Бадхен - Еврейская чертовщина

Книга Меира Бадхена «Еврейская чертовщина», опубликованная издательствами «Мосты культуры» и «Гешарим» в серии, посвященной каббале и еврейской традиции, принадлежит к числу тех трудов, обманчивая легкость названия которых скрывает серьезность поставленной исследовательской задачи. Провокационная формулировка заглавия может создать впечатление собрания занятных суеверий, фольклорных курьезов или популярного путеводителя по миру мистических страхов. В действительности перед читателем развертывается обширное исследование еврейской демонологической традиции, построенное на сопоставлении библейских текстов, Талмуда, мидрашей, средневековых комментариев, каббалистической литературы, галахических респонсов, сочинений германских хасидов, позднейших хасидских повествований и народных легенд. Автор не стремится создать строгую систему демонологии в том смысле, в каком систематическое богословие выстраивает завершенную доктрину об ангелах, злых духах или природе зла. Его цель иная: восстановить внутреннюю логику огромного и неоднородного корпуса свидетельств, показать, как менялись представления о демонах, какие религиозные, правовые и антропологические вопросы обсуждались с их помощью и почему еврейское отношение к «чертовщине» нельзя без существенных искажений описывать при помощи категорий, заимствованных из христианского или современного оккультного воображения.

Исторический контекст появления книги имеет принципиальное значение. Русскоязычный читатель постсоветской эпохи нередко знакомился с иудаизмом либо через полемическую христианскую литературу, либо через популярные изложения каббалы, либо через фрагментарный интерес к еврейскому фольклору. Во всех этих случаях существовала опасность читать еврейские источники сквозь чужую понятийную сетку. Сатана автоматически превращался в независимого противника Бога, демоны — в организованное войско ада, магия — в сознательное поклонение силам тьмы, а рассказы о Лилит и Асмодее воспринимались как части единой и неизменной «тайной доктрины». Бадхен последовательно разрушает такую ретроспективную конструкцию. Одной из важнейших богословских заслуг книги становится демонстрация того, что еврейская демонология, при всем богатстве и причудливости ее образов, не предполагает метафизического дуализма. Демоны не являются самостоятельным началом бытия, соперничающим с Творцом. Они принадлежат сотворенному миру, ограничены его порядком, подчинены Божественной власти, способны ошибаться, бояться, страдать и умирать. Даже когда они причиняют человеку вред, их деятельность не выводится за пределы единого Божьего мироправления.

Основной метод автора можно определить как историко-филологический комментарий, дополненный повествовательным анализом и галахической казуистикой. Бадхен приводит источник, пересказывает его сюжет, объясняет терминологию, сопоставляет различные версии, а затем обнаруживает за необычной историей мировоззренческую или правовую проблему. Особое место занимает его внимание к жанру текста. Там, где это необходимо, он различает буквальное толкование библейского повествования, мидрашистское прочтение, каббалистическую символику, галахический прецедент и фольклорную переработку. Это различение проводится не всегда с одинаковой строгостью, однако именно оно позволяет автору не сводить книгу к каталогу чудес. Сюжеты о демонах оказываются способом говорить о границах человеческого мира, о телесности и бесплотности, о сексуальной ответственности, о действительности брака, о власти закона, о судьбе души после смерти и о пределах религиозного знания. Ироничная манера изложения при этом выполняет не только развлекательную функцию. Юмор не дает читателю ни впасть в суеверный ужас, ни занять высокомерную позицию просвещенного наблюдателя, заранее считающего всякое древнее свидетельство бессмыслицей.

Первая часть книги начинается с вопроса о том, кто такие черти и почему они вообще присутствуют в еврейской литературе. Автор показывает терминологическую неустойчивость традиции: источники говорят о духах, вредителях, внешних силах, оболочках, существах «другой стороны» и прибегают к эвфемизмам, призванным не называть опасную силу прямо. Уже эта множественность названий свидетельствует, что речь идет не об одном четко очерченном классе существ. Различаются их функции, происхождение, нрав, степень разумности и отношение к людям. Бадхен отказывается начинать с определения сущности демона, поскольку сами источники не дают универсальной дефиниции. Он начинает с факта их присутствия в традиционной картине мира и формулирует принцип, определяющий дальнейшее повествование: «Они просто существуют. Это такая данность» (с. 7). Эта фраза звучит намеренно буднично. Автор сравнивает вопрос о назначении демонов с вопросом о назначении львов, пауков, тараканов или безумия. Человек не обязан понимать пользу каждого творения, чтобы признать его место в сотворенном порядке. Таким образом, демонология с первых страниц помещается не в область учения о независимом зле, а в контекст богословия творения.

