Бадж - Египет во времена Рамсеса Великого

Книга Эрнеста Альфреда Уоллиса Баджа «Египет во времена Рамсеса Великого» принадлежит к тому этапу развития египтологии, когда исследователь стремился создать целостную историческую картину прежде всего посредством собирания, перевода и сопоставления надписей, папирусов, царских титулатур, рельефов, погребальных текстов, сообщений античных историков и недавно обнаруженных археологических памятников. Русское издание 2010 года представляет этот труд как часть многотомной серии Баджа «Книги о Египте и Халдее» и охватывает историю XIX и XX династий, то есть период от восшествия на престол Рамсеса I до распада власти последних Рамессидов и перехода фактического управления Верхним Египтом к фиванскому жречеству Амона. Сам автор приблизительно датирует рассматриваемую эпоху 1400–1130 годами до н. э., хотя отдельные даты и сама нумерация последних Рамессидов отражают состояние науки времени создания труда и нуждаются в уточнении. Перед читателем не просто биография Рамсеса II, как может показаться по названию, а широкая панорама почти трех столетий, в которой величие египетской монархии постепенно обнаруживает свою внутреннюю непрочность. Центральная историческая проблема книги заключается в объяснении парадокса Рамессидской эпохи: никогда прежде царская власть не создавала столь грандиозных памятников и не окружала себя столь громкой риторикой всемирного господства, но именно в это время Египет начинает утрачивать азиатские владения, зависеть от наемников, сталкиваться с экономическими трудностями, дворцовыми заговорами и ростом самостоятельности храмовых корпораций. Богословская проблематика присутствует у Баджа не в форме систематического учения, а в двух взаимосвязанных измерениях. Первое связано с религиозной легитимацией фараона как сына Ра, земного Хора и хранителя Маат; второе — с попыткой поместить библейский Исход в конкретную египетскую историю. Метод автора можно определить как историко-филологический и археологический позитивизм: он полагает, что критическое сопоставление письменных и вещественных свидетельств позволяет отделить событие от царской пропаганды, поздней легенды и ошибочной традиции. При всей устарелости ряда выводов этот принцип делает книгу содержательной и сегодня, поскольку Бадж не просто воспроизводит язык памятников, но постоянно спрашивает, что скрывается за официальной формулой победы, божественного избрания и вселенского царствования.

Уже во введении обнаруживается важнейшая особенность авторской позиции: Бадж относится к Рамсесу II гораздо критичнее, чем популярная историография, склонная принимать масштаб его памятников за непосредственное свидетельство политического гения. Он прямо утверждает, что фараон «своим величием […] обязан общему состоянию страны и длительности своего правления, а не тому умению, с которым он управлял Египтом». Эта мысль становится смысловой осью всей книги. Монументальность здесь не равнозначна реальной силе, а победная надпись не тождественна достоверному отчету. Бадж обращает внимание на расхождение между торжественной риторикой Кадешской битвы и фактической неспособностью Египта восстановить прежнее господство в Северной Сирии. Мирный договор с хеттами он понимает не как итог окончательной египетской победы, а как признание независимости и равноправия другой державы. Такое чтение особенно важно для богословского анализа древней царской идеологии. Египетские тексты представляли фараона не только военным правителем, но космическим гарантом порядка, человеком, через которого боги поддерживают целостность Обеих Земель. Поэтому поражение или компромисс не могли быть описаны как поражение или компромисс: они неизбежно превращались в победу избранника Амона. Бадж еще не обладает разработанным современным понятием идеологического дискурса, однако интуитивно читает царские тексты именно как политико-религиозную конструкцию. Его критика помогает увидеть, что египетская государственная религия не была изолированным набором мифов о многочисленных божествах. Она служила языком власти, посредством которого военный поход, сбор дани, строительство храма, эксплуатация рудников и подавление восстания включались в сакральную драму восстановления Маат и уничтожения хаоса. В этом отношении книга имеет несомненную ценность для библеиста: она показывает идеологический мир, внутри которого библейское повествование о столкновении Господа с фараоном приобретало предельно радикальное звучание. В Исходе подвергается суду не только отдельный жестокий правитель, но сама система обожествленного царства, утверждавшая, что порядок мира поддерживается властью фараона и подчинением ему народов.

