Бадью - Истинная жизнь

Книга Алена Бадью «Истинная жизнь», вышедшая во французском оригинале в середине 2010-х годов и опубликованная по-русски в 2018 году, представляет собой небольшой по объему, но исключительно насыщенный философский трактат, возникший на пересечении политической мысли, психоанализа, социальной критики и своеобразно переосмысленной этики спасения. Русское издание включает развернутое вводное исследование, программный текст об истинной жизни, размышления о положении современной молодежи, отдельные главы о становлении юношей и девушек, а также заключительное пояснение о происхождении вошедших в книгу лекций. Перед читателем находится не систематический философский труд и тем более не богословское сочинение в собственном смысле слова, а интеллектуальное наставление, обращенное к молодым людям и построенное в форме предельно серьезного разговора о том, ради чего вообще стоит жить. Сам автор определяет свое намерение почти пастырски: «Я желаю рассказать молодым о том, что им может предложить жизнь». Однако пастырская интонация здесь соединяется с последовательным атеизмом, революционным универсализмом и убеждением, что истинная жизнь обретается не через откровение Бога, не через церковную традицию и не через принятие нравственного закона, а через верность истинам, возникающим внутри человеческой истории.

Историческим фоном книги служит кризис европейской современности после распада прежних революционных надежд и окончательного утверждения глобального капитализма как почти безальтернативного порядка. Бадью пишет в мире, где коммунистические государства XX века либо исчезли, либо утратили способность служить убедительными образами эмансипации, тогда как либерально-капиталистическое общество объявило рыночный индивидуализм естественной и окончательной формой человеческого существования. Свобода в таком обществе понимается прежде всего как возможность выбирать товары, профессии, способы самопрезентации и сексуальные идентичности, но почти никогда — как способность посвятить себя истине, превосходящей индивидуальные интересы. Молодой человек оказывается формально освобожденным от многих традиционных запретов, однако внутренне лишенным символического направления. Ему позволено почти все, но ему не объясняют, ради чего следует жить. Именно это сочетание беспрецедентной разрешенности и глубокой дезориентации становится центральной проблемой книги. Бадью видит свою задачу не в возвращении молодежи к прежней патриархальной дисциплине и не в приспособлении ее к существующему порядку, а в восстановлении самой способности различать жизнь биологическую, социально успешную и потребительски насыщенную от жизни, которая становится истинной благодаря участию в универсальном деле.

Богословское значение этого замысла обнаруживается уже в его словаре. Бадью говорит об обращении, событии, верности, истине, субъекте, спасении жизни от пустоты, о благодати внезапного разрыва и даже о своеобразном воскресении человека из состояния духовной незначительности. Его философия остается воинственно нерелигиозной, однако систематически пользуется понятиями, исторически сформированными библейской и христианской традицией. В этом отношении «Истинная жизнь» принадлежит к тому направлению европейской постхристианской мысли, которое отвергает Бога, но не может отказаться от эсхатологического напряжения, созданного христианством. Мир по-прежнему должен быть судим, ветхая жизнь должна быть оставлена, человек должен родиться как новый субъект, а универсальная истина должна разрушить границы происхождения, сословия, нации и частного интереса. Только место Бога занимает имманентное событие, место откровения — процедура истины, место благодати — непредсказуемый разрыв в структуре ситуации, место Церкви — коллектив верных событию, а место вечной жизни — земное существование, получившее направление благодаря любви, политике, искусству или науке. Именно поэтому книга представляет особый интерес для христианского читателя: она одновременно свидетельствует о продолжающемся воздействии библейского воображения на секулярную философию и показывает, насколько радикально меняется смысл христианских категорий после устранения Бога, творения, греха, воплощения и воскресения.

