Бадж - Древний Египет: духи, идолы, боги

Книга выдающегося британского египтолога Эрнеста Альфреда Уоллиса Баджа «Древний Египет: духи, идолы, боги», представляющая собой русский перевод труда From Fetish to God in Ancient Egypt, принадлежит одновременно истории египтологии, истории сравнительного религиоведения и истории европейского осмысления дохристианских религиозных традиций. Перед нами не просто справочник по именам и функциям египетских богов и не популярный пересказ мифов о Ра, Осирисе, Исиде и Горе, а масштабная попытка реконструировать внутреннюю логику развития египетской религиозности на протяжении нескольких тысячелетий. Бадж задумывал книгу как переработанное и дополненное продолжение своего более раннего двухтомного исследования «Боги египтян», изданного в начале XX века. К началу 1930-х годов, когда создавался новый труд, корпус известных египетских текстов значительно расширился: были лучше изучены Тексты пирамид, Тексты саркофагов, различные редакции Книги мертвых, папирусы с мифологическими драмами, храмовые надписи, гимны, магические формулы и прежде недостаточно понятые памятники мемфисской теологии. Поэтому автор стремился не только суммировать накопленные сведения, но и предложить цельное истолкование многослойной религиозной истории Египта — от мира духов, фетишей, магических страхов и локальных культов до сложных учений о едином божественном Разуме, творении словом, нравственном суде и посмертном воскресении. Русское издание 2009 года воспроизводит этот замысел вместе с многочисленными иллюстрациями, переводами источников и характерной для Баджа богословско-сравнительной интерпретацией египетского материала.

Главная проблема, которую решает Бадж, может быть сформулирована как вопрос о том, каким образом одна и та же цивилизация могла одновременно исповедовать веру в единого, самосущего и вечного Творца, поклоняться множеству богов, обожествлять животных, пользоваться фетишами, прибегать к заклинаниям и связывать спасение умершего с магическим знанием имен, формул и ритуальных действий. Автор отказывается разрешать это противоречие посредством простого противопоставления «высокой» и «низкой» религии или объяснять культ животных позднейшим упадком первоначально чистого монотеизма. Его основной метод состоит в историческом расслоении источников. Он предполагает, что за известной нам системой египетских культов скрываются различные по происхождению и возрасту пласты: анимистические представления, почитание природных сил, местные фетиши, тотемоподобные животные, родовые и номовые божества, царская солнечная религия, осирическое учение о смерти и воскресении, а также интеллектуальные конструкции жреческих центров Мемфиса, Гелиополя, Гермополя и Фив. Филологическое чтение текстов Бадж соединяет с анализом изображений, погребальных обычаев, храмовой географии, политической борьбы жречеств и сравнением египетских верований с религиями Месопотамии, Израиля, Греции, Рима, Африки и позднейшего исламского мира. Такой метод позволяет ему видеть в египетской религии не неподвижную догматическую систему, а многовековой процесс накопления, переосмысления и взаимного приспособления традиций.

Уже во введении автор полемизирует с ранними египтологами, которые, находясь под сильным влиянием библейской и христианской теологии, искали в египетских памятниках почти готовый прототип христианства. Особое внимание он уделяет Эммануэлю де Руже, утверждавшему, что египтяне верили в единого, вечного и всемогущего Бога, создавшего мир и наделившего человека бессмертной душой. Бадж признает значительную долю истины в этом выводе, но показывает, что он первоначально опирался на слишком узкий круг источников. Книга мертвых долго воспринималась как систематический богословский трактат, хотя в действительности она представляет собой подвижное собрание погребальных речений, предназначенных для защиты и оправдания умершего. Открытие и публикация более древних текстов обнаружили, что рядом с возвышенными представлениями о Боге существовали магические формулы, архаические мифы, ритуальная грубость, страх перед демонами и развитый культ животных. Тем не менее сам Бадж не отказывается от монотеистической интерпретации и пишет: «Нет никаких сомнений, что монотеизм был основным принципом египетской веры». Под монотеизмом он понимает не отрицание множества культовых имен, а убеждение, что за разнообразием божественных форм стоит единая высшая сила, особенно явленная в солнце. Уже здесь возникает одна из важнейших особенностей книги: автор стремится сохранить одновременно религиозное единство Египта и фактическую множественность его богов, хотя напряжение между этими двумя тезисами так и не устраняется окончательно.