Первая глава начинается с Рамсеса I, основателя XIX династии, происхождение которого Бадж считает не вполне ясным и, вероятно, нецарским. Автор предполагает, что новый правитель занял престол, будучи уже пожилым высокопоставленным чиновником или военачальником, и нуждался в поддержке могущественного фиванского жречества. Краткость его царствования объясняет малое количество самостоятельных памятников и военных достижений. Бадж связывает с Рамсесом I мирное соглашение с хеттами, единственную экспедицию против нубийцев, сооружение пилона в Карнаке и устройство гробницы в Долине царей. Особое внимание уделено судьбе мумии, позднейшему перезахоронению и повреждению царского гроба, благодаря чему история уже с первых страниц раскрывается как взаимодействие официальной памяти и последующего разрушения этой памяти. Далее повествование переходит к Сети I, в котором Бадж видит более деятельного и способного создателя могущества новой династии. Походы против шасу, восставших областей Ханаана, Кадеша, аморитов и хеттов описываются последовательно, но автор не позволяет победным рельефам полностью определять историческую интерпретацию. Он допускает преувеличение придворных писцов и подчеркивает, что хеттская держава оставалась независимой и достаточно сильной. Важна и экономическая сторона войн: добыча, дань, пленные и ливанский лес направлялись не только в царскую казну, но и в храм Амона. Военная экспансия тем самым превращалась в религиозное пожертвование, а храм становился участником имперской экономики. После походов Сети начинает масштабное строительство, разрабатывает рудники, устраивает дороги и колодцы, восстанавливает святилища. Храм в Абидосе рассматривается Баджем не просто как архитектурный шедевр, но как свидетельство стремления новой династии включить себя в непрерывную священную историю Египта. Знаменитый царский список, изображения божеств и сцены культа Осириса создавали богословскую генеалогию власти, особенно необходимую правителям, не имевшим бесспорного династического происхождения. Сети легитимировал свой дом не только оружием, но литургией, памятью предков и включением собственного царствования в вечный порядок богов.

Разбор памятников Сети I выводит книгу за пределы обычной политической хроники. Бадж подробно обращается к погребальным и космологическим произведениям, помещенным в храмах и гробницах: «Книге врат», «Книге восхваления Ра», «Книге о том, что в загробном мире», описаниям ночного путешествия солнечного бога и мифу об уничтожении человечества. Автор пересказывает представление о прохождении солнца через области Дуата, о сражениях с враждебными силами, о возрождении света и участии умершего царя в космическом цикле. Эти страницы особенно значимы для богословского читателя, поскольку демонстрируют не примитивный культ мертвых, а сложную религиозную антропологию и космологию. Смерть фараона мыслилась не окончанием его власти, а переходом в иной способ существования, при котором он соединялся с Осирисом и сопровождал Ра. Погребальный текст не столько сообщал сведения о загробном мире, сколько обеспечивал умершему знание имен, врат, божеств и формул, необходимых для безопасного перехода. Слово здесь обладало ритуальной действенностью, а изображение являлось не иллюстрацией, но частью сакрального действия. При этом Бадж недостаточно последовательно различает миф, литургию, магическую формулу и богословское утверждение; иногда он обращается с ними как с фрагментами единой системы, хотя египетская религия складывалась из локальных традиций, многозначных образов и исторически изменявшихся культов. Тем не менее его подробность позволяет увидеть внутреннюю связь между царской властью и надеждой на посмертное существование. Фараон поддерживает Маат при жизни, побеждая врагов и воздвигая храмы, а после смерти продолжает участвовать в победе света над хаосом. Поэтому роскошная гробница, военный рельеф и храмовая надпись принадлежат одной религиозно-политической вселенной. Иллюстрации книги — фотографии мумии Сети, колоннады его храма в Абидосе, рельефов, статуй и погребальных сооружений — работают не как украшение, а как вещественное продолжение аргумента: материальная культура сохраняет ту версию вечности, которую царская власть пыталась навязать истории.