Метод Бадью соединяет несколько интеллектуальных традиций. От Сократа он принимает представление о философии как искусстве развращать молодежь, если под развращением понимать освобождение молодых людей от господствующих мнений. От Платона он наследует различение мнения и истины, а также убеждение, что философия должна ориентировать жизнь в соответствии с тем, что не сводится к изменчивым желаниям большинства. От Маркса он берет критику товарного общества и стремление мыслить всеобщую эмансипацию. От Фрейда и Лакана — описание пола, отцовства, желания и символического закона. От собственного многолетнего философского проекта Бадью заимствует учение о событии и верности: истина не является спокойным соответствием мысли существующему порядку, но возникает как разрыв, открывающий ранее невозможную возможность, а субъект появляется тогда, когда человек решает сохранять верность этому разрыву. Метод книги потому можно назвать одновременно сократическим, диалектическим и типологическим. Автор не столько доказывает тезисы посредством последовательной формальной аргументации, сколько создает резкие противопоставления, выявляет скрытые структуры современного опыта и предлагает молодому читателю образы возможного существования. Его рассуждение постоянно движется между конкретными социальными наблюдениями и крупными философскими обобщениями, причем провокационная сила формулировки нередко оказывается для него важнее эмпирической осторожности.

Вводное исследование русского издания помогает увидеть место книги в общей системе Бадью. Оно объясняет, что философия, согласно автору, сама не производит истины. Истины возникают в четырех областях человеческого опыта: в политике, любви, науке и искусстве. Философия встречает уже происходящие истины, устанавливает их совместимость и показывает, что человеческая жизнь способна быть ими ориентирована. Поэтому одна из ее основных задач выражается формулой: «Нужно показать, что истина действительно существует». В мире, где всякая претензия на истину подозревается в догматизме, философ должен вновь утверждать различие между истиной и мнением, между универсальным и частным, между верностью и приспособлением. Истинной становится не безошибочная жизнь и не существование нравственно совершенного индивида, а жизнь, захваченная процессом, который превосходит человека и делает его способным действовать не ради выгоды. Именно здесь обнаруживается этический пафос Бадью: субъект не обладает истиной как собственностью, но позволяет истине преобразовать свой способ существования. Тем самым философия понимается как педагогика мужества, призванная вернуть человеку способность желать того, что не гарантирует безопасности, признания или немедленного удовольствия.

Основной текст начинается с утверждения, что вопрос об истинной жизни составляет древнейшую сердцевину философии: «Главный предмет размышлений философии — истинная жизнь». Бадью обращается к фигуре Сократа, обвиненного афинянами в развращении молодежи. Обычно развращение связывают с деньгами, сексуальной распущенностью или стремлением к власти, однако философское развращение имеет прямо противоположный смысл. Сократ не учит молодых людей искать выгоду; он разрушает их доверие к жизни, организованной вокруг выгоды. Он показывает, что богатство, удовольствие и влияние не способны сами по себе дать человеческому существованию смысл. Поэтому философ является развратителем только с точки зрения общества, желающего воспроизводить себя через послушных наследников. Для самой молодежи встреча с философией может стать освобождением от ложной необходимости повторять жизненный путь взрослых. В такой перспективе философия оказывается не академической дисциплиной, а формой духовного руководства, хотя Бадью, конечно, не принимает религиозного значения этого выражения. Она обращается к человеку с вопросом, не является ли жизнь, которую он считает единственно возможной, всего лишь системой хорошо усвоенных ограничений.

Лозунгом этого философского беспокойства становится строка Артюра Рембо: «Истинная жизнь отсутствует». Бадью истолковывает ее не как окончательное признание бессмысленности существования, а как выражение разрыва между наличной жизнью и жизнью возможной. Истинная жизнь отсутствует в существующем порядке, но именно ее отсутствие побуждает искать ее следы. Внутри молодежи автор обнаруживает два противоположных искушения. Первое состоит в желании сжечь жизнь, немедленно исчерпав все доступные удовольствия и переживания. Молодой человек стремится прожить быстро, испытать пределы тела, риска и наслаждения, избежать устойчивых связей и не позволить будущему предъявить к нему требования. Второе искушение заключается в стремлении построить жизнь как успешную карьеру: получить образование, приобрести востребованные навыки, занять выгодное положение и обеспечить себе защищенное существование. На первый взгляд эти пути противоположны, однако для Бадью они подчинены одной логике. И беспорядочное наслаждение, и дисциплинированная карьера остаются внутри мира индивидуального интереса. В первом случае субъект растворяется в мгновении, во втором — в расчете. Истинная жизнь требует соединить способность к разрыву со способностью к длительности, дерзновение ухода — с верностью начатому.

