека можно отнять почти всё, кроме последней свободы занять позицию по отношению к обстоятельствам. Баденас не отождествляет выживание с биологическим продолжением существования: речь идёт о сохранении нравственного ядра, способности не стать подобным мучителю, помнить погибших и выбирать солидарность. Память приобретает богословский смысл, потому что противостоит второй смерти жертвы — её исчезновению из сознания живых. Рассказ о людях, входивших в газовые камеры с молитвой и поднятой головой, показывает, что зло может разрушить тело, но не всегда получает власть над достоинством. При этом героические примеры требуют деликатного употребления: они должны давать надежду, а не превращаться в меру, которой осуждают травмированного человека за недостаточную стойкость.

Одиннадцатая глава, «Умиротворённая старость», особенно лична, поскольку связана с опытом старения отца автора. Главной болью пожилого человека становится потеря автономии: другой одевает, ведёт, решает и напоминает о границах тела. Баденас рассматривает выход на пенсию, самоощущение ненужности, жалость к себе, ностальгию и необходимость принять изменившуюся идентичность. Его ответ строится вокруг служения, примирения с прошлым и перехода от продуктивности к присутствию. Старость может стать временем спокойствия не потому, что она лишена болезней, а потому, что человек освобождается от части соревнований и учится принимать самого себя как дар. Текст справедливо противостоит культу молодости и утилитарному отношению к тем, кто больше не производит экономически измеримых результатов. В то же время глава преимущественно описывает старость, окружённую семьёй и верой, и меньше говорит о деменции, бедности, институциональном уходе и истощении попечителей. Поэтому её духовная перспектива нуждается в дополнении социальной этикой, но пастырская интуиция автора остаётся ценной: достоинство пожилого человека не уменьшается вместе с его самостоятельностью.

Двенадцатая глава, «Оказавшись у самого конца», посвящена подготовке к смерти и сопровождению умирающего. История молодой матери, заранее устроившей будущее своих детей и оставившей им рассказ о своей жизни, показывает, что принятие близкого конца может быть деятельным. Баденас говорит о завещании, семейных воспоминаниях, незавершённых отношениях, честном разговоре с пациентом и необходимости быть рядом. Подробное описание телесных и психологических признаков умирания снимает часть страха, вызванного неизвестностью. Автор использует модель стадий Элизабет Кюблер-Росс — отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие, — понимая её как ориентир, а не строгий закон. Особое значение имеет право умирающего проститься и право семьи разрешить ему уйти, не удерживая чувством вины. Христианская надежда формулируется без дешёвого оптимизма: «Когда есть смысл в жизни, он есть и в смерти. Легче сказать “до скорого”, чем “прощай”». Эта фраза выражает воскресную перспективу книги, но не отменяет боли разлуки; напротив, вера позволяет назвать её временной, не называя несущественной.

Тринадцатая глава, «Глядя смерти в глаза», расширяет индивидуальную тему до критики современной культуры. Смерть вытесняется из дома в больницу и морг, маскируется эвфемизмами и воспринимается как медицинское поражение, хотя остаётся последним пределом всякой земной жизни. Автор разбирает страх боли, исчезновения, разлуки, неизвестности и суда, призывая к правдивому разговору и прощанию. Существенную роль играет адвентистское понимание смерти не как освобождения бессмертной души, а как сна, за которым следует воскресение. Такая антропология придаёт особую цельность надежде Баденаса: окончательный ответ на смерть состоит не в естественной неуничтожимости человеческого начала, а в верности Бога, заново вызывающего личность к жизни. Обсуждая решение умереть, автор затрагивает границы медицинского вмешательства и нравственную разницу между убийством, самоубийством и отказом от бессмысленного продления агонии, хотя этот раздел мог бы быть богаче в диалоге с современной биоэтикой. Искусство умирать у него неотделимо от искусства жить: человек готовится к последнему шагу всякий раз, когда примиряется, любит и оставляет после себя свет. Отсюда его образ: «Мы должны сиять даже после того, как сгорим».