Наиболее обширная часть первой главы посвящена Рамсесу II. Бадж рассматривает его раннее возвышение, возможное соправительство с отцом, многочисленные имена и титулы, затем последовательно описывает походы в Нубию, Ливию, Палестину и Сирию. Центральное место занимает битва при Кадеше. Автор воспроизводит египетскую версию движения четырех армейских соединений, ошибку разведки, внезапное нападение хеттских колесниц, изоляцию царя и его последующую героическую атаку. Он упоминает любимых боевых коней Рамсеса и ручного льва, сопровождавшего войско, но относится к эпической картине с недоверием. Официальная поэма превращает военную неудачу в теофанию: оставленный людьми фараон призывает Амона, получает сверхъестественную силу и один поражает множество врагов. В богословском отношении это почти идеальная формула египетской царской веры: царь побеждает не как обыкновенный военачальник, а как воплощенный носитель божественной мощи. Однако Бадж показывает, что реальный результат был неопределенным, Кадеш не перешел под прочный египетский контроль, а последующие войны завершились договором двух великих держав. Здесь особенно убедителен авторский прием сопоставления текста победной надписи с долговременными политическими последствиями. Если территория не удержана, противник сохраняет самостоятельность, а договор предусматривает взаимную помощь и выдачу беглецов, провозглашенная абсолютная победа требует критического истолкования. Вместе с тем Бадж порой слишком легко заменяет одну уверенную реконструкцию другой. Из того, что египетская версия идеологизирована, еще не следует, что можно полностью восстановить ход битвы или психологические мотивы правителя. Его критицизм наиболее силен там, где он устанавливает расхождение между риторикой и результатом, и заметно слабее там, где начинает приписывать Рамсесу тщеславие, некомпетентность или конкретные экономические расчеты, которые источники подтверждают лишь косвенно.

За войнами следует рассказ о дипломатии, династическом браке с хеттской царевной, легенде об исцелении одержимой княжны из Бехтена посредством статуи Хенсу, строительстве обелисков, храмов, городов и колодцев. Бадж уделяет большое внимание Абу-Симбелу, где гигантские фигуры Рамсеса на фасаде и культ самого царя наглядно демонстрируют переход от почитания божественно избранного правителя к почти прямому самообожествлению. Танис представлен как северная столица и центр наблюдения за Сирией и Палестиной. Автор подчеркивает, что Рамсес не только строил собственные памятники, но присваивал сооружения предшественников, заменяя их имена своим. Эта практика становится материальной метафорой его царствования: Рамсес присваивает себе не только камни, но и память Египта. Однако Бадж не сводит эпоху к личному тщеславию. Он описывает рудники, пустынные дороги, водоснабжение, храмовые хозяйства, дипломатические контакты и торговые связи, благодаря которым стало возможным столь масштабное строительство. Именно поэтому его критическая оценка Рамсеса II убедительнее простого ниспровержения героя: длительное царствование оказалось великим не потому, что каждое действие фараона было гениальным, а потому, что он унаследовал сильное государство, эффективно использовал его ресурсы и обладал исключительной способностью превращать любое предприятие в памятник собственной славы. Раздел завершается рассмотрением античной традиции о Сесострисе. Бадж показывает, как исторические черты нескольких египетских царей слились у Геродота и Диодора в образ всемирного завоевателя. Такой переход от надписи к легенде раскрывает один из главных мотивов книги: память о Рамсесе была не пассивным отражением прошлого, а постоянно перерабатываемым политическим и литературным конструктом.

Повествование о Менептахе, преемнике Рамсеса II, вводит тему начинающегося кризиса. Египет еще способен отражать масштабные нападения ливийцев и их союзников, собирать войско и воспевать победу, однако сама возможность глубокого вторжения показывает, насколько изменилась международная обстановка. Бадж описывает сон царя перед битвой, разгром врагов, подсчет убитых и захваченной добычи, а затем анализирует хвалебный гимн, в котором упоминается народ или область, прочитанная как Израиль. Он относится к этому чтению осторожнее, чем можно было бы ожидать от исследователя, стремившегося определить дату Исхода. Надпись важна для него не как окончательное доказательство всех деталей библейского рассказа, а как свидетельство присутствия группы с таким именем в Палестине к концу XIII века до н. э. Вместе с тем Менептах становится связующим звеном между политической историей XIX династии и самостоятельной главой об Исходе. Уже во введении Бадж формулирует свою основную позицию: «Судя по всему, события, описанные в Исходе, основаны на достоверных исторических фактах». Он отвергает мнение, будто перед нами всего лишь поздний исторический роман, но одновременно считает окончательную литературную форму книги значительно более поздней, чем описываемые события. Такая позиция стремится удержать одновременно историческое ядро предания и критическое отношение к текстуальной традиции. Для консервативного богослова она может показаться слишком свободной, поскольку автор допускает редакционное развитие, анахронизмы и смешение воспоминаний о различных переселениях. Для радикального скептика, напротив, Бадж остается слишком доверчивым к общей историчности повествования. Именно это промежуточное положение делает главу интересным памятником ранней библейской археологии: автор верит, что археологический фон способен подтвердить основу рассказа, но не считает необходимым защищать каждую деталь традиционной хронологии.