Далее рассматривается известное талмудическое представление о чрезвычайной многочисленности демонов. Они окружают человека, присутствуют в местах собраний, оставляют следы, повреждают одежду и создают ощущение тесноты. Автор приводит рецепты, при помощи которых их якобы можно обнаружить или увидеть, но одновременно предупреждает об опасности подобных опытов. Даже великий мудрец, увидев демонов, может повредиться рассудком. Эта двойственность характерна для всей книги: источник сообщает практический способ соприкосновения с невидимым миром, однако сама традиция ставит вокруг такого знания предохранительные ограды. Демонология поэтому оказывается не приглашением к эксперименту, а дисциплиной осторожности. Человек может знать, что невидимый мир существует, но не должен превращать это знание в самоуверенное стремление овладеть им.

Объясняя происхождение демонов, Бадхен обращается к мидрашу о сумерках первого шаббата. Творение приближалось к завершению, и Бог успел создать души демонов, но не завершил их тела: «Сотворил Всевышний души чертей, и уже собирался сотворить им тела, но тут началась Суббота, и не сотворил» (с. 14). В этом повествовании соединяются космология и наставление о святости субботнего покоя. Сам Творец прекращает работу при наступлении шаббата, а незавершенность демонического тела становится космическим свидетельством обязательности установленной Богом границы. Демон оказывается существом пограничным: он обладает душой и некоторой телесностью, однако его телесность неполна. Поэтому он одновременно близок к человеку и радикально от него отличается. Эта незавершенность позднее позволит автору объяснить и способность демонов менять облик, и их зависимость от материальных объектов, и их стремление вступать в отношения с людьми.

Рядом с мидрашем о сумерках рассматриваются предания о падших ангелах Шамхазее и Азаэле. Здесь Бадхен делает важное догматическое уточнение: в иудаизме ангел не мыслится как автономная личность, способная поднять онтологический мятеж против Бога и создать альтернативное царство. Падение ангелов понимается скорее как следствие их соприкосновения с материальностью, страстью и человеческим миром. Они не становятся вторым божественным началом и не выводят зло из-под власти Творца. Такое прочтение заметно отличается от популярных христианизированных представлений о восстании Люцифера. Автор не вступает в прямую межконфессиональную полемику, однако вся композиция книги показывает, насколько опасно отождествлять категории различных религиозных традиций лишь на основании внешнего сходства их персонажей.

Особое внимание уделено Лилит. Бадхен начинает не с поздней каббалистической системы, а с различия между двумя повествованиями о сотворении человека в Книге Бытия. Одно из них говорит о совместном сотворении мужчины и женщины, другое — о создании женщины из стороны Адама. Мидрашистская мысль превращает различие повествований в рассказ о первой жене Адама, не пожелавшей признать его власть и покинувшей его. Автор подчеркивает, что это не буквальный смысл книги Бытия, а позднейший способ согласования текстов и осмысления человеческой сексуальности. Лилит постепенно становится матерью демонов, ночной соблазнительницей, угрозой роженицам и младенцам, но ее образ сохраняет следы различных культурных и литературных слоев. Такая реконструкция ценна тем, что защищает читателя от распространенной ошибки, будто легенда о первой жене Адама непосредственно содержится в библейском тексте.

Образ Лилит вводит в повествование четырех женских прародительниц демонического мира — саму Лилит, Нааму, Аграт бат-Махлат и Махлат. Бадхен прослеживает разрозненные упоминания о них, показывает связь Наамы с родословиями книги Бытия, а Аграт — с позднейшими представлениями о потомках Измаила. Женские демонические образы группируются вокруг опасностей неконтролируемой сексуальности, ночного соблазна, рождения и материнства. В традиционных источниках они нередко становятся персонификациями мужского страха перед женской автономией и перед силой желания, не подчиненной семейному и правовому порядку. Сам автор главным образом реконструирует материал, не превращая его в гендерное исследование, однако современный читатель неизбежно замечает, что демонизация женской сексуальности отражает не только метафизические идеи, но и патриархальные структуры общества, породившего эти рассказы.

