Бадж - Боги египтян

Книга Эрнеста Альфреда Уоллиса Баджа «Боги египтян. Царство света, или Тайны загробного мира» принадлежит к числу тех фундаментальных трудов классической египтологии, значение которых определяется не только собранным материалом, но и самим характером исследовательской эпохи, породившей их. Перед читателем находится не популярный пересказ древнеегипетских мифов и не систематическое богословие в строгом смысле слова, а масштабная попытка реконструировать религиозное сознание цивилизации, существовавшей на протяжении нескольких тысячелетий, сохранившей множество локальных культов, противоречащих друг другу преданий, заупокойных текстов, ритуальных формул и изображений. Внутренняя научная полемика книги показывает, что она возникла в тот период, когда египтология уже научилась читать значительную часть иероглифических и иератических памятников, но еще только вырабатывала методы исторического, сравнительно-религиоведческого и антропологического осмысления полученных данных. Бадж вступает в диалог с Генрихом Бругшем, Гастоном Масперо, Ридольфо Ланцоне и другими исследователями, отвергая как чрезмерно метафизическое истолкование египетской религии, так и ее сведение к примитивной мифологии или к внешне нелепому почитанию животных. Уже в предисловии он формулирует главный герменевтический принцип своего труда: «древнеегипетскую религию нельзя представлять как нечто единое». Ее необходимо разделить на исторические, региональные и социальные пласты, а затем исследовать происхождение и взаимодействие этих пластов, не устраняя искусственно сохранившиеся между ними противоречия. Именно поэтому книга построена не как законченная догматическая система, а как огромная карта верований, в которой локальные культы, солярное богословие, осирианская надежда на воскресение, магические представления, царская идеология и народная погребальная религиозность существуют одновременно, временами соединяясь, а временами оставаясь несовместимыми.

Главная проблема, которую пытается решить Бадж, состоит в том, как понять религию народа, чьи священные тексты создавались, переписывались, комментировались и переосмысливались на протяжении тысячелетий. Автор не доверяет безоговорочно ни Геродоту, ни Плутарху, ни другим греческим и римским писателям, поскольку античные наблюдатели видели египетские ритуалы извне и нередко истолковывали их через категории собственной культуры. Но Бадж не идеализирует и самих египетских писцов: он обращает внимание на поздние, порой фантастические этимологии имен богов, на расхождения между комментариями к одним и тем же фрагментам и на ошибки переписчиков. Поэтому его метод соединяет филологическое чтение первоисточников, изучение иконографии, сопоставление различных редакций заупокойных сочинений, сравнительное религиоведение и антропологическую реконструкцию древнейших форм веры. Особое значение он придает Текстам пирамид, Книге мертвых, Книге Амдуат, Книге врат, храмовым гимнам, магическим формулам и изображениям на папирусах и саркофагах. Он не только пересказывает их содержание, но нередко приводит иероглифический текст, транслитерацию и собственный перевод, позволяя читателю увидеть, на чем основаны его выводы. Такое внимание к первоисточникам составляет наиболее прочную сторону книги, хотя именно здесь особенно заметны и исторические ограничения автора: его транслитерация, датировки и этимологические решения во многих случаях принадлежат более раннему этапу египтологии.

Первая глава начинается с известного суждения Геродота о том, что «египтяне — самые богобоязненные люди из всех». Бадж использует эту фразу не как живописную характеристику, а как ключ к пониманию всей египетской культуры. Религия здесь не является отдельной сферой жизни: она организует государственную власть, календарь, хозяйство, погребальные обряды, семейную память, художественную деятельность и представления о человеческой личности. Царь мыслится как земное воплощение божественной силы, умершие правители продолжают существовать среди богов, а почитание предков тесно переплетается с храмовым культом. Автор решительно отвергает насмешливое представление, будто египтяне поклонялись обычным животным как таковым. Крокодил, ибис, сокол, шакал, баран или кошка оказываются видимыми вместилищами, проявлениями или символами сил, которые сами по себе превосходят животную форму. Однако Бадж не ограничивается символическим объяснением. Он пытается реконструировать длительное развитие веры от анимистического восприятия природы к организованным пантеонам. По его мысли, древнейшие обитатели долины Нила населяли воду, воздух, землю, деревья, камни и животных духами, которые могли быть дружественными или враждебными человеку. Одних следовало склонить дарами и лестью, других — связать, запугать или уничтожить посредством заклинаний. Из этой практики вырастает магия, которую Бадж считает не случайным приложением к египетской религии, а ее древнейшим и неизменно сохранявшимся основанием.