Вторая глава начинается с пересказа сообщения Иосифа Флавия, опиравшегося на Манефона, об Аменофисе, «нечистых» людях, Осарсифе, Аварисе и пастухах, пришедших из Иерусалима. Бадж решительно отвергает этот рассказ в его переданной форме, указывая, что он смешивает несоединимые эпохи и личности. Аменхотеп III не бежал на тринадцать лет в Эфиопию, Аварис к тому времени давно находился под властью египтян, а образ Осарсифа-Моисея принадлежит поздней полемической легенде. По мнению Баджа, традиция спутала изгнание гиксосов с иным, более поздним выходом семитских групп из Дельты. Отсюда возникает гипотеза не одного, а нескольких исходов или серий переселений, воспоминания о которых могли соединиться в ханаанской и израильской памяти. Это одна из наиболее смелых идей книги. Ее достоинство состоит в признании сложной природы коллективной памяти: великий национальный рассказ может сохранять реальные события, не являясь протоколом одного дня. Недостаток заключается в том, что автор часто представляет предположение как почти установленный факт. Переход от наблюдения, что Иосиф смешивает разные традиции, к выводу о конкретном механизме формирования библейского повествования остается гипотетическим. Кроме того, Бадж порой оценивает Иосифа излишне резко, приписывая ему хвастливость и сознательное стремление возвеличить древность еврейского народа, тогда как полемический контекст сочинения «Против Апиона» требовал бы более обстоятельного анализа. Тем не менее разграничение гиксосского изгнания, анти-иудейской египетской легенды и собственно библейского Исхода является существенным достижением главы. Автор не позволяет внешнему сходству мотивов — иноземцы, Дельта, Аварис, изгнание — стереть различие между историческими явлениями.

Далее Бадж связывает угнетение израильтян с масштабным строительством Рамсеса II. Он подробно рассматривает библейские сведения о производстве кирпича без выдачи соломы, принудительных работах и сооружении городов Пифом и Раамсес, сопоставляя их с египетской практикой использования пленников и зависимого населения. Раскопки в Вади Тумилат, отождествление Пифома с Пер-Атумом и локализация «земли Рамсеса» становятся для него основными аргументами. Рамсес II выступает фараоном угнетения, а Менептах — наиболее вероятным фараоном Исхода. Автор предполагает дату около 1270 года до н. э., хотя рассматривает и альтернативные мнения. Затем следует анализ египетских имен в книгах Бытия и Исхода, на основании которого Бадж заключает, что некоторые элементы текста приняли окончательную форму значительно позднее. Особое внимание уделено маршруту беглецов: Гошен, Вади Тумилат, Суккот, Ефам, Пи-Гахироф, Мигдол и Ваал-Цефон. Выражение Ям-Суф он переводит как «море тростника» и считает вероятным указанием на озеро Тимсах или систему лагун и болот, а не на глубоководную часть современного Красного моря. При этом автор признает пределы знания: «При современном состоянии египтологии невозможно разрешить трудности, с которыми связана проблема исхода». Эта оговорка является одной из самых научно зрелых фраз книги и находится в некотором напряжении с соседними категорическими утверждениями. Бадж способен сказать, что Мисраим — «это Египет и ничего кроме Египта», что угнетателем был «не кто иной, как Рамсес II», а затем признать невозможность окончательной реконструкции. Такая непоследовательность отражает стадию науки, когда археологические открытия порождали уверенность, что несколько удачных локализаций вскоре позволят совместить библейский текст и египетскую хронологию почти до деталей.

С богословской точки зрения глава об Исходе одновременно полезна и ограниченна. Ее несомненная заслуга состоит в том, что она возвращает повествование в мир принудительного труда, царских строек, пограничных крепостей, каналов, храмовых городов и имперской администрации. Благодаря этому страдания израильтян перестают быть отвлеченной религиозной декорацией. Они вписываются в систему, где человеческое тело превращалось в ресурс монументального царства. Бадж показывает правдоподобие производства кирпича, существование городов для припасов, географию восточной Дельты и стратегическую необходимость обходить укрепленную дорогу в Палестину. Однако его анализ почти не касается богословской композиции самой книги Исход. Он мало говорит о призвании Моисея, откровении имени Бога, пасхе, завете, даровании закона и присутствии Господа среди народа. Чудо перехода через море рассматривается прежде всего как географическая проблема, а суд над египетскими богами — преимущественно как исторический фон. Для Баджа главный вопрос звучит так: где, когда и при каком фараоне могло произойти бегство? Для библейского автора главная тема иная: кто является истинным Господом истории и кому принадлежит Израиль — фараону или Богу Завета? Археологическая реконструкция способна осветить пространство повествования, но не исчерпывает его богословского смысла. Более того, попытка объяснить традицию посредством соединения нескольких исходов, поздних имен и изменявшейся географии должна оставаться исторической гипотезой, а не заменой экзегезы. Ценность Баджа состоит не в окончательном решении вопроса, а в демонстрации того, насколько сложным является переход от текста веры к реконструкции события.