Последующие главы первой части отделяют демонов от ангелов гнева, ангела смерти, Сатаны и дурного побуждения. Это одно из наиболее важных понятийных разграничений во всем труде. Ангелы гнева могут наказывать человека и сопровождать посмертный суд, однако они остаются служителями Божественного правосудия. Сатана в ранней еврейской традиции выступает обвинителем, прокурором небесного суда, а не царем независимого ада. Дурное побуждение принадлежит внутренней жизни самого человека и не может быть без остатка возложено на внешнего духа. Поэтому человек не вправе оправдывать нравственное падение тем, что его принудил демон. Бадхен тем самым возвращает проблеме зла этическую остроту: существование вредоносных духов не отменяет свободы и ответственности человека.

Рассуждая о внешности демонов, автор собирает описания существ с человеческими лицами, птичьими ногами, крыльями, звериными хвостами и изменчивым обликом. Эти характеристики не складываются в единую физиологию. Демон способен принять вид человека, животного или фантастического чудовища, однако некоторые следы его природы сохраняются и позволяют распознать обман. История об Асмодее, занявшем престол Соломона, особенно показательна: демонический правитель может достаточно убедительно исполнять политическую роль царя, и его обнаруживают не по чудовищной жестокости, а по следам птичьих лап. В ироничном замечании Бадхена о том, что государственное управление при черте не обязательно становится хуже, проявляется характерная способность автора находить в древнем сюжете сатирический потенциал, не разрушая его религиозного содержания.

Вторая большая часть книги посвящена способу существования демонов. Исходным пунктом служит талмудическое учение о шести их свойствах: тремя они подобны ангелам и тремя — людям. Они имеют крылья, быстро перемещаются и способны подслушивать небесные решения, но одновременно едят, размножаются и умирают. Перед читателем возникает не чистый дух и не обычное животное, а существо промежуточного порядка. Каббалистическая и средневековая натурфилософия описывает демонов как состоящих из огня и воздуха, тогда как полноценное земное тело соединяет четыре стихии. Эту онтологию Бадхен сводит к предельно емкой формуле: «Черт не имеет тела… нет тела — нет существования» (с. 76). Кажущееся противоречие здесь намеренно. Демон не обладает завершенным телом, но именно поэтому вынужден постоянно искать материальную опору.

Данная идея становится ключом к значительной части собранного материала. Чтобы существовать в человеческом мире, демон прикрепляется к дому, дереву, водному источнику, развалинам, предмету, территории, народу или человеческому телу. Он не столько стремится завладеть бессмертной душой человека в позднейшем западном смысле, сколько нуждается в материальной локализации. Отсюда происходят его территориальность, ревнивое отношение к месту обитания и болезненная реакция на разрушение жилища. Демонологический рассказ раскрывается как рассказ о телесности: всякое земное существование требует границы, формы и места. Человек обладает телом как естественным условием жизни, тогда как демон должен восполнять свою онтологическую неполноту за счет присоединения к уже существующей материи.

Третья часть последовательно описывает места демонического обитания. Прежде всего это пустыни, развалины и заброшенные пространства, находящиеся вне нормального человеческого порядка. Библейская пустыня предстает областью хаоса, диких животных и существ, не включенных в устроенную общественную жизнь. Развалины сохраняют память о человеческом присутствии, но лишены его защиты; в них пересекаются прошлое и настоящее, жизнь и запустение. Талмудические запреты входить в руины получают у Бадхена многослойное объяснение. Человеку угрожает не только демон, но и физическое обрушение, подозрение в безнравственном поведении или встреча с преступником. Демонологическая мотивация существует рядом с рациональной и нравственной, а не обязательно вместо нее.

Водные источники, сады и деревья также рассматриваются как области особого риска. Вода дает жизнь, но ее глубина скрыта от человеческого взгляда; дерево соединяет землю и небо, укорененность и движение; сад представляет собой возделанное пространство, постоянно соприкасающееся с природной стихийностью. Демоны закрепляются за конкретными источниками и растениями, способны требовать признания своих прав и мстить за повреждение места. Эти рассказы обнаруживают своеобразную экологическую интуицию традиции. Мир не является пустой сценой, на которой человек распоряжается всем без ограничений. Даже если современный читатель не принимает существование духов деревьев или источников буквально, религиозно-нравственный смысл повествований остается различимым: всякое место имеет собственную историю, а человеческое вторжение может нарушить сложившийся порядок отношений.