Далее Бадью переходит к анализу современного понятия молодости. Традиционные общества знали обряды инициации, четко отделявшие ребенка от взрослого. Юноша проходил испытание, принимал закон сообщества и получал признанное место среди взрослых мужчин; девушка переходила к статусу женщины через систему брачных, семейных и религиозных символов. Современный капитализм разрушил многие из этих границ, что само по себе Бадью не считает злом. Он не идеализирует патриархальное прошлое и не желает восстанавливать прежние иерархии. Проблема состоит в том, что освобождение от старой символизации не сопровождалось созданием новой. Молодость перестала быть переходом и превратилась в неопределенно длительное состояние, так что «молодой человек может оставаться таковым сколь угодно долго». Взрослый продолжает играть, коллекционировать впечатления, менять партнеров и работу, зависеть от оценки окружающих и воспринимать всякое устойчивое обязательство как угрозу свободе. Одновременно сама культура начинает поклоняться молодости. Родители стремятся выглядеть ровесниками детей, реклама превращает юность в универсальную норму, а старение воспринимается как социальное поражение. Возникает парадоксальное общество, которое предоставляет молодежи большую внешнюю свободу, но не позволяет ей стать взрослой в содержательном смысле.

Эта инфантилизация связана с рыночной природой современного порядка. Рынок заинтересован в субъекте, желания которого постоянно обновляются и никогда не получают окончательной формы. Зрелость предполагает способность отказаться от одних возможностей ради верности другим; потребительская система, напротив, требует, чтобы все выборы оставались обратимыми. Поэтому молодой человек обучается не столько принимать решения, сколько сохранять возможность нового выбора. Его идентичность собирается из товаров, музыкальных вкусов, цифровых образов, сексуальных предпочтений и профессиональных проектов, однако ни один из этих элементов не должен становиться необратимым призванием. Бадью называет такой порядок асимволическим: он не лишен знаков и образов, но не способен сообщить им устойчивый всеобщий смысл. Деньги становятся универсальным эквивалентом именно потому, что сами не содержат никакой идеи человеческого блага. В этой части анализ автора особенно близок к библейской критике маммоны. Он показывает, что господство денег заключается не только в жадности отдельных людей, но и в способности денежного измерения подменить вопрос о том, что достойно любви, жертвы и верности.

Социальное неравенство рассматривается Бадью как материальная сторона той же духовной болезни. Он отвергает популярное представление о едином «девяноста девятипроцентном» большинстве, противостоящем ничтожной группе сверхбогатых. Мировое население, по его мнению, разделено сложнее: существует крайне богатая олигархия, значительный слой жителей благополучных стран, заинтересованных в сохранении хотя бы части привилегий, и огромная масса людей, почти полностью исключенных из распределения богатства и политического представительства. Поэтому революционная политика не возникает автоматически из общего недовольства. Она требует сознательного союза между образованными, но разочарованными слоями и теми, чья жизнь остается невидимой для благополучного мира. Отсюда появляется иронически серьезная идея «совместного похода молодых и стариков против сегодняшних взрослых». Молодые еще не окончательно включены в механизм выгоды, а старики уже могут быть освобождены от карьерного страха; между ними возможно союзничество против среднего поколения, наиболее прочно встроенного в существующий порядок. За риторической провокацией скрывается важная мысль: способность к истине определяется не возрастом как таковым, а дистанцией по отношению к системе интересов.

Особое место в первой части занимает противопоставление капиталистического Запада и реакционных религиозно-националистических движений. Бадью отказывается принимать их конфликт за главную альтернативу эпохи. Рыночный Запад провозглашает освобождение желаний, индивидуальный успех и бесконечную мобильность; реакционная политика отвечает возвращением к жесткому закону, сакрализованной идентичности, мужской власти и закрытому сообществу. Однако обе стороны, по Бадью, неспособны предложить подлинно универсальную эмансипацию. Капитализм растворяет символический порядок в циркуляции товаров, тогда как фундаментализм пытается восстановить мертвую иерархию. Истинное противоречие проходит не между модернизацией и традицией, а между капиталистической организацией мира и возможностью новой коммунистической символизации, основанной на равенстве. Под коммунизмом Бадью понимает здесь не столько конкретный государственный режим, сколько идею, согласно которой происхождение, богатство, профессия и национальность не должны определять ценность человека и его право участвовать в общем деле. Для христианского читателя эта критика ложной альтернативы чрезвычайно значима: Евангелие также не сводится ни к освящению рынка, ни к реставрации этнической или патриархальной замкнутости. Однако бадьюанское равенство лишено основания в творении человека по образу Божию и потому должно само производить нормативную силу из политического события.