В этой же главе автор рассматривает египетское слово «нечер» и его множественную форму «нечеру», которыми обозначались как великие боги, так и низшие сверхъестественные существа. Отсутствие четко закрепленной терминологической иерархии, по его мнению, объясняет, почему египетский пантеон производит впечатление почти безграничного множества. Сравнивая нечеру с ангельскими чинами иудаизма, сирийского христианства и ислама, Бадж стремится показать, что многочисленность небесных существ сама по себе не исключает веру в верховное божество. Эти сопоставления иногда проясняют функциональную структуру египетского мира, но уже здесь обнаруживается склонность автора слишком быстро переходить от сходства к предположению о прямом заимствовании. Особенно важным итогом первой главы становится различение нескольких религиозных переживаний. Солярные гимны выражают благоговейный ужас перед космическим могуществом Ра, тогда как культ Осириса отвечает на более личную надежду человека: умерший желает не только созерцать божественное величие, но и быть восстановленным, оправданным, накормленным, соединенным с родственниками и введенным в благополучную вечную жизнь. Приложение к главе, содержащее знаменитый текст об Унисе, который убивает и пожирает богов, резко осложняет всякую попытку представить раннюю египетскую религию как уже сформировавшийся возвышенный монотеизм. Архаический царь усваивает силы богов посредством их ритуального пожирания; сакральность здесь мыслится почти физически, как могущество, которое можно присвоить, вобрать и превратить в средство собственного бессмертия.

Во второй главе Бадж переходит к египетским представлениям о Боге, богах и составе божественной личности. Тексты пирамид сохраняют верования разных эпох, поэтому в них боги одновременно возвышенны и телесны, космичны и уязвимы. Они имеют тела, сердца, имена, тени, двойников, души и духовные формы; едят, пьют, вступают в борьбу, стареют, получают раны и даже умирают. Подобная антропоморфность не является для египтян отрицанием божественности, потому что тело понимается не только как ограничение, но и как необходимая форма действенного присутствия. Особое значение имеет имя: знание имени дает доступ к силе существа, а уничтожение имени грозит уничтожением личности. Бадж рассматривает понятие первичной божественной субстанции, паут, и приводит формулу самопорождающегося божества: «Я сотворил себя из [первичной] материи, [которую] я сделал». Эта фраза показывает коренное отличие египетской космогонии от библейского учения о свободном сотворении мира Богом. Египетский творец возникает из первобытной водной неопределенности, производит самого себя и затем развертывает собственную силу в множественность космических существ. Мир не стоит перед ним как совершенно иное творение, вызванное из небытия; он скорее является продолжением, проявлением или дифференциацией первичной божественной жизни.

Центральное место во второй главе занимает гелиопольская эннеада: Атум, Шу, Тефнут, Геб, Нут, Осирис, Исида, Сет и Нефтида. Бадж показывает, что эннеада была не простым перечнем девяти персонажей, а способом упорядочить происхождение космоса, связав солнечного творца с воздухом, влагой, землей, небом, царством мертвых, плодородием и разрушительной силой. Наряду с великой эннеадой источники упоминают малую и третью группы богов. Местные богословские центры сохраняли основную схему, но ставили во главе собственного покровителя, так что универсальное богословие каждый раз принимало локальную форму. Эта наблюдаемая Баджем гибкость чрезвычайно важна: египетский синкретизм обычно не отменяет прежних имен и образов, а соединяет их. Ра-Атум, Хепри-Атум или позднее Амон-Ра не означают полного исчезновения отдельных божеств; составное имя утверждает их тождество в одном отношении и сохраняет различие в другом. Поэтому египетская религия способна исповедовать единственность определенного бога в одном гимне и почти немедленно говорить о множестве самостоятельных сил в другом. Бадж порой называет это монотеизмом, но точнее было бы говорить о подвижном соединении генотеизма, синкретизма и локальной универсализации.

Третья глава посвящена первобытным богам и покровителям номов. Ее композиция во многом энциклопедична: автор последовательно рассматривает области Верхнего и Нижнего Египта, их столицы, эмблемы и местные культы. За внешней сухостью каталогов скрывается один из важнейших выводов книги: политическое объединение Египта не уничтожило религиозной географии. Даже тогда, когда культ Ра, Амона или Осириса приобретал общегосударственное значение, местные общины продолжали почитать древних покровителей, а жрецы приспосабливали общую мифологию к собственным традициям. Бадж показывает, как одни и те же функции распределяются между несколькими божествами, а одно божество получает различные родословные в зависимости от места поклонения. Тем самым понятие «египетский пантеон» оказывается условным: перед нами не одна централизованная система, а сеть культовых традиций, объединенных царской властью, храмовой письменностью и общими заупокойными ожиданиями.