К области демонического относятся также болезни, обозначаемые библейскими и раввинистическими терминами «кетев мерири» и «решеф», проходы между пространствами, окна, дверные проемы и уборные. Общим признаком этих мест становится пограничность. Демон появляется там, где нарушается четкое различие между внутренним и внешним, чистым и нечистым, освоенным и диким. Даже бытовые предписания не загораживать проход, не выливать воду без предупреждения или осторожно вести себя ночью интерпретируются как формы сосуществования с невидимыми соседями. В отличие от героической модели тотальной войны со злом, здесь действует правовая модель разграничения владений. Человек не должен поклоняться демону, но и не обязан бессмысленно провоцировать его.

Некоторые истории доводят эту правовую логику до удивительной последовательности. Демоны предъявляют имущественные претензии, требуют возмещения ущерба, жалуются мудрецам на разрушение места их обитания и признают авторитет суда. Судья может выслушать обе стороны и установить порядок, сохраняющий первенство человеческого сообщества, но не отрицающий самого факта чужого присутствия. Благодаря таким эпизодам книга приобретает глубокое юридико-богословское измерение. Закон предстает не только системой человеческих норм, но способом внесения порядка в мир, где соприкасаются различные уровни творения. Даже демоническое не обязательно тождественно беззаконию; оно может быть опасным, чуждым и нравственно сомнительным, но все же подчиняться установленной Богом структуре справедливости.

Рассказ о местах обитания постепенно переходит в четвертую часть, посвященную связям между людьми и демонами. Наиболее тревожной формой такой связи становятся сексуальные отношения. Автор обсуждает, зачем демонам человеческие партнеры, каким статусом обладают рожденные от смешанного союза дети и почему традиция считает подобные отношения опасными. Демоническое существо стремится через человека восполнить недостаток телесности; человек же открывает ему доступ собственной страстью, безответственностью или оккультной практикой. В этом контексте Бадхен приводит принцип школы Иегуды Хасида: «ни один черт не может пристать к человеку, если человек сам ему не подставился» (с. 168). Формулировка не отрицает возможности духовной опасности, но переносит центр внимания с могущества демона на нравственное состояние человека. Духовное вторжение становится возможным через внутренний пролом, созданный распаленным воображением и неупорядоченным желанием.

Смешанные дети, согласно некоторым источникам, наследуют способность господствовать над демонами, но оказываются бесплодными. В этом мотиве выражается двойственная оценка гибридности. Соединение миров дает необычную силу, однако лишается будущего и не способно образовать устойчивую родословную. Особенно интересны случаи, когда демоническая связь рассматривается не только как нравственный проступок, но и как галахическая проблема. Бадхен подробно анализирует респонс рабби Меира из Люблина о замужней женщине, вступившей в связь с демоном. Возникает вопрос, становится ли она запрещенной своему мужу как прелюбодейка. Ответ отрицателен не потому, что случившееся признается нравственно безразличным, а потому, что юридическая категория супружеской измены предполагает связь с человеком. Демон не является участником заветного и правового сообщества в том же смысле, поэтому фактическое сходство действий не означает тождества их галахического статуса.

На этом примере особенно отчетливо проявляется методологическая сила книги. Современный читатель может сосредоточиться на фантастичности исходной ситуации и пропустить работу правовой мысли. Раввинист не обязан сначала доказать физическое существование демона; он отвечает на поставленный вопрос, определяя границы нормы и защищая конкретный брак от разрушения. В последующих респонсах обсуждаются принуждение, молчание женщины, ее стыд, принесенные клятвы и достоверность рассказа. Демонология оказывается частью пастырской казуистики. Суду необходимо не удовлетворить любопытство по поводу невидимого мира, а понять, какие правовые последствия должны иметь пережитое событие и высказанное свидетельство.