Четырнадцатая глава, «Скорбь и траур», завершает практическую дугу книги анализом жизни после утраты. Баденас различает агрессию, самообвинение, психосоматические реакции, бегство и кажущееся равнодушие как возможные, но опасные формы горя. Затем он описывает движение через шок, отрицание, протест и глубокую печаль к принятию. Его задача не в том, чтобы стандартизировать траур, а в том, чтобы дать скорбящему язык и право на собственный темп. Особенно полезны страницы о детях. Автор убеждён, что попытка оградить ребёнка от правды часто оставляет его в одиночестве с фантазиями, более страшными, чем реальность. Детям следует разрешать плакать, задавать вопросы, участвовать в прощании и хранить память об умершем. Эвфемизмы вроде «Бог забрал дедушку» могут породить образ жестокого Бога; поэтому истину необходимо сообщать ясно, с учётом возраста и с любовью. Семья в трауре должна уважать различие реакций, право говорить и молчать, потребность в близости и уединении. Здесь пастырская мудрость книги достигает, пожалуй, наибольшей практической конкретности.

Эпилог «Конец всякой боли» выводит тему за пределы индивидуальной биографии к страданию всего творения. Обращаясь к восьмой главе Послания к римлянам, Баденас говорит о стенающей природе, связанной с человеческой жадностью, войной и экологическим разрушением. Он не принимает пантеизма, но утверждает ответственность человека за мир как Божье творение и вводит мотив субботнего покоя земли, людей и животных. Освобождение от зла требует человеческого желания, труда и сопротивления, однако не может быть произведено одной только нравственной мобилизацией. Окончательное избавление остаётся действием Бога. В образах музыки, гармонии и сломанных инструментов автор описывает духовную жизнь как настройку на присутствие Творца среди диссонанса. Страдание может углубить способность понимать другого, но связь между болью и благом никогда не является необходимой причинностью: благо возникает не из зла, а вопреки ему, благодаря любви, свободе и благодати. Завершается книга обещанием Откровения о мире, где Бог отрёт всякую слезу. Так эсхатология не отменяет нынешнюю обязанность уменьшать страдание, а делает эту обязанность предвосхищением будущего Царства.

Главная сила труда Баденаса заключается в его нравственной ясности. Автор последовательно отказывается называть зло добром, болезнь — привилегией, трагедию — тайным подарком, а неисполненную молитву — доказательством слабой веры. Это защищает страдальца от вторичной религиозной травмы. Не менее важна христологическая концентрация книги: характер Бога определяется не абстрактным всемогуществом, а Иисусом, Который приближается к больным, плачет у гроба, отвергает обвинение жертвы и принимает крест. Сильна и композиция труда: описание боли предшествует её объяснению, а объяснение подчинено помощи. Благодаря этому читатель не получает теодицею, лишённую лица. Автобиографические эпизоды, медицинские наблюдения, литературные свидетельства и библейские тексты создают широкое пространство узнавания. Язык остаётся доступным, но не примитивным; автор способен говорить о смерти, депрессии и Божественном молчании без сентиментальности. Для пастырской литературы особенно ценно его убеждение, что иногда присутствие, честное молчание и практическая помощь богословски содержательнее, чем стремление немедленно защитить репутацию Бога.

Другим достоинством является сопротивление двум крайностям — секулярному редукционизму и религиозному магизму. Баденас уважает медицину, психологию и паллиативную помощь, не сводя человека к биохимии; признаёт возможность чуда, не превращая молитву в инструмент контроля; говорит о смысле, не объявляя каждую беду педагогическим замыслом Неба. Его антропология реалистична: человек уязвим, свободен, социально взаимозависим и способен как причинять зло, так и противостоять ему. Эсхатологическая надежда также имеет этическую форму. Будущий конец боли не служит обезболивающей фантазией, а становится основанием нынешней борьбы с болезнью, бедностью, пыткой и одиночеством. Книга хорошо показывает, что вера не всегда меняет обстоятельства, но способна изменить способ присутствия в них, восстановить доверие и не позволить страданию получить последнее слово. В этом смысле Баденас предлагает не теорию, после которой проблема исчезает, а духовную практику, в которой человек учится жить, помогать и надеяться при отсутствии полного ответа.