Введение постепенно сосредоточивается на отношениях Ра, Осириса и Пта. Солнечный бог предстает в трех основных проявлениях: Хепри как восходящее солнце, Ра как полуденное светило и Атум как заходящее солнце. Осирис, первоначально связанный с умершим царем, плодородием, Нилом, луной и подземным миром, постепенно присваивает солнечные свойства, становится владыкой небесных полей и соперником Ра. Еще более существенным оказывается мемфисский Пта, которого жрецы изображали не только как ремесленника и покровителя созидательной деятельности, но и как вечный Ум, предшествующий материальному космосу. Опираясь на истолкование так называемого памятника мемфисской теологии, сохраненного в поздней копии эпохи царя Шабаки, Бадж утверждает, что Пта творит не телесным порождением, подобно Атуму, а сердцем и языком, то есть мыслью и произнесенным словом. Автор называет надпись Шабаки «самой важной из всех доселе обнаруженных египетских религиозных текстов» и усматривает в ней поразительную аналогию прологу Евангелия от Иоанна. Пта мыслит все существующее, Тот выражает мысль словом, а видимый мир становится воплощением внутреннего замысла. Такая интерпретация задает богословскую вершину всего труда: религиозная история Египта представляется движением от страха перед отдельными духами к идее единого духовного Первоначала, хотя исторически это движение не было прямолинейным и нередко сменялось возвращением к более чувственным и популярным формам культа.

Первая глава развивает принципиальный тезис о внутренней неоднородности исследуемой традиции. Бадж категорически заявляет: «В Египте никогда не существовало религии, принятой всеми и повсеместно». В каждом крупном городе существовала собственная система происхождения мира, своя группа богов, собственная священная география и местная версия отношений между божествами. Гелиополь ставил во главе Атума-Ра и его эннеаду, Мемфис возвышал Пта, Гермополь учил о первичной восьмерке сил хаоса, Фивы утверждали верховенство Амона, а Абидос и Бусирис были центрами осирического культа. Объединение Египта не уничтожило местные религии, но побудило жрецов согласовывать их, отождествляя богов, создавая составные имена и включая древних местных покровителей в более широкие родословия. Поэтому египетское богословие развивалось преимущественно путем присоединения, а не исключения: новое божество не обязательно отменяло старое, но могло поглотить его титулы, функции и мифы. В той же главе автор обсуждает хронологию источников, отмечая, что даже Тексты пирамид, записанные при царях V и VI династий, сохраняют речения, восходящие к гораздо более ранним эпохам. Религиозный текст для него подобен археологическому памятнику, в котором поздняя редакция может содержать фрагменты чрезвычайно древних представлений.

Вторая глава посвящена додинастическим культам и наиболее полно объясняет первоначальное английское название книги — «От фетиша к богу». Бадж начинает с анимизма: окружающий мир раннего египтянина был населен невидимыми существами, способными причинить болезнь, бесплодие, несчастье или смерть. Необычный камень, дерево, животное, источник, знак или предмет могли восприниматься как вместилище силы. Фетиш для Баджа не является просто ложным изображением бога; он представляет собой объект, в котором сила действительно присутствует или через который она действует. Постепенно такие предметы получают имена, мифы и человеческие черты, а местный дух превращается в божество с храмом, жречеством и богословской родословной. Особое место занимает культ животных. Бык воплощает силу и плодотворность, корова — материнство, сокол — небесную власть и быстроту, шакал — способность ориентироваться в пустыне и мире могил, крокодил — губительную мощь вод, скарабей — самообновляющуюся жизнь, ибис и павиан связываются с мудростью Тота. Автор справедливо подчеркивает, что это поклонение не было поздним признаком вырождения: «поклонение животным было формой религии людей и, как магия, было неотделимо от их верований». Оно сопровождало египетскую цивилизацию от древнейших времен до греко-римского периода и сосуществовало с самыми отвлеченными богословскими идеями.

Рассмотрение номовых эмблем и локальных фетишей позволяет Баджу показать, как политическая карта Египта становилась одновременно картой сакральной. Каждый ном имел покровителя, символ, праздники и священное животное; поэтому объединение страны неизбежно требовало богословской дипломатии. Одни божества отождествлялись, другие вступали в родство, третьи превращались во враждебные силы. Изображения с человеческим телом и головой животного автор понимает не как произвольные фантазии, а как результат соединения древнего зооморфного фетиша с позднейшей антропоморфной концепцией божества. В этой же главе рассматривается обожествление людей — царей, мудрецов, строителей и целителей. Пта, согласно одной из гипотез Баджа, мог первоначально быть выдающимся мастером, позднее возвышенным до положения бога ремесла и творения; Имхотеп из исторического сановника стал божественным врачом и мудрецом. Хотя подобные реконструкции не всегда доказуемы, они выражают важную мысль автора: граница между духом, фетишем, животным, умершим предком, царем и богом в ранней египетской религиозности была значительно более проницаемой, чем предполагают позднейшие систематические классификации.

Третья глава раскрывает магию как фундаментальный язык египетской религии. Бадж идет настолько далеко, что утверждает: «в самые ранние периоды у египтян вообще не было религии, только сложная система магии». Это высказывание отражает эволюционистские категории его времени, однако сама демонстрация неразрывности магии и культа остается одной из сильнейших сторон книги. Магия, или хека, не воспринималась египтянами исключительно как незаконная попытка подчинить богов. Она была первичной созидательной энергией, которой пользовались сами боги. Творец производит мир посредством знания, воли, имени и действенного произнесения; Исида воскрешает Осириса и исцеляет Гора магическими речениями; Тот восстанавливает порядок точным словом; умерший проходит врата и обезвреживает демонов, называя их сокровенные имена. Эффективность ритуала зависит от правильной формулы, интонации, жеста, материала амулета, времени совершения и ритуальной чистоты исполнителя. Магическая речь не просто описывает желаемое событие, а делает его настоящим, поскольку повторяет первичный поступок бога.