Истории о браке с демоницей продолжают ту же тему. Случайное обручение, двусмысленно произнесенная формула или переданный предмет могут вызвать притязание существа, считающего себя законной женой. В повествованиях из Цфата, Вормса и Познани демоны появляются перед судом, представляют свои доводы и требуют исполнения обязательств. Суд не всегда отрицает их претензии как бессмысленные, но ищет способ восстановить человеческий порядок. Подобные сюжеты одновременно утверждают серьезность произнесенного слова и предупреждают против игры с юридическими и сакральными формулами. В мире завета слово обладает действием, и человек не вправе превращать обряд в шутку, поскольку он не всегда способен предвидеть, кто воспримет его слова буквально.

Пятая часть, посвященная рождению и смерти демонов, сравнительно невелика, но концептуально значима. Рассказы о демонических родах, приглашении человеческой повитухи или моэля показывают, что демоны воспроизводят некоторые формы человеческой жизни. Они создают семьи, рождают детей и в отдельных преданиях совершают обрезание. Однако человек, приглашенный оказать им услугу, не должен принимать пищу или плату. Помощь допустима как акт милосердия или средство предотвращения опасности, но она не должна превращаться в союз, зависимость или участие в чужом культе. Граница между мирами может временно открыться, однако ее необходимо сохранить.

Смерть демонов окончательно разрушает представление о них как о вечном антибожественном начале. Они гибнут от ран, войн, разрушения материальной опоры или естественного истощения. Некоторые источники допускают существование праведных демонов и посмертную судьбу их душ. Подобные представления выглядят парадоксально лишь в том случае, если заранее считать «демона» синонимом абсолютного зла. В реконструируемой Бадхеном традиции демоничность обозначает прежде всего особый онтологический вид, а не исчерпывающую нравственную характеристику. Среди демонов существуют различия, подобно тому как различаются люди. Это не делает их безопасными, но исключает упрощенную схему, в которой всякое нечеловеческое духовное существо автоматически принадлежит царству Сатаны.

Шестая часть переходит от собственно демонов к духам умерших и тем самым углубляет антропологию книги. Бадхен различает демона как особый вид существа и человеческую душу, не нашедшую надлежащего посмертного места, хотя в фольклорных повествованиях их функции могут сближаться. Для объяснения этого материала привлекается учение об уровнях человеческой души. Земная, жизненная душа связана с телесностью, тогда как высшее начало обращено к Богу. Праведная жизнь соединяет эти уровни, позволяя личности после смерти войти в надлежащий духовный порядок. Грех, духовное отсечение и нераскаянность нарушают единство, вследствие чего низшая душа может остаться привязанной к земле.

Отсюда возникает фигура диббука — блуждающего человеческого духа, ищущего чужое тело. В богословском отношении это одна из самых мрачных идей книги. Демон по природе испытывает недостаток телесности, но умерший человек оказывается в подобном положении вследствие разрушения собственной личности. Грех делает человека похожим на демона не в метафорическом, а в антропологическом смысле: он утрачивает внутреннюю цельность, остается пленником неосуществленного желания и пытается продолжить существование через другого. Тема одержимости поэтому оказывается продолжением этики, а не отвлеченной демонологии. Главная опасность состоит не только в том, что внешний дух может проникнуть в человека, но и в том, что сам человек способен сформировать в себе посмертное существование, лишенное свободы, покоя и обращения к Богу.

При всей выразительности материала именно здесь особенно необходима критическая осторожность. Автор приводит рассказы об изгнании диббуков, голосах, говорящих через одержимого, и диагностике духовных причин болезни, но не развивает последовательного разговора о психиатрических и неврологических состояниях, которые в традиционном обществе могли описываться демонологическим языком. В книге присутствуют эпизоды, показывающие способность мудреца использовать инсценировку изгнания как терапевтическое средство, однако читателю полезно помнить, что повествовательная и пастырская ценность старого источника не превращает его в современное медицинское руководство. Богословская антропология должна серьезно относиться к духовному измерению личности, но не может подменять этим измерением профессиональную помощь при психическом заболевании.

Седьмая часть исследует служение демонов людям и начинает с неожиданного вопроса об их вере. Источники знают демонов, признающих единого Бога, соблюдающих шаббат, изучающих Тору и относящих себя к еврейскому миру. Асмодей изображается существом, знакомым с небесными тайнами и нормами закона. В одном из наиболее выразительных рассказов праведник получает от духовного князя ответ словами пророка Малахии: «Разве не один у нас Отец? разве не один Бог нас создал?» (с. 214). Эта цитата богословски концентрирует всю антидуалистическую установку книги. Различие природы и даже нравственная опасность демона не выводят его из универсальности творения. Один Бог остается Владыкой ангелов, людей и духов, а существование демонического мира не ограничивает Его царства.