В богословском отношении наиболее значительна в этой главе интерпретация Осириса. Для Баджа Осирис — не просто бог растительности или правитель подземного царства, но богочеловек, который был убит, восстановлен и обрел нетленное существование, а потому способен даровать умершим участие в собственной победе. В молитве, приводимой автором, покойный обращается к Осирису: «Ты живешь со своими членами… Я не разложусь, я не сгнию… Я буду существовать, я буду жить». Отождествление умершего с Осирисом превращает миф в ритуально осуществляемое обетование: то, что произошло с богом, должно произойти и с человеком. Вместе с тем эта аналогия не должна скрывать существенного различия между осирианской и христианской верой в воскресение. Египетская надежда зависит от сохранения тела, правильности бальзамирования, знания имен, обладания формулами, наличия изображений и действенности погребального ритуала. Воскресение понимается не как единовременное эсхатологическое действие личного Бога в истории, а как воспроизведение сакрального образца посредством отождествления, магического слова и восстановления различных элементов личности. Бадж склонен сближать Осириса со Христом значительно сильнее, чем допускает сам материал, однако именно собранные им тексты позволяют ясно увидеть как внешнюю типологическую близость, так и глубокое догматическое несходство.

Четвертая глава описывает небесных богов и устройство неба. Бадж различает небо как область божественной жизни и видимый небесный свод, персонифицированный богиней Нут. Небо поддерживается горами, столпами или божественными существами; по нему ежедневно движется солнечная ладья, а его восточная и западная границы становятся вратами рождения и смерти солнца. Небесный мир населен богами, духами, душами, звездами, спутниками Ра и последователями Хора. При этом египетский рай не утрачивает земной конкретности. В нем есть поля, каналы, хлеб, пиво, стада, деревья, одежда и жилища. Покойный желает трудиться, но не быть рабом, вкушать пищу и сохранять социальную и телесную полноту существования. В молитве из Книги мертвых он просит: «да смогу я есть там, да смогу я пить там, да смогу я пахать там, да смогу я жать там». Эта формула показывает, насколько чуждо египетской эсхатологии презрение к материальному миру. Спасение означает не освобождение от телесности, а ее защищенное, плодородное и неразрушимое продолжение. Лестницы, ладьи, врата и дороги загробного мира также не являются только поэтическими метафорами: их изображения и модели должны реально обеспечить умершему возможность восхождения и передвижения.

Пятая глава, наиболее объемная и концептуально центральная во всем труде, посвящена загробному миру. Бадж предостерегает от слишком простого перевода Дуата словами «подземный мир» или «ад». Первоначально это область, через которую солнце проходит ночью; ее положение может мыслиться под землей, за западными горами или в скрытой части неба. В ней соединяются солярная и осирианская эсхатологии. Осирис властвует над умершими и судит их, тогда как Ра движется по двенадцати ночным областям, освещая их своим присутствием и возрождаясь утром в форме Хепри. Книги Амдуат и Врат описывают этот путь по часам: солнечная ладья входит в новые пространства, встречает богов, змей, стражей и врагов, получает помощь и в конце ночи выходит к новому рождению. Знание географии Дуата, имен врат и привратников имеет практическое спасительное значение. Умерший должен правильно назвать каждого стража, предъявить формулу, пройти испытание и присоединиться к божественному шествию. Религиозное знание здесь неотделимо от магической компетентности.

Вместе с тем Бадж убедительно показывает, что египетский загробный мир не сводится к механическому действию заклинаний. Сердце умершего взвешивается перед Осирисом, а мерой суда является Маат — истина, справедливость и правильный порядок. Наличие погребального свитка или богатой гробницы не должно само по себе отменять нравственный приговор, хотя обеспеченность ритуальными средствами существенно влияет на свободу умершего в ином мире. Автор различает материально насыщенные поля Осириса и более возвышенный солярный идеал, в котором оправданный становится сияющим духом и сопровождает Ра. Однако эти модели не вытесняют друг друга: египтянин может одновременно желать возделывать поле, встречаться с родственниками, вкушать хлеб и путешествовать в солнечной ладье. Эта способность соединять несколько образов вечной жизни без требования привести их к логическому единству составляет одну из характерных особенностей религиозного мышления, раскрытых в книге.