Центральной фигурой главы становится херихеб, жрец-чтец, соединяющий функции богослова, ритуалиста, врача, заклинателя и хранителя письменной традиции. Он знает тексты, умеет сопровождать их действиями, толкует сны, защищает от змей и скорпионов, совершает погребальные церемонии и участвует в храмовых драмах. Рассказы о знаменитых магах, способных оживлять восковые фигуры, разделять воды, предсказывать рождение царей и возвращать отсеченные головы, Бадж рассматривает как свидетельство высокого общественного авторитета сакрального знания. При этом магия проникает и в нравственную сферу: умерший может рассчитывать не только на собственную праведность, но и на амулеты, свитки, знание имен судей и правильно произнесенные оправдательные формулы. Тем самым книга обнаруживает постоянное напряжение между этическим и техническим пониманием спасения. Человеку необходимо быть праведным, но одновременно он стремится обеспечить благополучный исход суда посредством ритуальной компетентности.

Четвертая глава переходит от первобытных верований к формированию богословских систем. Бадж исследует египетское слово «нетер», обозначавшее бога или божественную силу, и показывает, насколько трудно выразить его содержание посредством позднейших европейских понятий. Египетские боги могут быть личностями, природными силами, местами, функциями, именами или формами другого божества. Автор рассматривает представления о первичном океане Нун, самопорождении Атума, возникновении Шу и Тефнут, разделении неба Нут и земли Геба. Особое внимание уделяется эннеадам и триадам. Эти объединения не всегда отражают древнюю народную веру; часто они представляют собой результат жреческой систематизации, пытающейся построить генеалогию мира и включить конкурирующие культы в общий порядок. Эннеада Гелиополя связывает космогонию с семьей Осириса, тогда как храмовые триады организуют божественный мир по образцу царской семьи: отец, мать и сын. Такая структура делает космос одновременно природным, политическим и семейным порядком.

Пятая глава продолжает анализ региональных теологий. Тот предстает как бог письма, счета, меры, мудрости, луны и действенного слова; в мемфисской системе он становится языком Пта, выражающим замысел сердца. Гермопольская восьмерка олицетворяет первичные состояния еще не устроенного мира — воду, тьму, бесконечность и сокрытость. Мемфисская триада объединяет Пта, Сехмет и Нефертума, фиванская — Амона, Мут и Хонсу, элефантинская — Хнума, Сатет и Анукет. Бадж показывает, что триада не обязательно возникала из первоначального семейного мифа: местные жрецы могли искусственно соединять древних независимых богов, чтобы создать богословски и политически упорядоченный пантеон. Амон, чье имя связывается с сокрытостью, постепенно поглощает солнечные свойства Ра, становится Амоном-Ра и получает титулы творца, отца богов, матери богов, пастыря людей и царя вселенной. Хнум, связанный с истоками Нила, изображается горшечником, создающим людей и их двойников на гончарном круге. Эти примеры особенно ясно демонстрируют египетскую способность не выбирать между различными образами творения, а удерживать их одновременно.

Шестая глава посвящена семье Геба и Нут и составляет мифологическое сердце первой части. Осирис, Исида, Сет и Нефтида представлены не просто как участники семейной драмы, но как божества, в чьих отношениях египтяне осмысливали царскую власть, смерть, насилие, плодородие, законность наследования и надежду на воскресение. Бадж сопоставляет рассказ Плутарха с египетскими текстами и восстанавливает основную канву мифа: благой царь Осирис становится жертвой Сета, его тело расчленяется или оказывается в водах Нила, Исида разыскивает останки мужа, оплакивает и посредством магии оживляет его, после чего рождает Гора. Гор взрослеет, вступает в борьбу с Сетом, возвращает отцовское наследие и оправдывает Осириса перед судом богов. Однако Осирис не возвращается к обычной земной жизни; он становится царем умерших, источником растительного обновления, владыкой Нила и образцом посмертного преображения. Его воскресение означает не отмену смерти, а переход к новому способу существования и установление власти над царством мертвых.

Исида раскрывается как любящая супруга, мать, защитница и величайшая волшебница. Ее верность превращает разрозненное тело Осириса в восстановленную личность, а ее магическое знание обеспечивает рождение и спасение Гора. Сет у Баджа не сводится к метафизическому дьяволу. Он воплощает пустыню, бурю, насилие, чуждость и разрушительную силу, но в некоторых традициях одновременно защищает солнечную ладью Ра от Апопа. Такая двойственность показывает, что египетская религия не обладала полностью последовательной демонологией: божество могло быть врагом в одном мифе и необходимым защитником космоса в другом. В многочисленных формах Гора соединяются небесный сокол, солнечный бог, царствующий фараон, сын Исиды и мститель за отца. Четыре сына Гора охраняют внутренности умершего, а Анубис заведует бальзамированием и проводит к суду. Перед читателем возникает не единая биография богов, а сеть образов, ритуалов и местных преданий, которые никогда не были окончательно приведены к логическому единству.