После экскурса об Исходе автор возвращается к завершению XIX династии. Сети II представлен как сравнительно слабый правитель, удерживавший северо-восточную границу и занимавшийся главным образом строительством и присвоением более древних памятников. Разбор его гробницы вновь выводит повествование к заупокойной литературе. В связи с его временем Бадж пересказывает «Сказку о двух братьях» и полемизирует с попыткой считать ее непосредственным источником библейского рассказа об Иосифе и жене Потифара. Сходство мотива соблазнения, по его мнению, недостаточно для доказательства литературной зависимости; подобные сюжеты распространены у многих народов. Однако затем автор сам предполагает возможность позднего еврейского заимствования, что показывает его склонность переходить от справедливого критического замечания к недостаточно доказанному литературному выводу. Следующие правители — Аменмес, Сиптах и связанные с ними фигуры — возникают на фоне династических споров, кратких царствований и ослабления центральной власти. Завершается глава рассказом об анархии, иноземном сановнике Ирсу и распаде государственного порядка. Так композиция первой и второй глав образует нисходящую дугу: Рамсес I и Сети I создают династию, Рамсес II доводит ее репрезентацию до монументального апогея, Менептах еще защищает страну, а его преемники уже не способны обеспечить устойчивую передачу власти. Исход в этой структуре оказывается не изолированным библейским эпизодом, но частью более широкого кризиса позднего бронзового века, когда Египет сталкивался с перемещениями народов, борьбой за границы, изменением торговых путей и внутренними династическими конфликтами.

Третья глава открывается Сетнахтом, восстановителем порядка после периода анархии, но ее главным героем становится Рамсес III. Бадж видит в нем последнего действительно великого фараона Нового царства. Его юность и восшествие на престол происходят в условиях почти непрерывной угрозы со стороны ливийских племен, морских союзов и народов восточного Средиземноморья. Автор подробно описывает нападения пятого и восьмого годов царствования, сухопутные и морские сражения, использование египетских и наемных отрядов, разгром противника между армией на берегу и египетским флотом. Как и в повествовании о Кадеше, Бадж критически относится к победной риторике, но не отрицает действительного значения отражения вторжения. Египет избежал участи государств, разрушенных в ходе общего кризиса региона, хотя уже не мог восстановить прежнюю азиатскую империю. После войн Рамсес III укрепляет торговые маршруты, строит колодцы, направляет корабли к Финикии и Пунту, возобновляет добычу меди и бирюзы на Синае. Автор особенно высоко оценивает вторую половину царствования, называя ее временем мира и благополучия. В царской надписи звучит замечательная социальная формула: «Я сделал так, чтобы египетская женщина могла идти смелым и свободным шагом, куда бы она ни захотела». Разумеется, это идеализированное самосвидетельство монарха, а не беспристрастный отчет о безопасности египетского общества, но Бадж сопоставляет его с экономическими и политическими признаками стабилизации. Рамсес III у него предстает не только воином, но организатором торговли, армии и флота. «Рамсес III стал одним из величайших героев Египта», — заключает автор, одновременно замечая, что слабость эпохи не позволила царю полностью реализовать свои способности.