Шестая глава рассматривает ад и участь проклятых. Бадж подчеркивает, что египетские тексты не предлагают вполне разработанного учения о чистилище и не изображают наказание как бесконечный процесс исправительного страдания. Врагов Ра связывают, обезглавливают, расчленяют и сжигают в огненных ямах; их тени, души и имена должны быть уничтожены, чтобы они более не могли противостоять космическому порядку. Однако многие из этих существ олицетворяют не умерших грешников, а тьму, бурю, туман, затмение и силы хаоса. Наказание носит космический характер: ежедневно возобновляемый мир требует ежедневного поражения Апопа и его союзников. Для человека величайшей угрозой является «вторая смерть», то есть окончательная утрата тела, имени, тени, души и возможности восстановиться. Поэтому мумификация, амулеты, надписи и поминальные дары направлены не на сохранение безжизненного останка как такового, а на защиту целостности личности от распада.

Во второй части главы Бадж сопоставляет египетские изображения Дуата с вавилонскими мифами, иудейскими преданиями, образом Левиафана, раннехристианскими апокрифами, гностическими сочинениями и Откровением Иоанна. Эти страницы интересны для историка религии, поскольку позволяют увидеть устойчивость образов змея, огненного озера, стражей, небесных врат, тайных имен и посмертных испытаний. Но именно здесь метод автора особенно уязвим. Формальное сходство мотивов часто трактуется как свидетельство египетского происхождения позднейших представлений, хотя конкретные каналы передачи, промежуточные этапы и возможность независимого развития образов исследованы недостаточно. Для богословского читателя важно не отвергать сами параллели, но различать происхождение символического языка и догматическое содержание, которое этот язык получает в новой религиозной системе.

Седьмая глава возвращается к древнейшим богам и космогонии. Бадж описывает гермопольскую огдоаду — четыре мужско-женские пары, воплощающие первобытные воды, бесконечность, тьму и ночную или скрытую стихию. Эти силы еще не являются богами в позднейшем личностном смысле; они выражают состояние мира до оформления космоса. Из Нуна, безграничного водного пространства, возникает самосотворившийся бог, чаще всего Атум или Хепри. Он производит Шу и Тефнут, от них происходят Геб и Нут, а затем Осирис, Исида, Сет и Нефтида. В разных версиях акт творения совершается посредством сердца, слова, дыхания, слюны или телесного извержения. Подобная вариативность не смущает Баджа: она подтверждает, что жреческие школы сохраняли несколько очень древних способов говорить о происхождении мира. Важнее всего то, что первичный бог возникает сам, создает устойчивую землю посреди вод и развертывает из собственной природы упорядоченную множественность. Человек появляется из слез солнечного ока, а потому также оказывается связан с телесной и эмоциональной жизнью божества.

Восьмая глава представляет особый жанр внутри книги. Здесь Бадж помещает две версии текста о сотворении богов и мира, сопровождая иероглифы транслитерацией и переводом. Это не столько новый этап рассуждения, сколько документальная проверка уже изложенной реконструкции. Читатель видит самопредставление Хепри, пребывание творца в Нуне, возникновение Шу и Тефнут, появление людей из божественных слез и последующее формирование космического порядка. Включение первоисточника является принципиальным достоинством труда: Бадж не требует принять построенную им схему только на основании авторитета исследователя, но открывает доступ к тексту, насколько это было возможно в рамках его времени. Одновременно эта глава обнаруживает пределы издания. Транслитерационная система и некоторые переводческие решения устарели, варианты рукописей не всегда снабжены достаточным аппаратом, а отдельные метафоры переводятся так, словно их значение вполне установлено. Тем не менее для неспециалиста именно соседство иероглифов, транслитерации и русского перевода наглядно показывает, насколько египетское богословие укоренено в конкретной словесной форме.