Завершая общую часть, Бадью призывает молодежь искать знаки возникающих истин в любви, искусстве, научном открытии и коллективной политике. Истинная жизнь не является готовой программой, которую можно получить от философа. Она начинается там, где внутри установленного порядка обнаруживается возможность, прежде считавшаяся невозможной. Встреча двух людей может открыть мир с точки зрения различия, политическое восстание — показать способность тех, кого считали неспособными к общему действию, художественное произведение — создать новую форму восприятия, а научное открытие — разрушить пределы прежнего знания. Однако событие само по себе еще не делает жизнь истинной. Необходима верность, то есть длительная работа по раскрытию его последствий. Бадью использует образ анабасиса — трудного движения, одновременно являющегося возвращением и выходом в неизвестность. Молодой человек должен научиться уходить из ложной жизни, не превращая уход в бесцельное бегство, и строить новую жизнь, не позволяя строительству выродиться в карьерное накопление. Это одна из наиболее сильных мыслей книги: свобода нуждается не только в освобождении от, но и в верности тому, ради чего освобождение произошло.

Вторая крупная часть посвящена современному становлению юношей. Здесь Бадью обращается к фрейдовским повествованиям о первобытном отце, убийстве отца и возникновении закона. Он различает реального отца, символического отца и воображаемую фигуру примирения отца с сыном. Реальный отец воплощает безграничное наслаждение и присвоение; его убийство сыновьями открывает путь символическому закону, запрещающему каждому занять место абсолютного господина. Христианство Бадью истолковывает как грандиозное воображаемое примирение: Отец отдает Сына, распятие повторяет убийство, а воскресение и вознесение восстанавливают единство Отца и Сына. Для самого автора это не исповедание веры, а психоаналитическая схема, объясняющая, как западная культура символизировала передачу власти между поколениями. Современность, по его мнению, разрушает эту конструкцию. Отец больше не является убедительным носителем закона, поскольку сам стремится оставаться молодым, завидует свободе сына и подчиняется тем же анонимным требованиям рынка. Сыну не противостоит сильная отцовская фигура, которую можно было бы победить, наследовать или преобразовать; перед ним находится взрослый, столь же зависимый от потребления и общественного признания.

Результатом становится не освобождение сына, а его символическая неопределенность. Формально молодой мужчина может считать себя независимым, но его власть оказывается мнимой. Он не получает закона, который следовало бы принять или оспорить, не проходит испытания, устанавливающего границу зрелости, и не наследует общего мира, за который должен отвечать. В таких условиях возникает банда — сообщество сверстников, основанное не на универсальной идее, а на взаимном подтверждении отделенности от окружающего общества. Банда создает собственные знаки, язык, музыку, формы одежды и телесные жесты, но это символическое производство остается замкнутым и легко соединяется с товарной логикой. Юноша одновременно отвергает общество и страстно желает его товаров. Он может презирать закон, но измерять успех деньгами, престижной техникой, автомобилями и сексуальными трофеями. Его бунт потому оказывается «стационарным кочевничеством»: множество движений не приводит к выходу из системы. Эта характеристика проницательно показывает, почему внешняя агрессивность молодежной субкультуры нередко сосуществует с полной зависимостью от рыночных образцов успеха.

Для описания возможных судеб мужского тела Бадью вводит три типа. Первый можно назвать извращенным телом: оно покрывается знаками, модифицируется, наркотизируется, возбуждается музыкой, порнографией и риском, стремясь доказать существование через интенсивность ощущений. Такое тело восстает против дисциплины, но не знает идеи, способной придать его бунту направление. Второй тип — принесенное в жертву тело. Разочаровавшись в беспредметной свободе, юноша обращается к жесткому религиозному или политическому закону и готов уничтожить себя ради воображаемой абсолютной общности. Террористическое самопожертвование становится мрачной формой инициации: смерть мгновенно дарует ту определенность, которой не дала жизнь. Третий тип — заслуживающее тело, дисциплинированное ради успеха. Оно учится, тренируется, строит карьеру, соблюдает правила и получает защиту государства, поскольку доказало свою полезность существующему порядку. Эти типы не являются исчерпывающей социологической классификацией, но позволяют Бадью показать три реакции на отсутствие истинной инициации: растворение в наслаждении, самоуничтожение в жертве и капитуляцию перед системой достижений.