Седьмая глава рассматривает Хатхор, одну из наиболее всеобъемлющих богинь Египта. Ее имя понимается как «дом Гора», а образ коровы связывает ее с небом, материнством и вскармливанием царя. Она может быть матерью, супругой или дочерью солнечного бога, владычицей любви, музыки, танца, опьянения, женской красоты, рождения и западной страны мертвых. Семь Хатхор возвещают судьбу новорожденного, местные формы богини покровительствуют отдельным областям, а небесная корова несет солнечного бога над землей. Именно на примере Хатхор особенно заметно, насколько условны современные каталоги египетских богов: десятки имен могут обозначать локальные проявления одной богини, но для конкретного храма каждое проявление обладает собственной культовой реальностью. Бадж стремится сократить внешнюю множественность пантеона посредством отождествлений, однако собранный им материал одновременно показывает устойчивость локальных различий.

Восьмая глава расширяет исследование до космических и звездных богов. Небо, земля, первичный океан, Нил, воздух, свет, тьма, ветры, стороны света, планеты, созвездия и участки ночного неба получают личностные или символические формы. Сотис связывается с Сириусом и началом разлива Нила, Орион — с Осирисом, деканы служат измерению ночных часов, а храмовые потолки превращаются в изображения упорядоченного космоса. Бадж отличает древние египетские астрономические представления от позднейшего зодиака, пришедшего через греческое и вавилонское влияние. Религия в этой главе предстает также наукой календаря: наблюдение звезд, вычисление праздников, сельскохозяйственный цикл и храмовое богослужение образуют единое целое. Девятая глава дополняет эту картину анализом заимствованных и иностранных божеств. Египет воспринимал богов Нубии, Судана, Сирии и Палестины, включая Ваала, Решефа, Астарту, Анат и Кадеш, но обычно придавал им египетские функции, изображения и родственные связи. Религиозная система страны оказывается не изолированной, а открытой внешним влияниям, хотя язык, которым Бадж описывает народы Африки и древние общества, несет на себе заметную печать колониальной эпохи.

Десятая глава возвращает повествование к мемфисской теологии и представляет ее как интеллектуальную вершину египетской мысли. Пта существует прежде Нуна, земли, солнца и других богов; он создает их как формы собственной мысли. Сердце в египетской антропологии является местом разумного замысла, а язык превращает внутренний замысел в действенную реальность. В одном из ключевых текстов эта идея выражена предельно ясно: «Все, что задумало его сердце, начало существовать, и стоило только ему произнести слово, как сказанное им начинало существовать на все времена». Гор может символизировать сердце Пта, Тот — его язык, а прочие боги — силы и проявления единого творческого Разума. Жрецы Мемфиса не отвергают богов других городов, но подчиняют их Пта, превращая в его мысли, имена или формы. Бадж усматривает здесь почти философский монотеизм и сознательное противостояние более материальному солнечному культу Гелиополя. Он также подчеркивает политический смысл системы: возвышение Пта укрепляло Мемфис как столицу объединенного государства и ограничивало влияние жречества Ра.

Однако глава завершается рассказом об упадке этого учения. Абстрактный Пта как вечный Разум, по мнению Баджа, оказался слишком возвышенным и слишком простым для народного воображения. Людям были ближе видимое солнце, ежегодно умирающая и оживающая растительность, страдающий Осирис, материнская Исида, священные животные и ритуальные изображения. Автор формулирует это как историческую трагедию: «Культ Пта представлял собой протест против материалистического характера других форм египетской религии», но не смог сохранить господствующее положение. Такое объяснение обнаруживает присущую Баджу шкалу ценностей, согласно которой духовное и невидимое неизбежно выше чувственного и ритуального. Вместе с тем его собственный материал позволяет сделать более сложный вывод: религиозное сознание Египта не считало необходимым выбирать между духовным Первоначалом и его материальными воплощениями, поскольку изображение, статуя, животное и обряд могли восприниматься не как отрицание духовности, а как способы присутствия невидимой силы.

Одиннадцатая глава описывает соперничество Осириса и Ра. Солнечная религия первоначально обещала царю восхождение к небесному светилу, место в ладье Ра и пребывание среди незаходящих звезд. Осирический культ, напротив, был связан с подземным царством, смертью, погребением и восстановлением тела. Постепенно Осирис присваивает небесные пространства, поля блаженных, лестницу Ра, звездных спутников и возможность вознесения. Бадж истолковывает этот процесс как своеобразную демократизацию бессмертия: то, что первоначально принадлежало только царю, становится доступным знати, писцам, состоятельным людям, а затем в религиозном воображении — каждому, кто прошел суд и был признан «правогласным». Культ Осириса распространяется из Бусириса и Абидоса по всей стране. Праздничная процессия воспроизводит его выход, нападение врагов, смерть, поиски, плач, восстановление, оправдание и торжественное возвращение. Миф оказывается не только рассказом, но и драмой, ежегодно совершаемой общиной.