Девятая глава посвящена Ра и его многочисленным формам. Ра предстает создателем, отцом богов, владыкой неба и источником жизни. Утром он восходит в ладье Манджет, вечером переходит в ладью Месектет и ночью движется через Дуат. Его путь поддерживается Маат, сопровождается Тотом, Хором и множеством других существ. Противоположностью солнечного порядка является Апоп, огромный змей, связанный с тьмой и хаосом. Его поражение должно воспроизводиться ежедневно не только в мифе, но и в храмовом ритуале. Изображение Апопа проклинают, пронзают, расчленяют и сжигают, причем необходимо знать все его имена, потому что имя открывает доступ к существу и делает возможным его полное уничтожение. Важной темой главы становится множественность солнечных проявлений. Атум обозначает вечернее солнце, Хепри — восходящее и обновляющееся, Ра — сияющее в полноте дня, а Хорахти — солнце, проходящее между двумя горизонтами. Эти формы могут быть названы отдельными богами, но в то же время являются стадиями и функциями одного солнечного бытия.

Особенно подробно рассматривается Хепри, изображаемый в виде скарабея. Наблюдая, как жук катит шар и как из него появляется новая жизнь, египтяне увидели в нем образ самозарождения и возобновления солнца. Скарабей становится знаком воскресения, а сердечный скарабей, помещаемый на мумию, должен защитить умершего на суде и не позволить сердцу свидетельствовать против своего владельца. Здесь Бадж раскрывает важную особенность египетской религиозности: символ не только сообщает идею, но и осуществляет функцию. Амулет не напоминает человеку о воскресении, а включается в процесс его обеспечения; изображение солнечной ладьи не просто иллюстрирует миф, а дает умершему возможность присоединиться к ее движению.

Десятая глава собирает мифы о Ра и показывает их связь с лечебной и ритуальной практикой. Миф в египетском контексте является не рассказом о безвозвратно прошедшем событии, а действенным прецедентом. Если бог был отравлен и исцелен, то правильное воспроизведение повествования может исцелить укушенного человека. Наиболее выразительна история Исиды, которая желает узнать тайное имя Ра. Она собирает слюну состарившегося бога, смешивает ее с землей, создает змея и заставляет его укусить Ра. Страдая от яда, бог вынужден открыть Исиде имя, скрытое в его сердце. Получив имя, богиня обретает власть исцелить его и передать это знание Хору. Миф обнаруживает божественную уязвимость и одновременно исключительную силу сакрального знания. Даже верховный бог не является абсолютно недоступным: его сущность сосредоточена в имени, а магическая мудрость способна проникнуть в тайну и перераспределить власть.

Другой миф повествует об истреблении человечества. Состарившийся Ра узнает, что люди замышляют против него, созывает совет богов и посылает свое Око в образе Хатхор или Сехмет наказать мятежников. Богиня упивается кровопролитием и угрожает уничтожить весь человеческий род. Тогда Ра велит приготовить огромное количество пива, окрашенного в красный цвет; приняв его за кровь, богиня пьет, опьяняется и прекращает убийство. В повествовании соединяются суд и спасение, гнев и хитроумное милосердие, а завершение объясняет происхождение праздника с ритуальным употреблением напитка. Бадж справедливо видит здесь не примитивную сказку, а текст, одновременно объясняющий культ, отражающий представление о царской власти и выражающий тревогу перед разрушительной стороной солнечной энергии.

Одиннадцатая и двенадцатая главы воспроизводят в полном виде соответственно легенду о Ра и Исиде и рассказ об истреблении людей. Их значение состоит не столько в добавлении нового материала, сколько в демонстрации текстовой ткани мифов. История тайного имени раскрывает египетское понимание слова как силы: произнесение не описывает реальность со стороны, но вмешивается в нее. История уничтожения человечества показывает, что космический порядок поддерживается не безличным законом, а драматическим взаимодействием божественных воль. Ра может быть стар, люди способны восстать, богиня может выйти за пределы первоначального поручения, а спасение достигается через новое решение совета богов. Египетское божество в этих повествованиях не соответствует позднейшему философскому понятию неизменного, бесстрастного и всеведущего Абсолюта. Его величие проявляется внутри мифологической истории, где сила может возрастать и убывать, передаваться через имя, воплощаться в Оке и восстанавливаться посредством ритуала.

Тринадцатая глава обращается к Тоту, Маат и связанным с ними божествам. Тот, или Джехути, предстает богом письма, счета, меры, времени, астрономии и божественного слова. Он назван сердцем и языком Ра, записывает решения суда, исцеляет поврежденное око Хора и примиряет противоборствующие силы. Его задача заключается не просто в уничтожении Сета, а в восстановлении равновесия между сторонами космического конфликта. В образах ибиса и павиана соединяются наблюдение, мудрость и участие в солнечном культе. Бадж иногда механически суммирует многочисленные эпитеты Тота и на этом основании почти превращает его в верховное божество, однако сами тексты свидетельствуют не столько о единой иерархии, сколько о способности каждого крупного культа описывать своего покровителя универсальными категориями.