Альтернативу этим трем судьбам автор связывает с четырьмя процедурами истины. Любовь противостоит извращенному телу, поскольку учит воспринимать мир не только из центра собственного наслаждения, но из перспективы различия двоих. Политика противостоит жертвенному телу, поскольку требует не смерти ради закрытой идентичности, а длительной коллективной работы ради универсального равенства. Искусство и наука противостоят заслуживающему телу, поскольку открывают ценность творения и исследования, не измеряемую карьерным успехом. Таким образом, зрелость юноши должна возникнуть не через подчинение отцу и не через присвоение его места, а через встречу с безличной истиной, которая одновременно освобождает и дисциплинирует. Бадью ищет инициацию без патриархата, закон без господина и верность без религиозного откровения. В этом состоит как привлекательность, так и уязвимость его проекта. Он справедливо видит, что простое восстановление внешней отцовской власти не исцелит современного юношу, но недооценивает возможность отцовства как личной любви, ответственности, благословения и свидетельства, то есть именно тех измерений, которые раскрываются в библейском понимании Бога Отца и духовного отцовства.

Третья часть, посвященная становлению девушек, является наиболее смелой и одновременно наиболее спорной. Бадью начинает с утверждения, что традиционное общество определяло переход девушки к женственности через мужское посредничество. Брак, семейная принадлежность и признание со стороны мужчины устанавливали ее общественное положение. Незамужняя женщина, старая дева или мать вне брака воспринимались как фигуры, не имеющие надлежащего места. Эмансипация разрушила эту зависимость: современная девушка может получать образование, работать, самостоятельно выбирать партнера, прекращать отношения и распоряжаться собственным телом. Бадью безусловно поддерживает это освобождение и не предлагает возвращения к прежнему порядку. Однако он считает, что мужская и женская молодежь переживают разрушение инициации неодинаково. Юноша рискует никогда не стать мужчиной, бесконечно продлевая подростковое существование; девушка, напротив, слишком рано становится женщиной, перенимая взрослую расчетливость, дисциплину и способность к социальному продвижению. Образ девушки как поэтической фигуры перехода, ожидания и еще не определенной возможности исчезает под давлением преждевременной зрелости.

Затем автор обращается к традиционным образам женственности, выделяя фигуры служанки, соблазнительницы, возлюбленной и святой. Эти образы интересуют его не как нормы, которые следует восстановить, а как свидетельства внутренней множественности женской позиции. Женщина, по Бадью, исторически существовала не как замкнутое единство, а как переход между различными отношениями к телу, мужчине, ребенку, любви и абсолюту. Поэтому женское начало символизирует не Единое, а Два: оно нарушает мужскую фантазию автономного субъекта и показывает, что человеческое существование формируется отношением к другому. На этом основании Бадью выдвигает намеренно кощунственную мысль, что женщина является доказательством отсутствия Бога, поскольку ее множественность разрушает теологическое господство Единого. В традиционном обществе женщина должна была оставаться невидимой или подчиненной именно для сохранения символического порядка, возглавляемого единым мужским Богом. Освобождение женщины, следовательно, приобретает для Бадью не только социальный, но и метафизический смысл: оно разоблачает всякую претензию единства на окончательное господство над множественностью.