Двенадцатая глава посвящена суду умерших и нравственному содержанию египетской религии. В зале двух истин сердце покойного взвешивается на весах против пера или образа Маат. Анубис следит за весами, Тот записывает результат, Осирис председательствует, а чудовище Аммат ожидает осужденного. Сорок два судьи соотносятся с областями Египта, и перед каждым умерший отрицает определенное преступление. Так называемая отрицательная исповедь включает запреты на убийство, кражу, ложь, обман при мерах и весах, насилие, супружескую неверность, присвоение храмового имущества, жестокость к слабому и нарушение порядка. Бадж видит здесь свидетельство развитого нравственного сознания, основанного на Маат — истине, справедливости, должной мере и космическом порядке. Вместе с тем он замечает проблематичность формулы, в которой умерший уверенно провозглашает собственную невиновность. Суд может превратиться в ритуально подготовленное самооправдание, особенно если сердце удерживается амулетом от свидетельства против своего владельца.

Тринадцатая глава поэтому отделяет формальное отрицание грехов от подлинного раскаяния. Бадж обнаруживает в некоторых молитвах более личный и смиренный тон: человек признает проступок, ищет очищения и надеется на милость божества. Характерная формула «Я несу тебе Закон, я уничтожил грех в себе» выражает не только юридическую безгрешность, но и стремление предстать перед Осирисом внутренне преобразованным. В текстах Нового царства Амон слышит бедного, защищает одинокого, приходит к зовущему его и проявляет милость к страдающему. Однако автор справедливо не превращает эти молитвы в христианское учение о покаянии и благодати: египетское благочестие остается тесно связанным с правильным ритуалом, храмовым даром, сохранением имени, телесной целостностью и надеждой на благоприятное решение суда. Тем ценнее наблюдение Баджа, что египетская религия знала не только страх и магическое принуждение, но и доверие, благодарность, чувство вины и обращение к божественному состраданию.

Четырнадцатая глава систематизирует представления о жизни после смерти. Автор начинает с доисторических погребений и показывает, что положение тела, пища, оружие, сосуды и личные вещи свидетельствуют о вере в продолжение существования. Иногда тело расчленяли или связывали, опасаясь возвращения умершего; позднее, напротив, развилась сложная практика мумификации, призванная сохранить телесную основу личности. Бадж рассматривает египетскую антропологию, в которой человек включает тело, сердце, имя, тень, ка, ба, ах и преображенное духовное тело. Ка нуждается в приношениях и представляет жизненную силу или двойника; ба способно выходить из гробницы и изображается птицей с человеческой головой; ах обозначает действенное и прославленное состояние умершего; имя обеспечивает сохранение личности в памяти и ритуале. Уничтожение имени означает вторую смерть, а чтение имени и принесение пищи поддерживают существование.

В этой главе сопоставляются несколько моделей вечности. Царь возносится к звездам, соединяется с Ра, поглощает силы богов или становится Осирисом. Позднейший умерший трудится на полях Иалу, получает пищу и воду, путешествует, встречается с близкими и пользуется услугами фигурок ушебти, выполняющих за него повинности. Бессмертие тем самым сохраняет черты земной жизни, но освобождает ее от голода, болезней и окончательного распада. Бадж обращает внимание и на тексты, в которых судьба умершего не гарантирована: душа может быть уничтожена, сердце пожрано, имя забыто, а тело лишено света и прохладной воды. Египетская вера в бессмертие поэтому не является простым убеждением в естественной неуничтожимости души. Посмертная жизнь требует сохранения, оправдания, питания, ритуальной защиты и включения в божественный порядок.

Пятнадцатая глава посвящена Дуату, который нельзя без оговорок называть адом. Это невидимая область, через которую солнце проходит ночью и где одновременно пребывают Осирис, блаженные умершие, враждебные существа и наказуемые грешники. В различных текстах Дуат располагается под землей, за западным горизонтом, внутри тела Нут или в удаленной долине, соединенной с небесным Нилом. Книги подземного мира делят ночь на двенадцать часов. Солнечный бог в образе умершего Ра движется в ладье, встречает богов и души, освещает области мертвых, преодолевает врата и сражается с Апопом. Его ночное путешествие представляет собой ежедневную смерть и возрождение космического света. Одни области наполнены водами, полями и божественными существами, другие — огнем, ножами, змеями и демонами. Наказание состоит не только в мучении, но и в лишении света, движения, памяти, тела и возможности участвовать в возрождающемся порядке.