Маат является одним из наиболее богословски значимых понятий книги. Она одновременно богиня, истина, справедливость, правильная мера и неизменный порядок, благодаря которому существуют космос и общество. Ра живет посредством Маат, царь должен осуществлять Маат на земле, а умерший предстает перед двумя богинями Маат и сорока двумя судьями. Его сердце взвешивается против пера, и он произносит отрицательную исповедь, заявляя, что не совершал определенных преступлений. Здесь религия выходит далеко за пределы магического обеспечения бессмертия: вечная участь человека связана с тем, соответствовала ли его жизнь правде. Однако и нравственное, и ритуальное измерения продолжают сосуществовать. Умерший должен быть праведен, но также должен знать имена дверей, весов, судей и частей зала. Словесная компетентность не заменяет нравственности, но составляет часть сакрального порядка, в который человек должен войти.

Четырнадцатая глава посвящена Хатхор и многочисленным связанным с ней богиням. Хатхор первоначально мыслится как небесная корова и «Дом Хора», то есть пространство, в котором рождается и движется солнечный бог. Со временем она вбирает функции местных богинь, становится матерью, супругой и дочерью солнца, покровительницей любви, музыки, танца, опьянения, умерших и западного горизонта. Она может встречать покойного, давать ему воду и пищу, являться в виде дерева или коровы, выходящей из горы некрополя. Но та же Хатхор является Оком Ра и в форме Сехмет несет разрушение. Материнство и ярость не разделяются между совершенно разными существами, а образуют две стороны женской божественной силы. Парадоксальная формула, согласно которой великая богиня была «матерью своего отца и дочерью своего сына», выражает циклическую логику солярного мифа: небо рождает солнце, но одновременно само получает от солнца свет и божественную действенность.

Значительную часть главы занимает Нейт, древняя богиня Саиса, которой приписываются черты самосуществующего творца, матери и отца богов, покровительницы ткачества, погребальных одежд и сохранения тела. Бадж показывает, как женские божества соединяются друг с другом, не теряя локальных имен: Хатхор, Нейт, Исида, Нут, Сехмет и другие могут выполнять сходные функции, становиться матерями солнца, хранительницами умерших или воплощениями небесного пространства. Этот материал особенно ценен для изучения религиозного синкретизма, но энциклопедический метод делает главу трудной для последовательного чтения. Длинные перечни эпитетов и локальных форм временами заменяют анализ, а повторение сходных функций создает впечатление, будто все богини в конечном счете являются одной богиней. Источники, однако, позволяют говорить скорее о взаимном отождествлении в определенных культовых ситуациях, чем о полном исчезновении различий.

Пятнадцатая глава исследует Хора и его формы. Хор первоначально связан с соколом, небесной высотой и солнечными очами. Его правый глаз отождествляется с солнцем, левый — с луной, а распростертые крылья могут охватывать небесный свод. Но имя Хора объединяет целый комплекс божеств: Хора Старшего, Хора-младенца, Хора — сына Исиды и Осириса, Хора — мстителя за отца, Хорахти, Хора Бехдетского и множество местных проявлений. В одном контексте он является древним солнечным богом, в другом — законным наследником Осириса, в третьем — беспомощным ребенком, которого Исида защищает от змей и болезней. Борьба Хора и Сета приобретает одновременно космический, политический и погребальный смысл. Это конфликт света и хаоса, законного царя и узурпатора, сына и убийцы отца. Победа Хора утверждает царскую преемственность, но Сет не всегда уничтожается окончательно; его сила может быть включена в охрану солнечной ладьи. Тем самым египетский порядок достигается не только устранением опасной стихии, но и подчинением ее необходимой функции.

Заключительная, шестнадцатая глава посвящена великой мемфисской триаде: Птаху, Сехмет и Имхотепу, хотя фактический состав мемфисского круга шире и включает Сокара, Нефертума и других богов. Птах изображается как первичный мастер, архитектор и ремесленник, создающий тела для богов и людей, формирующий небо и устанавливающий порядок вещей. Он покровитель художников, скульпторов, кузнецов и строителей, а его творческое действие связывается как с мыслью и словом, так и с материальным изготовлением форм. В соединении Птах-Сокар-Осирис сходятся творение, ночь, смерть и воскресение. Сокар первоначально воплощает силы тьмы и некрополя, но затем становится ночной формой солнца и покровителем мемфисских умерших. Его ладья и праздники выражают надежду на переход от неподвижности смерти к новому движению.