Капитализм, однако, способен приспособить женскую эмансипацию к собственной логике. Освобожденная женщина приглашается занять место того же конкурентного индивида, которое прежде занимал мужчина. Она становится руководителем, судьей, офицером, предпринимателем и политиком, доказывая, что способна быть столь же жесткой, властной и расчетливой. Бадью критикует не участие женщин в общественной жизни, а сведение равенства к праву воспроизводить мужскую модель господства. Феминизм, ограничившийся продвижением женщин внутри существующей иерархии, превращается в буржуазную идеологию успешного меньшинства. Соблазнение начинает обслуживать власть, любовь истолковывается как договор независимых индивидов, а духовная жажда, некогда воплощавшаяся в фигуре святой, исчезает. Вместе с тем материнство остается для Бадью опытом, который не вполне поддается капиталистической логике, поскольку рождение ребенка вводит необратимость, зависимость и служение. Автор возражает против представления, будто отказ от деторождения сам по себе является высшей формой женской свободы, но одновременно требует нового распределения заботы между мужчинами и женщинами. Будущее женской эмансипации он связывает не с возвращением к традиционному дому и не с превращением женщины в нового мужчину, а с созданием новых символов любви, рождения, творчества и равенства.

Заключительное движение книги возвращает читателя к исходному вопросу: каким образом молодые мужчины и женщины могут вступить в жизнь, если прежние способы перехода разрушены, а рынок предлагает лишь бесконечное продолжение незрелости или преждевременное усвоение конкурентной взрослости? Ответ Бадью состоит в том, что новая зрелость должна быть не статусом, а субъективным следствием истины. Человек становится взрослым не тогда, когда получает работу, вступает в брак, приобретает имущество или подчиняется общественному закону, а тогда, когда принимает необратимое участие в деле, превосходящем его частное существование. В этом смысле истинная жизнь всегда включает риск, поскольку заранее неизвестно, к чему приведет верность. Она также включает дисциплину, потому что первоначальный энтузиазм должен преобразоваться в длительную практику. Наконец, она предполагает универсальность: истина не может оставаться привилегией происхождения, пола, расы, класса или профессиональной корпорации. Эта концепция позволяет понять, почему небольшой трактат Бадью имеет характер философского призыва. Автор желает не столько снабдить молодежь знаниями, сколько пробудить в ней недоверие к жизни, уже заранее расписанной институтами рынка.

Наибольшую пользу книга может принести нескольким кругам читателей, хотя читать ее следует с различными целями. Для студентов философии и богословия она служит доступным введением в основные мотивы Бадью: событие, истину, верность, субъект, универсализм и коммунистическую идею. Для пастырей, преподавателей и руководителей молодежного служения она ценна как беспощадный диагноз культурной среды, в которой формируются современные юноши и девушки. Бадью помогает увидеть, что молодежная растерянность обусловлена не только недостатком нравственного наставления, но и исчезновением убедительных образов взрослости, общности и призвания. Для христианских апологетов книга представляет пример того, как секулярная философия пытается сохранить идею преображенной жизни после отрицания Бога. Для историков идей она интересна как свидетельство возвращения этического и почти религиозного пафоса в постмарксистскую мысль. Для широкого читателя трактат доступен благодаря лекционной форме, литературным примерам и афористичности, однако его лаконичность может создавать ложное впечатление самоочевидности там, где за формулировками стоит сложная система.

К сильным сторонам книги прежде всего относится мужество поставить вопрос, который современная культура старается вытеснить. Бадью не спрашивает, как молодому человеку стать эффективнее, психологически комфортнее или социально успешнее; он спрашивает, что делает жизнь истинной. Само восстановление такого различия обладает духовной ценностью. Автор убедительно показывает, что свобода выбора еще не является свободой, если человек не способен признать нечто достойным окончательной верности. Он точно описывает связь между потреблением и инфантилизацией, между обратимостью всех решений и неспособностью к призванию, между поклонением молодости и исчезновением взрослой ответственности. Не менее значима его критика ложной альтернативы между рыночным индивидуализмом и реакционным традиционализмом. Христианским общинам особенно важно услышать эту критику, поскольку церковь может ошибочно принять простое восстановление внешней дисциплины, национальной идентичности или патриархальной власти за возвращение к Евангелию. Бадью напоминает, пусть и из атеистической перспективы, что подлинная истина должна освобождать человека от господства выгоды и открывать универсальное братство.