Завершающее первую часть приложение собирает высказывания о едином Боге и тем самым возвращает читателя к основному тезису автора. Божественное Первоначало называется единым, вечным, самосущим, сокровенным, невидимым, отцом и матерью, источником жизни, создателем богов и людей. Оно творит мыслью и словом, поддерживает справедливость, слышит обращающегося к нему и дает дыхание каждому существу. Бадж полагает, что эти определения свидетельствуют о подлинном египетском монотеизме. Однако сама композиция первой части показывает, что речь идет скорее о многократно возникающей тенденции к единству, чем о единой общеегипетской догме. Каждый великий бог мог в собственном гимне называться единственным, несравненным и создавшим всех остальных, не устраняя при этом реальности иных культов. Египетская религия сохраняла единство не посредством исключительного исповедания одного имени, а посредством способности видеть полноту божественной силы в конкретном почитаемом образе.

Вторая часть принципиально важна, потому что Бадж не ограничивается изложением собственных выводов, а предоставляет читателю переводы гимнов, мифов и ритуальных текстов. Гимн Нилу прославляет невидимого подателя пищи, от которого зависят земледелие, богатство, жизнь людей и порядок страны. Гимны Ра сопровождают восход и закат, описывают плавание солнечной ладьи, победу над Апопом, озарение мира и ежедневное обновление творения. Семьдесят пять восхвалений Ра перечисляют его многочисленные формы и функции, показывая, как литургическое накопление имен создает образ всеобъемлющего божества. Гимны Атону, особенно связанные с Эхнатоном, прославляют солнечный диск как универсальный источник жизни всех народов, животных, растений и земель. Ночь подобна смерти, а восход возвращает миру движение. В то же время культ Атона остается связанным с видимым светилом и исключительным посредничеством царя, поэтому его нельзя безоговорочно отождествлять с библейским монотеизмом.

Гимны Амону показывают иной путь к универсальности. Сокровенный фиванский бог соединяется с Ра, получает имена и свойства других богов и становится одновременно невидимым источником и явленным солнечным владыкой. Он именуется отцом отцов, матерью матерей, создателем людей, хранителем слабых и царем богов. Сосуществование гимнов Амону, Атону, Ра, Пта и Осирису дает возможность проверить построения Баджа: почти каждый крупный культ способен говорить языком абсолютности. Гимны Шу прославляют силу, поддерживающую небо и разделяющую космические области; литания Тота соединяет мудрость, исцеление и магическое слово; осирические гимны воспроизводят страдание, восстановление, царствование, плодородие и праведный суд. Благодаря этому источниковому разделу книга перестает быть лишь авторской теорией и превращается в хрестоматию египетского религиозного языка.

Предваряющее мифы исследование Сидни Смита обращает внимание на их драматическую природу. Этиологический миф объясняет происхождение обычая, животного, священного знака или природного явления, тогда как ритуальный миф сопровождает действие и делает первичное событие снова присутствующим. В египетской традиции эти функции постоянно переплетаются. Рассказ может казаться фрагментарным, потому что он был не самостоятельным литературным произведением, а словесной частью обряда, где недостающие звенья восполнялись процессией, жестами, изображениями, музыкой и действиями жрецов. Это наблюдение помогает понять вторую часть: ее тексты следует читать не как несовершенные рассказы, а как сценарии сакрального события.

Легенда о сотворении мира Неберджером описывает самовозникновение бога в образе Хепри, появление существ из его сердца и уст и рождение Шу и Тефнут. Космогония одновременно включена в ритуал свержения Апопа: знание того, как бог стал собой и создал мир, дает власть над силой хаоса. Легенда о Шу и Гебе соединяет происхождение царской власти, учреждение святилищ, мятеж, божественное наследование и установление границ. Пространная повесть о состязаниях Гора и Сета представляет богов поразительно человеческими: они судятся, хитрят, спорят, меняют решения, участвуют в грубых и комических эпизодах. В конечном счете Гор получает трон Осириса, а Сет включается в солнечный порядок. Текст показывает, что египетский миф не всегда был благоговейной доктриной; он мог быть сатирической драмой о власти, законности и слабостях самих богов.

В легенде о глазе Гора и черной свинье Сет повреждает глаз соперника, а миф объясняет ритуальное отношение к определенному животному и символику исцеленного ока. В рассказе об Исиде и тайном имени Ра богиня создает змею из слюны престарелого солнечного бога, заставляет ее ужалить Ра и соглашается исцелить его только после открытия сокровенного имени. Здесь выражена ключевая египетская идея: знание истинного имени дает участие во власти существа, а магическая мудрость может принудить даже верховного бога. Легенда об уничтожении человечества рассказывает о восстании людей против состарившегося Ра, кровавой мести его Ока в образе Хатхор-Сехмет и спасении остатка человечества посредством красного пива, которым опьяняют богиню. После этого Ра удаляется на небесную корову, поручая Тоту управление частью космических функций. Миф соединяет суд, разрушение, милость и переустройство мира, не предлагая простой теодицеи.