Сехмет представляет огненную, воинственную и губительную сторону солнечной силы. Она насылает болезнь, мор и жар, но именно поэтому способна отвращать их и становится покровительницей врачевания. Нефертум, связанный с лотосом и восходящим солнцем, выражает обновление и благоухание новой жизни. Особое место занимает Имхотеп — исторический мудрец, писец, строитель и врач, позднее обожествленный и сопоставленный греками с Асклепием. Его культ показывает, что граница между человеческим и божественным в Египте была проницаемой: выдающаяся мудрость, исцеляющая сила и связь с царем могли привести к постепенному превращению почитаемого человека в бога. Книга завершается этим локальным мемфисским комплексом без общего итогового синтеза. Такая концовка может показаться композиционно незавершенной, но она соответствует методу Баджа: вместо единой заключительной формулы читатель остается перед множеством культов, имен и образов, которые невозможно окончательно свести к одной схеме.

Наибольшую пользу этот труд способен принести нескольким группам читателей, хотя каждая должна обращаться к нему с различными ожиданиями. Студентам богословия книга дает обширный материал для сравнительного изучения понятий творения, божественного имени, суда, истины, воскресения, вечной жизни и сакрального слова. Она помогает увидеть, что отдельные религиозные образы, напоминающие библейские или христианские, существовали в древнем мире задолго до появления христианской терминологии, но также показывает, насколько различным может быть их внутреннее содержание. Пастырям и христианским апологетам труд полезен как предостережение против двух крайностей: поверхностного заявления, будто христианство не имеет никаких историко-культурных параллелей, и столь же поверхностного утверждения, будто наличие параллелей доказывает заимствование или тождество вероучений. Историки Церкви найдут здесь материал о религиозной среде Египта, в которой позднее развивались коптское христианство, монашество, апокрифическая литература и гностические движения. Специалистам по истории религий книга интересна как памятник классической египтологии и огромная антология источников. Для широкого читателя она может стать впечатляющим введением в мир древнеегипетских образов, хотя обилие списков, вариантов имен и филологических подробностей потребует терпения.

Сильнейшей стороной Баджа является его отказ превращать египетскую религию в аккуратно выстроенную систему, которой она никогда не была. Он сохраняет противоречия источников, различает народные и жреческие представления, локальные культы и общегосударственные синтезы, осирианскую и солярную эсхатологии. Не менее ценна его убежденность в том, что миф необходимо читать вместе с ритуалом, изображением и магической формулой. Солнце не просто символизирует жизнь, но ежедневно возрождается; имя не просто обозначает личность, но содержит ее силу; изображение не только напоминает о боге, но делает возможным его присутствие; текст в гробнице не только выражает надежду, но обеспечивает умершему путь. Именно такое целостное внимание к религиозной практике позволяет книге избежать редукции египетской веры к философским идеям. Автор также справедливо подчеркивает нравственное измерение суда Осириса и значение Маат, не сводя заупокойную религию исключительно к технической магии.

Большим достоинством является и публикация первичных текстов с транслитерацией и переводом. Даже когда решения Баджа требуют пересмотра, читатель видит, что его построения опираются на конкретный материал. Иконографическое богатство книги также имеет исследовательское значение. Изображения богов с человеческими и животными головами, солнечных ладей, змеев, ворот Дуата, весов суда, небесной коровы, Тота в облике ибиса или павиана, ладьи Сокара и мемфисских божеств не являются декоративным приложением. Они показывают, что египетская мысль выражала богословие визуально не менее интенсивно, чем словесно. Бадж умеет замечать детали изображения и соотносить их с гимнами и погребальными формулами. Его книга поэтому остается не просто рассказом о мифологии, но попыткой восстановить целую сакральную семиотику древнего общества.

Вместе с тем труд нуждается в серьезной критической дистанции. Его язык и антропологические предпосылки принадлежат эпохе, когда исследователи свободно употребляли категории «арийского», «хамитского», «полупервобытного» и «дикого», связывая религиозные способности с предполагаемым расовым происхождением народов. Гипотеза о вторжении «последователей Хора», принесших с Востока солярные культы и подчинивших автохтонное население, используется автором как универсальный ключ к различию между осирианской и солнечной религиями, хотя представленные доказательства не соответствуют уверенности выводов. Он часто говорит «несомненно» там, где источники позволяют лишь осторожное предположение. Показательно и противоречие в его отношении к древним писцам: Бадж обвиняет их в невежестве и наивных этимологиях, но затем строит широкие исторические реконструкции на текстах, дошедших именно благодаря их деятельности.