Истории о служении демонов мудрецам и царю Соломону занимают значительную часть повествования. Демоны могут добывать сведения, выполнять тяжелую работу, открывать скрытые свойства вещей и помогать в строительстве Храма. Рассказ об Асмодее и шамире — существе или предмете, способном рассекать камень без железного орудия, — связывает демонологию с проблемой священного строительства. Храм не должен возводиться инструментом войны, поэтому Соломон обращается к знанию, находящемуся за пределами обычных человеческих возможностей. Однако власть над Асмодеем оказывается непрочной, а сам Соломон платит за самоуверенность временной утратой престола. Мудрость, стремящаяся использовать опасную силу, постоянно рискует стать ее жертвой.

Не менее характерна история о демоне Бен-Тамлионе, который помогает рабби Шимону бар-Йохаю добиться отмены враждебного постановления римской власти. Здесь демон может стать орудием спасения народа, не переставая быть существом подозрительным и нечистым. Бадхен не пытается снять противоречие. Еврейский рассказ допускает, что Божественное провидение действует через неоднозначных посредников. Тем самым подрывается манихейская склонность делить реальность на абсолютно светлые и абсолютно темные инструменты. Нравственная оценка средства зависит от контекста, полномочия и цели, хотя использование демонической помощи никогда не становится духовно нейтральным.

Особое место занимает вопрос о запросах к демонам, гаданиях, заклинаниях и получении ответов во сне. Источники допускают, что демон способен сообщить человеку сведения, подслушанные за небесной завесой, но его знание ограничено, а склонность ко лжи делает всякий ответ ненадежным. Некоторые формы запроса могут не подпадать под буквальный запрет идолопоклонства, однако остаются опасными из-за близости к магии, зависимости от чужой силы и соблазна заменить исполнение заповедей поиском тайного знания. Бадхен последовательно показывает, что формальная допустимость действия еще не делает его мудрым. Особенно выразительно это проявляется в отношении сновидений: сон может содержать истинное предупреждение, психологическое отражение дневных мыслей или демоническую ложь, но галаха не позволяет строить на нем устойчивое правовое решение.

Рассказы о небесных наставниках, маггидах и ответах, получаемых во сне, расширяют тему религиозного опыта. Человек может искренне переживать встречу с духовным существом, однако сама интенсивность опыта не гарантирует истинности его содержания. Традиция требует проверки откровения Торой, нравственным плодом и признанным порядком общины. В этом отношении книга предлагает важное предостережение современным религиозным движениям, склонным приравнивать субъективную необычность переживания к Божественному авторитету. Демон способен говорить возвышенно, цитировать Писание и сообщать неизвестные факты; следовательно, впечатляющая форма не освобождает верующего от рассуждения.

Восьмая часть, иронически названная разделом о «хулиганах», собирает истории о духах-трикстерах, чье поведение не укладывается в категорию абсолютного зла. Они пугают, устраивают беспорядок, подменяют вещи, насмехаются над человеческой самоуверенностью и иногда наказывают за тщеславие. Особенно существенна мысль, что некоторые вредоносные силы порождаются самими людьми — их неупорядоченными желаниями, пустым религиозным возбуждением и стремлением произвести впечатление. Демонология вновь становится зеркалом человеческой души. Чем сильнее человек одержим жаждой необычного, тем легче он принимает собственную фантазию за откровение и тем больше власти над ним получает то, что традиция называет «другой стороной».

Заключительный вопрос книги — существуют ли демоны в действительности — не получает однозначного ответа. Бадхен честно показывает внутреннее многообразие еврейской мысли. Маймонид отвергает веру в демонов, астрологию и магические воздействия как заблуждение, несовместимое с правильным пониманием Бога и устройства мира. Для него библейские запреты магии обращены против ложных практик, а не подтверждают их эффективность. Менаше бен-Исраэль, Виленский гаон и многие каббалисты, напротив, считают рационалистическое отрицание духовных существ неоправданным ограничением традиции. Геоним расходятся в толковании истории аэндорской волшебницы: одни принимают вызов духа Самуила буквально, другие видят обман или психологическую манипуляцию. Меири занимает пастырски тонкую позицию, признавая, что укорененные в культуре представления способны воздействовать на человека через страх и воображение, даже если их объективный предмет остается сомнительным.