Легенда о Горе Бехдетском повествует о победах крылатого солнечного диска над врагами Ра и объясняет появление этого знака над входами в храмы. Рассказ о семилетнем голоде при Джосере связывает прекращение разлива Нила с забвением культа Хнума и завершается восстановлением храмовых владений; перед нами богословское обоснование экономических прав святилища. Повесть о Хонсу, изгнавшем демона из иностранной царевны, демонстрирует международный престиж египетского божества и сакральную силу его храмового образа. Цикл о странствиях Исиды, семи скорпионах, рождении и отравлении Гора превращает материнское страдание в лечебный архетип: как боги исцелили Гора, так произнесение мифа должно исцелить укушенного ребенка. Здесь особенно ясно видно, что миф не сообщает о прошлом, а создает модель настоящего спасительного действия.

Тексты мистерий Осириса описывают изготовление образов, погребальные бдения, охрану тела, плачи, возвращение души и воскресение. «Книга свержения Апопа» требует изготовить изображение врага, плевать на него, топтать, пронзать и сжигать, чтобы ритуально поддержать ежедневную победу солнца. Плач Исиды и Нефтиды является одновременно выражением скорби и призывом умершему восстать. Совершенно иной голос звучит в песнях арфистов. Некоторые из них выражают сомнение в доступности достоверного знания о загробном мире и советуют ценить земную жизнь, радость, благоухания и любовь, пока человек находится среди живых. Включение этих текстов существенно осложняет представление о единодушной египетской уверенности в бессмертии. Завершающие благословения и проклятия обещают сохранение имени тем, кто защитит книгу, и лишение воды, света, потомства и памяти тем, кто ее похитит. Так литературный памятник сам становится сакральным предметом, требующим охраны.

Главное достоинство труда Баджа состоит в исключительной широте материала. Аналитическая часть и антология источников взаимно проверяют и дополняют друг друга. Автор не скрывает грубых, магических, эротических или противоречивых элементов египетской традиции, но одновременно не сводит ее к суеверию. Он показывает, что культ животных, амулеты и заклинания могли сосуществовать с глубокими размышлениями о творческом слове, нравственной ответственности, справедливости, милости и преодолении смерти. Не менее ценно его внимание к локальности религии, к политическим интересам храмовых центров, к социальному расширению надежды на бессмертие и к драматическому характеру обряда. Книга особенно убедительна там, где религия рассматривается как единство текста, изображения, телесного действия, календаря, храмовой экономики и общественного устройства.

Для богословского читателя важна способность Баджа распознавать подлинную интеллектуальную и духовную серьезность нехристианской религии. Египетские идеи сердца и языка Пта, Маат, суда, оправдания, воскресения Осириса и милостивого Амона действительно образуют значимые точки соприкосновения с библейской тематикой. Они помогают глубже понять древневосточную среду, в которой звучали библейские утверждения о творении, имени Бога, идолах, суде, смерти и воскресении. Вместе с тем сходство делает различия еще более существенными. Пта, творящий сердцем и языком, не тождествен Логосу Евангелия от Иоанна; Осирис, оживленный магией и царствующий среди мертвых, не является прямым прообразом исторического воскресения Христа; отрицательная исповедь не равна оправданию благодатью; солнечная универсальность Атона не совпадает с библейским учением о личном Творце, свободном от тождества с природным светилом. Книга полезна именно тогда, когда аналогия не превращается в отождествление.

Существенные недостатки труда связаны прежде всего с эпохой его создания. Эволюционистская схема движения от анимизма и фетишизма к богам и монотеизму предполагает однолинейную шкалу религиозного прогресса. Такие слова, как «варварский», «примитивный», «грубый» и «полуцивилизованный», не только устарели этически, но и иногда мешают автору понять собственный материал. Фетиш или животный образ не обязательно является несовершенной ступенью на пути к абстрактному духу; он может выражать иную онтологию присутствия, в которой божественная сила не противопоставлена материальному миру. Бадж склонен оценивать невидимого Пта выше зооморфных и солнечных богов, потому что его собственная религиозно-философская система предпочитает духовное чувственному. В результате сложная египетская взаимосвязь образа и присутствия временами истолковывается как борьба высокой философии с народным материализмом.

Еще более спорен тезис о монотеизме как основном принципе всей египетской веры. Он плохо согласуется с утверждением автора, что единой египетской религии никогда не существовало. Называние бога «единственным» в гимне может означать абсолютную преданность конкретному культовому адресату, его несравненность в определенной функции или временное сосредоточение всей божественной полноты в нем, но не обязательное отрицание существования других богов. Термины «генотеизм», «монолатрия» или «суммодеизм» могли бы точнее передать ситуацию, однако Бадж слишком поспешно отказывается от подобных различений. Его стремление рассматривать множество богов как модификации одного солнечного начала иногда сглаживает реальную конфликтность египетских традиций и превращает исторически независимые культы в элементы заранее предполагаемого единства.