Особенно спорно употребление понятия монотеизма. Эпитеты «Единый», «единственный бог», «отец богов» или «создатель всего» действительно встречаются в египетских гимнах, однако локальное прославление определенного божества как высшего не обязательно означает отрицание реальности остальных богов. Египетский жрец мог назвать Амона единственным творцом, не переставая совершать обряды в честь Мут, Хонсу, Осириса, Хора и множества духов. Поэтому определение древнеегипетской веры как «практического монотеизма» оказывается слишком широким. Оно стирает различие между библейским утверждением единственности Творца и египетской способностью наделять одного из многих богов универсальными атрибутами. Более точное описание потребовало бы различать генотеистическое поклонение одному верховному богу, синкретическое отождествление нескольких божеств и собственно догматический монотеизм.

Не менее осторожно следует относиться к параллелям между Осирисом и Христом, Исидой и Богородицей, Хором и Младенцем Иисусом. Бадж предполагает, что переход египтян к христианству был сравнительно легким благодаря сходству древней веры в Осириса с проповедью воскресения, а титул Богородицы рассматривает почти как прямое продолжение египетского титула Исиды. В культурной истории Египта действительно могли происходить переосмысления привычных художественных форм и религиозной лексики, но Бадж недостаточно учитывает радикальность христианского переворота. Осирис включен в циклический космос, умирает и восстанавливается внутри мифического времени; Христос воскресает в конкретном историческом событии, понимаемом Церковью как победа над грехом и смертью для всего творения. Египетский умерший становится Осирисом посредством ритуального отождествления; христианин соединяется со Христом благодатью, верой и крещением. Исида является частью политеистической генеалогии и обладает магической властью; Богородица в христианской догматике остается тварным человеком, а наименование Θεοτόκος защищает исповедание единства Личности воплотившегося Слова, а не утверждает ее самостоятельную божественность. Внешняя близость образов матери и младенца не устраняет этих принципиальных различий.

Композиционная слабость книги связана с чрезмерной накопительностью. Бадж стремится включить едва ли не каждое известное ему имя, эпитет, локальную форму и вариант изображения. В результате аналитическая линия временами исчезает под каталогами. Особенно это заметно в главах о покровителях номов, Хатхор и Хоре. Отсутствие итогового заключения усиливает впечатление незавершенности: автор подробно разбирает шестнадцать больших тематических блоков, но не возвращается к исходным вопросам, чтобы показать, какие выводы следует считать доказанными, а какие остаются гипотезами. Некоторые датировки, переводы и этимологии также отражают состояние науки времени Баджа и не должны использоваться как последнее слово современной египтологии. Поэтому книга не может служить единственным учебником по древнеегипетской религии, хотя остается чрезвычайно ценным собранием материалов и свидетельством истории научной мысли.

Итоговая оценка труда должна соединять признательность и осторожность. «Боги египтян» — монументальная, насыщенная первоисточниками и богословски провоцирующая книга, которая позволяет увидеть египетскую религию не как набор экзотических мифов, а как многовековую попытку осмыслить происхождение мира, власть смерти, устойчивость личности, нравственный суд и возможность вечной жизни. Бадж убедительно раскрывает внутреннюю связь между космологией, царской властью, храмовым ритуалом, магическим словом, нравственным порядком и погребальной надеждой. Его Осирис, Ра, Хор, Тот, Маат, Хатхор и Птах предстают не изолированными персонажами мифологического справочника, а узловыми образами религиозного сознания. Однако интерпретации автора следует читать как продукт определенного этапа египтологии, проверяя его диффузионистские гипотезы, расовые схемы, широкое употребление понятия монотеизма и слишком прямые сближения с христианством. Именно при таком критическом чтении книга приносит наибольшую пользу богословскому клубу: она не только знакомит с древней религией, но и заставляет точнее формулировать, что христианство понимает под творением, откровением, воскресением, судом, благодатью и единством Бога. Ее подлинная ценность заключается не в том, что она якобы обнаруживает готовое христианство в долине Нила, а в том, что на фоне грандиозной египетской надежды на преодоление смерти особенно отчетливо проявляются как универсальность человеческого религиозного вопрошания, так и своеобразие христианского ответа.