Собственная позиция Бадхена выражена в заключительных строках с редкой догматической трезвостью: «Нет заповеди верить в это, и нет заповеди не верить. На усмотрение верующего, его опыта — жизненного и мистического» (с. 305). Эта формула не означает безразличия к истине, но устанавливает границу обязательного вероучения. Единство Бога, сотворенность мира, ответственность человека и авторитет Торы относятся к основам веры; признание конкретной демонологической модели к ним не относится. Человек вправе принимать буквальное существование демонов, истолковывать рассказы символически или следовать рационализму Маймонида, пока его позиция не разрушает фундаментальные истины иудаизма. Тем самым книга заканчивается не торжеством мистицизма и не разоблачением суеверия, а признанием законного пространства религиозной свободы.

Наибольшую пользу труд Бадхена способен принести студентам богословия, исследователям иудаизма, историкам религии и читателям, уже имеющим хотя бы начальное представление о раввинистической литературе. Он показывает, как один мотив перемещается между текстами различных эпох и приобретает новые функции. Для специалистов по истории Церкви книга ценна как сравнительный материал, позволяющий точнее различать еврейские и христианские представления о Сатане, ангелах, одержимости и посмертной судьбе. Пастыри и проповедники могут найти в ней предостережение против поспешной демонологизации человеческих проблем и одновременно напоминание о том, что религиозная традиция не исчерпывается рационалистической картиной мира. Образованному мирянину книга предлагает доступный вход в сложный корпус источников, хотя обилие имен, терминов и версий потребует внимательного чтения.

Особенно полезен труд для христианского читателя, готового отказаться от привычки рассматривать иудаизм лишь как незавершенное преддверие собственной традиции. Бадхен показывает самостоятельную историю раввинистической мысли, в которой библейские образы получили свое продолжение, не совпадающее с развитием позднейшей христианской демонологии. В то же время книгу нельзя непосредственно превращать в материал для христианской догматики. Она почти не обращается к Новому Завету, христологии, евангельским изгнаниям бесов и патристическому учению о падших духах. Это не недостаток авторского замысла, а граница предмета. Христианскому богослову следует использовать книгу для исторического сравнения и коррекции стереотипов, но не для механического переноса раввинистических преданий в церковное учение.

К числу несомненных достоинств книги относится исключительная широта источников. Бадхен свободно движется от Танаха к Вавилонскому Талмуду, от Раши и Нахманида к «Зогару», от «Сефер хасидим» к галахическим респонсам и от каббалистических трактатов к фольклору восточноевропейских и багдадских евреев. Благодаря этому демонология предстает не маргинальной коллекцией страхов, а одной из областей, в которых еврейская традиция размышляла о творении, законе и человеке. Автор особенно силен там, где показывает, что фантастический сюжет может быть носителем точного правового рассуждения. Его анализ брака, измены, свидетельства, ущерба и владения демонстрирует удивительную способность галахи рассматривать необычный случай, не разрушая общей структуры нормы.

Вторым большим достоинством становится последовательное преодоление дуализма. Демоны Бадхена ограничены, сотворены и подчинены. Они не владеют человеческой душой по естественному праву, не покупают ее по договору и не управляют адом. Они могут быть опасны, но не способны создать реальность, независимую от Бога. Такая перспектива не только исторически точнее передает значительную часть еврейских источников, но и обладает серьезным богословским потенциалом. Она препятствует нездоровому религиозному воображению, при котором злые силы получают почти божественное могущество, а жизнь верующего превращается в непрерывный поиск демонического воздействия. В книге Бадхена главным субъектом нравственной драмы остается человек, а главным Владыкой мира — Бог.

Третья сильная сторона заключается в соединении учености с литературной выразительностью. Автор не скрывает абсурдность, комизм или гротеск некоторых историй, но смеется не над традицией как таковой, а вместе с ее собственным юмором. Талмудическая демонология и сама нередко иронична: демоны спорят, терпят поражение, жалуются суду и оказываются не менее нелепыми, чем люди. Благодаря такому стилю читатель сохраняет критическую дистанцию и одновременно начинает понимать внутреннюю привлекательность повествований. Словарь в конце книги облегчает работу с непривычной терминологией, а многочисленные ссылки позволяют проследить происхождение значительной части материала.