Сравнение мемфисского учения с прологом Евангелия от Иоанна также требует значительно большей осторожности. Сердце и язык Пта действительно позволяют говорить о творении посредством разумного замысла и действенной речи, но египетский текст не содержит христианского учения о личном Логосе, Его вечном отношении к Отцу, воплощении и участии в спасении. Неочевидно и то, что жрецы Мемфиса исповедовали творение из ничего: Пта может предшествовать Нуну в богословской иерархии, однако египетские космогонии обычно работают с первичным состоянием мира, а не с метафизической проблемой абсолютного небытия. Политическая интерпретация мемфисской системы как сознательной программы Менеса, направленной против Гелиополя, возможна, но у Баджа она нередко приобретает уверенность, превышающую доступные доказательства. Поздняя запись древнего текста, сложная история памятника Шабаки и неопределенность датировки отдельных идей требуют более сдержанных формулировок.

Не вполне убедительны и некоторые параллели между египетской религией и Моисеевым законодательством. Бадж склонен объяснять устройство скинии, священнические облачения, чудеса Моисея и отдельные формулы Пятикнижия египетским жреческим и магическим образованием Моисея. Историко-культурное влияние Египта на Израиль заслуживает серьезного изучения, но прямые зависимости нельзя устанавливать лишь на основании внешнего сходства. Для христианского богослова особенно важно различать общую древневосточную символику, возможные культурные заимствования, полемическое переосмысление и собственно библейское откровение. В противном случае египетские аналогии начинают объяснять больше, чем способны доказать.

Некоторые ограничения имеет и построение книги. Первая часть временами превращается в длинный каталог имен, вариантов написания, местных форм и изображений, из-за чего центральная аргументация теряется. Транслитерации и чтения многих имен отражают состояние египтологии первой половины XX века и отличаются от принятых в современной литературе. Отдельные гипотезы подаются как почти установленные факты, а повторения между введением, главами о Пта, Осирисе и приложением нарушают композиционную стройность. Русское издание делает огромный материал доступным, но язык перевода местами тяжеловесен, а отдельные формулировки нуждаются в сверке с английским оригиналом. Поэтому труд не следует использовать как единственное современное руководство по египетской религии. Его правильнее читать одновременно как выдающееся собрание источников, как памятник классической британской египтологии и как смелую, но исторически обусловленную интерпретацию.

Наибольшую пользу книга принесет студентам богословия, библеистам, историкам религии, исследователям церковной истории, пастырям и образованным мирянам, желающим понять дохристианский религиозный мир не по популярным схемам, а через тексты и образы самой древней культуры. Для библеиста особенно ценны разделы о творческом слове, имени, магии, идолах, храмовом культе, Маат, суде и посмертной участи. Для пастыря книга полезна тем, что показывает: идолопоклонство нельзя свести к наивной вере в деревянную или каменную статую. За образом стоит целая система представлений о присутствии силы, защите, плодородии, порядке, царской власти, смерти и надежде на продолжение жизни. Для специалиста по истории богословия интерес представляет стремление древних жречеств согласовать местные традиции и выразить единство божественного через множество имен. Для литературного критика особенно значимы мифологические драмы, гимнические повторы, ритуальные диалоги и взаимодействие слова с действием.

Начинающему читателю труд может показаться перегруженным именами и подробностями, поэтому он требует медленного чтения и постоянного соотнесения аналитических глав с переводами второй части. Его нельзя принимать как нейтральное изложение окончательных результатов науки, но столь же ошибочно было бы отвергать его лишь из-за устаревшей терминологии. Бадж обладал редкой способностью видеть за фрагментами текстов живую религиозную практику и воспринимать египетских жрецов не как производителей бессмысленных суеверий, а как мыслителей, ритуалистов и хранителей памяти. Он справедливо показывает, что египетская религия не движется по простой линии от «низкого» к «высокому»: самые архаические формы продолжают существовать внутри развитых теологий, а возвышенный гимн единому Творцу может соседствовать с заклинанием, амулетом и культом священного животного.

Итоговое значение книги состоит именно в этой способности удерживать противоречия древнеегипетского религиозного мира. Египтяне могли видеть единого создателя во множестве имен, искать нравственного оправдания и одновременно полагаться на магическую формулу, ожидать воскресения и бояться уничтожения имени, изображать богов величественными космическими силами и смеяться над ними в мифологической драме. Бадж не всегда находит для этих сочетаний достаточно точные категории, но он предоставляет материал, позволяющий читателю увидеть их полноту. Его труд остается не последним словом египтологии, а грандиозным приглашением к богословскому и историческому размышлению. При критическом чтении он учит уважать сложность чужой религиозной традиции, не растворять различия в поверхностных параллелях и одновременно распознавать универсальные вопросы человеческого духа: откуда произошел мир, каким образом слово связано с бытием, что делает власть законной, может ли справедливость победить смерть, сохраняется ли личность после распада тела и способен ли виновный человек предстать перед лицом вечного суда. Именно благодаря постановке этих вопросов «Древний Египет: духи, идолы, боги» превосходит рамки справочника по древнему пантеону и становится значительным, хотя и требующим критической корректировки, исследованием человеческого поиска божественного порядка.