Сильна и положительная сторона его этики верности. В эпоху, когда нравственная жизнь часто понимается как управление личным благополучием, Бадью говорит о событии, способном призвать человека к служению тому, чего он не создавал и чем не владеет. С христианской точки зрения здесь слышится отдаленное эхо призвания Авраама, пророческого слова, обращения апостолов и павловского понимания новой твари. Разумеется, философ устраняет божественного Призывающего, однако структура ответа сохраняется: человек становится субъектом тогда, когда его жизнь перестает вращаться вокруг себя. Ценно и то, что верность для Бадью не равна неподвижности. Она должна творчески раскрывать последствия события, различать новое и принимать решения в изменяющихся обстоятельствах. Такая модель позволяет противостоять как эмоциональному энтузиазму без длительности, так и мертвой лояльности институту. Литературно книга также весьма эффективна: Бадью умеет соединять крупные концепции с яркими социальными типами, а его намеренные преувеличения заставляют читателя спорить, что в данном случае является признаком интеллектуальной жизненности текста.

Однако фундаментальная богословская проблема книги заключается в том, что Бадью желает сохранить истинную жизнь, устранив Источник жизни. В христианском откровении истина не является только безличным процессом, возникающим в политике, любви, искусстве или науке. Христос говорит не просто об истинных высказываниях или верности событию, но о Себе как о пути, истине и жизни. Вечная жизнь определяется познанием Отца и посланного Им Сына, то есть личным общением, основанным на благодати. У Бадью истина множественна, имманентна и не нуждается в трансцендентном критерии. Но именно здесь возникает вопрос, который книга практически не рассматривает: каким образом отличить событие истины от события коллективного заблуждения? Сама интенсивность разрыва, универсализм лозунга и длительность верности еще не гарантируют добра. История знает движения, участники которых проявляли поразительную верность, жертвенность и убежденность в универсальной миссии, но производили насилие и ложь. Без учения о благом Боге, сотворенном достоинстве личности, греховной поврежденности человеческого желания и необходимости нравственного различения верность рискует стать формальной добродетелью, доступной и святому, и фанатику.

Столь же недостаточно осмыслена природа зла. Бадью блестяще диагностирует социальные формы пустоты, однако объясняет их преимущественно устройством капитализма и кризисом символического порядка. Христианская антропология видит проблему глубже: человек способен превратить в идола не только деньги и удовольствие, но также любовь, революцию, искусство, науку, равенство и даже собственную верность. Грех состоит не просто в подчинении плохой системе, а в повреждении воли и сердца, которое переносится в любой создаваемый человеком порядок. Поэтому новое политическое событие не может само по себе породить нового человека. Оно может изменить институты, но не победить гордость, зависть, жестокость, самообман и жажду господства. Бадью почти не оставляет места покаянию, прощению и примирению, поскольку его субъект возникает через решение продолжать истину, а не через признание собственной вины перед личным Богом и ближним. В результате истинная жизнь оказывается героической, но недостаточно милосердной; она знает верность, однако с трудом говорит о восстановлении того, кто оказался неверным.

Особенно уязвимо богословское прочтение христианства в главе о юношах. Рассматривая распятие, воскресение и вознесение как элементы психоаналитической драмы Отца и Сына, Бадью редуцирует Евангелие к символическому механизму передачи закона. Крест перестает быть свободным самопожертвованием воплощенного Сына ради спасения грешников, воскресение — победой над смертью и началом нового творения, а вознесение — прославлением человеческой природы и вступлением Христа в небесное первосвященство. Исчезают завет, воплощение, искупление, действие Святого Духа и создание Церкви как Тела Христова. Такое прочтение может быть интеллектуально изобретательным, но оно описывает не христианскую веру, а ее внешний культурный образ, заранее подчиненный фрейдовско-лакановской схеме. Еще менее убедительно риторическое объявление женщины доказательством несуществования Бога. Христианское учение о Троице никогда не сводило божественное единство к одиночеству или мужской самотождественности. Сам Бог есть единство трех Лиц, вечное общение любви, в котором различие не уничтожается единством. Поэтому женская инаковость и человеческая множественность не опровергают Бога, а могут быть поняты как тварное отражение отношений, укорененных в Его жизни.