Главная методологическая слабость труда является обратной стороной его широты. Тексты, разделенные веками, географией и жанром, нередко располагаются рядом так, словно принадлежат единому синхронному миру. Талмудическое высказывание, фрагмент «Зогара», средневековая рукопись, поздняя хасидская легенда и багдадский фольклор могут последовательно иллюстрировать одну тему без достаточного объяснения исторических переходов между ними. В результате читатель получает богатую карту мотивов, но не всегда ясно видит, когда именно возникло конкретное представление, в какой среде оно стало значимым и насколько авторитетным считалось. Более строгая периодизация позволила бы лучше различить раннераввинистическую демонологию, средневековую натурфилософию, каббалистическую символику и народную религию.

Недостаточно последовательно маркируется и эпистемический статус источников. Бадхен может начать как историк текста, продолжить как рассказчик, затем рассуждать изнутри традиционной космологии и завершить ироническим сомнением. Такая подвижность делает книгу живой, но временами затрудняет понимание авторской позиции. Не всегда ясно, излагает ли он верование определенного сообщества, предлагает его символическое истолкование или допускает буквальную истинность рассказа. Заключительный призыв предоставить решение личному жизненному и мистическому опыту звучит привлекательно, однако сам опыт нуждается в критериях различения. Без них субъективная уверенность рискует получить такой же вес, как текстологическое исследование или богословская аргументация.

Книга выиграла бы от более широкого взаимодействия с современной академической историей религий. Сравнение с древневосточными представлениями, литературой периода Второго храма, Книгой Еноха, кумранскими текстами и позднеантичной магической традицией позволило бы точнее показать происхождение многих мотивов. Недостаточно анализируется и социальная функция демонологических рассказов: их связь с детской смертностью, родами, эпидемиями, сексуальными запретами, незащищенностью путешественника и ограниченными возможностями традиционной медицины. Автор превосходно собирает материал, но не всегда доводит его до полноценной историко-антропологической интерпретации.

Определенной критики заслуживает обращение с женскими образами. Лилит, Наама и другие демоницы преимущественно появляются как соблазнительницы, похитительницы младенцев и угрозы мужской святости. Бадхен передает традиционные источники, а не создает эти образы, однако его юмор временами оставляет без анализа культурный механизм, посредством которого женская независимость и сексуальность превращались в знак опасного хаоса. Более внимательный разговор о гендере не отменил бы богословского значения сюжетов, но позволил бы увидеть, какие общественные страхи обретают в них сакральную форму.

Несмотря на эти ограничения, «Еврейская чертовщина» является значительным и интеллектуально честным трудом. Ее глубинная тема — не демоны сами по себе, а границы человеческого знания и человеческой власти. Человек живет в сотворенном мире, который превосходит его понимание; он обязан соблюдать закон, не располагая исчерпывающей картиной невидимой реальности; он способен встретиться с непонятным, но не должен ни обожествлять его, ни превращать страх в центр религиозной жизни. Демонология у Бадхена становится своеобразной отрицательной антропологией: через неполное тело демона читатель лучше понимает значение собственной телесности, через демоническую привязанность — опасность порабощающего желания, через блуждающий дух — необходимость внутренней цельности, а через спор о существовании духов — пределы догматического принуждения.

Именно поэтому книга заслуживает внимания богословского клуба. Она способна одновременно развлечь, смутить и заставить пересмотреть привычные категории. Ее нельзя читать как руководство по оккультным практикам, и сам автор неоднократно предупреждает против попыток вызывать духов, проверять рецепты или искать у демонов тайного знания. Нельзя читать ее и как окончательную систему еврейской демонологии, поскольку такой единой системы никогда не существовало. Правильнее видеть в ней подробную экскурсию по многовековому спору, в котором рационалисты и мистики, законоведы и сказители, философы и каббалисты пытались осмыслить ту часть религиозного опыта, которая остается на границе видимого и невидимого. Итог этого спора, как показывает Бадхен, состоит не в обязательной вере в «чертовщину», а в более зрелом понимании творения, где даже самые темные и странные существа не могут выйти из-под власти единого Бога, а человек не освобождается от нравственной ответственности ни страхом перед демонами, ни отрицанием их существования.