Вместе с тем широта книги оборачивается ограничением её академической глубины. Баденас цитирует огромное количество философов, психологов, врачей и богословов, но часто использует их как собрание выразительных свидетельств, а не как участников последовательной дискуссии. Библейские тексты в основном функционируют пастырски и иллюстративно; историко-критическая экзегеза, жанровое различение и анализ сложных канонических напряжений развиты неравномерно. Модель великой борьбы объясняет нравственное зло и защищает свободу, но гораздо слабее отвечает на вопрос о землетрясениях, генетических болезнях, страдании животных и самой структуре конечного мира. Ссылка на сатанинское действие рискует стать именем тайны, а не её объяснением. Возникает и внутренняя напряжённость: автор справедливо утверждает, что зло непостижимо, однако временами довольно уверенно описывает его вселенский механизм. Более явное сопоставление адвентистской позиции с патристической, православной, томистской, реформатской, процессуальной и современной аналитической теодицеей сделало бы конфессиональную аргументацию прозрачнее и позволило бы читателю точнее понять, где заканчивается общохристианский консенсус и начинается специфическое толкование.

Определённой коррекции требует и психологический материал. Стадии умирания и горя полезны как карта, но реальный траур нелинеен: человек возвращается к отрицанию, гневу и печали, переживает утрату по-разному в зависимости от культуры, возраста, травмы и отношений с умершим. Акцент на установке, смысле и свободе реакции способен вдохновить, однако в применении к тяжёлой депрессии, посттравматическому расстройству или некупируемой хронической боли он может непреднамеренно возложить на больного обязанность продемонстрировать духовный рост. Нужнее было бы яснее разграничить мужество и клиническую способность к саморегуляции. Социальное измерение страдания присутствует, особенно в рассуждениях о войне, пытках и бедности, но остаётся менее разработанным, чем личная духовность. Структурное насилие, неравный доступ к медицинской помощи, инвалидность, семейная система ухода, бедность пожилых и нагрузка на попечителей заслуживали бы отдельного анализа. Вопросы эвтаназии, отказа от лечения и паллиативной седации также обозначены скорее пастырски, чем биоэтически. Эти недостатки не обесценивают книгу, но указывают, что она должна использоваться как богословско-пастырское введение, а не как единственное руководство по психотерапии, медицине или социальной политике.

Наибольшую пользу труд принесёт пасторам, церковным служителям и капелланам, поскольку учит не причинять страдающему дополнительную боль неосторожными словами и предлагает христоцентрическую альтернативу обвиняющему богословию. Студенты богословия смогут увидеть, как классическая проблема теодицеи связана с больничной палатой, похоронами, молитвой об исцелении и семейной скорбью; однако им желательно читать Баденаса вместе с более строгими исследованиями книги Иова, искупления и Божественного бесстрастия. Врачи, медсёстры, психологи и социальные работники найдут здесь ценный язык духовных потребностей пациента, хотя клинические решения должны опираться на профессиональные стандарты. Семьи, переживающие болезнь, старение или смерть близкого, особенно оценят практические главы о присутствии, прощании и разговоре с детьми. Для мирян книга полезна как освобождение от мысли, будто беда свидетельствует о Божьем отвержении или недостаточной вере. Специалисту по философии религии она покажется недостаточно систематической, зато участнику богословского клуба даст богатый материал для обсуждения свободы, промысла, креста, чуда, смерти и воскресения.

Итоговая ценность «Перед лицом страданий» определяется тем, что книга не обещает победить боль одной формулой. Баденас проводит читателя от телесного к душевному, от личного к общественному, от вопроса о причине к обязанности помочь, от молчания Бога к Его присутствию во Христе и от смерти к воскресению. Его ответ не сводится к тому, что страдание полезно, заслужено или необходимо. Оно остаётся врагом, но врагом, которому не принадлежит будущее. Бог не оправдывает зло, а противостоит ему; человек не обязан благодарить за разрушение, но призван искать возможность сохранить любовь и достоинство внутри разрушенного мира; церковь не должна объяснять боль с безопасного расстояния, а должна становиться рядом с тем, кто плачет. Именно эта тройная верность — правде о зле, состраданию к жертве и надежде на новое творение — делает труд богословски значительным. Его лучшие страницы напоминают, что христианская вера начинается не там, где найден ответ на каждый вопрос, а там, где даже перед лицом необъяснимого человек отказывается оставить другого одного и продолжает ожидать дня, когда смерть, плач и болезнь перестанут быть частью человеческого опыта.