Критики заслуживают и социально-политические обобщения автора. Его коммунистическая идея обладает нравственной привлекательностью, пока означает универсальное равенство и отказ считать частную собственность окончательной мерой человеческих отношений. Но книга слишком быстро отделяет чистую идею коммунизма от исторических режимов, действовавших от ее имени. Репрессии, партийная диктатура, подавление свободы совести и превращение революционной верности в обязательную ортодоксию нельзя объяснить лишь случайным искажением благородного проекта. Они заставляют спросить, не содержится ли опасность уже в представлении о политической истине, которая получает право судить все частные интересы и существующие законы. Бадью мало говорит об институциональных ограничениях власти, защите несогласного, достоинстве конкретной личности и возможности того, что революционный субъект ошибается. Его критика капитализма часто точна, но предложенная альтернатива остается преимущественно символом. Христианская социальная мысль также отвергает абсолютизацию собственности и рынка, однако должна удерживать одновременно общее благо, свободу личности, субсидиарность, нравственную ответственность власти и трагическое знание о греховности всякой политической организации.

Главы о половых различиях также требуют осторожности. Бадью стремится защитить женскую эмансипацию от ее капиталистического присвоения, но его рассуждение порой строится на слишком широких психологических типологиях. Юноши изображаются склонными к вечному подростковому существованию, телесной агрессии или жертвенности, тогда как девушки оказываются более зрелыми, успешными и приспособленными. Подобные наблюдения могут отражать реальные тенденции, но не заменяют внимательного анализа различий между культурами, социальными слоями, семьями и индивидуальными биографиями. Концепция женщины как множественности и перехода эстетически выразительна, однако может вновь превратить реальных женщин в символ философской системы. Не вполне ясно и то, каким образом новая символизация материнства и заботы должна быть создана на практике. Христианское богословие способно поддержать критику мужского господства и признать полноту женского призвания, не сводя женщину ни к семейной функции, ни к конкурентному индивиду. Но для этого необходимо исходить из равного достоинства мужчины и женщины как образа Божия, из взаимности даров и из преобразования отношений во Христе, а не из метафизического противопоставления мужского Единого и женского Двух.

Несмотря на эти возражения, «Истинную жизнь» было бы ошибкой отвергнуть как очередной манифест секулярного радикализма. Ее значительность состоит именно в том, что атеистический философ отказывается примириться с атеизмом повседневной потребительской жизни. Он не верит в Бога, но не соглашается, что человек представляет собой лишь организм желаний и интересов. Он отвергает трансцендентную вечность, однако настаивает, что временная жизнь может приобщиться к универсальному и потому приобрести достоинство, не измеряемое продолжительностью, комфортом или успехом. Такое напряжение делает книгу важным собеседником для богословия. Бадью заставляет христиан спросить, действительно ли церковная проповедь показывает миру истинную жизнь или лишь предлагает религиозное дополнение к тому же порядку карьеры, потребления и частного благополучия. Если христианская община говорит о Христе, но воспитывает молодежь прежде всего для безопасного успеха, она оказывается менее радикальной, чем философ, отрицающий Бога. В этом смысле критика Бадью может исполнить почти пророческую функцию, разоблачая обмирщение христианской педагогики.

Окончательная оценка книги потому должна быть двойственной. Как философское наставление молодежи она сильна постановкой вопроса, проницательной критикой рынка, защитой риска, длительности, универсальности и верности, а также отказом выбирать между потребительским нигилизмом и реакционной реставрацией. Как положительное учение об истинной жизни она остается неполной, поскольку не способна убедительно обосновать истину, добро, достоинство личности и надежду на окончательное преодоление смерти. Бадью предлагает человеку жить ради истин, но не может объяснить, почему сама реальность в конечном счете открыта истине и почему верность не является лишь героическим жестом перед лицом небытия. Христианство отвечает на этот вопрос не отвлеченной моралью, а благовестием о том, что Истина стала плотью, вошла в человеческую историю, понесла зло мира и воскресла. Истинная жизнь потому не отсутствует и не должна быть произведена одной человеческой решимостью: она явлена во Христе и даруется человеку как общение с Богом, которое уже теперь преобразует любовь, познание, творчество, труд и общественную ответственность. Однако именно на фоне этого ответа книга Бадью приобретает особую ценность. Она показывает глубину человеческой жажды жизни, которая не исчерпывается выживанием, удовольствием и успехом, и тем самым, вопреки собственному атеизму, свидетельствует о неустранимости вопроса, на который христианская вера отвечает именем воскресшего Христа.