Описание храма и павильона Рамсеса III в Мединет-Абу вновь показывает единство архитектуры, религии и государственной идеологии. Заимствованные у сирийских крепостей формы, изображения поверженных народов, сцены поклонения египетским богам и личные эпизоды дворцовой жизни создают каменную энциклопедию царствования. Однако наиболее драматическая часть главы посвящена заговору в гареме. Несколько придворных женщин и чиновников стремились устранить Рамсеса и возвести на престол Пентаурта, сына женщины по имени Ти. В заговор были вовлечены управляющие, писцы, военные и маг, изготовивший восковые фигурки и амулеты. Бадж подробно разбирает судебное следствие, состав комиссии, обвинения, наказания и самоубийство осужденного царевича. Особенно важна двойственность этого эпизода. С одной стороны, он раскрывает реальную институциональную сложность двора, существование судебной процедуры и различие наказаний в зависимости от социального положения. С другой — показывает, насколько тесно политическое действие соединялось с магической практикой. Заговорщики не видели противоречия между военным мятежом, дворцовой интригой, соблазнением чиновников посредством амулетов и уничтожением царя через восковое изображение. Для истории религии этот материал ценнее общих рассуждений о «вере египтян»: он позволяет увидеть, как сакральные представления действовали в конкретной борьбе за власть. Последующий рассказ Геродота о Рампсините Бадж воспринимает как позднюю сказочную переработку памяти о богатом царе. Такое соседство судебного папируса и фольклорной легенды демонстрирует многослойность источников: один и тот же правитель существует как историческое лицо, богоподобный царь надписей, объект дворцового преступления и герой назидательной сказки.

Последующие разделы сознательно замедляют повествование. Рамсес IV организует грандиозную экспедицию в каменоломни Вади-Хаммамат, занимается строительством и создает богато украшенную гробницу. При Рамсесах V и VI масштабы деятельности сокращаются; памятники становятся все чаще присвоенными или незаконченными, а судьба царских мумий свидетельствует о нарастающей опасности разграбления. Описание астрономического потолка в гробнице Рамсеса VI вновь напоминает, что политический упадок не означал исчезновения религиозного творчества. Напротив, тщательно разработанные картины ночного пути солнца и возрождения царя могли становиться особенно значимыми тогда, когда земная власть утрачивала устойчивость. При Рамсесах VII и VIII громкие титулы все меньше соответствуют реальному положению. Бадж замечает, что если прежде они могли напоминать о военных деяниях, то теперь «превратились в обычную формулу». Это наблюдение чрезвычайно важно для всей книги: сакральная риторика продолжает существовать после исчезновения политического содержания. Фараон по-прежнему именуется покорителем Девяти луков и защитником Египта, хотя правление его кратко, памятники немногочисленны, а границы государства сокращаются. При Рамсесе IX на первый план выходят папирусы о разграблении гробниц. Судебные допросы показывают участие рабочих, жрецов, писцов, стражников и чиновников, а также коррупцию тех, кто должен был охранять некрополь. Разрушение царских погребений имеет не только криминальный, но символический смысл: общество уже не способно защитить тела правителей, которым официальное богословие обещало вечное царствование. Одновременно жречество Амона получает право самостоятельно собирать средства на содержание храма. Экономическое усиление храмовой корпорации происходит на фоне обеднения государства, и религиозный институт постепенно превращается в альтернативный центр власти.

При последних Рамессидах этот процесс достигает завершения. Рамсесы X и XI уже не обладают достаточной силой для восстановления порядка, хотя царская титулатура, погребальные проекты и ритуальные формулы продолжают воспроизводиться. Бадж связывает финал династии с возвышением верховного жреца Амона Херихора, который сосредоточил военную, административную и религиозную власть, а после смерти последнего царя принял царские полномочия. С современной точки зрения хронология и нумерация здесь нуждаются в коррекции, однако сама историческая картина остается выразительной. Государство, веками обогащавшее храм Амона военной добычей, земельными пожалованиями и трудом зависимого населения, в конце концов создало институцию, способную соперничать с престолом. Теологически это особенно примечательно: жречество не отвергает царскую идеологию, а присваивает ее. Херихор изображает себя исполнителем воли Амона и получает легитимность из того же сакрального источника, который прежде поддерживал Рамессидов. Таким образом, книга заканчивается не секулярным падением религии, а переходом власти от одной формы религиозно-политического господства к другой. Монархия ослабевает, но храмовая система сохраняет богатство, письмо, административный опыт и способность производить легитимирующий дискурс. В этом смысле Бадж невольно предлагает глубокое исследование институционализации сакрального: когда личная харизма царя и военная мощь государства иссякают, религиозная корпорация может пережить династию и унаследовать ее функции.

Наибольшую пользу книга принесет тем читателям, которые готовы воспринимать ее одновременно как исследование древнего Египта и как памятник истории египтологии. Студентам библеистики она дает насыщенный фон для чтения Пятикнижия: географию Дельты, практику принудительных работ, характер царского строительства, идеологию божественного фараона, значение храмовой экономики и возможные маршруты движения в сторону Синая. Пастырям и преподавателям она поможет избежать упрощенного отождествления фараона Исхода с первым попавшимся знаменитым Рамсесом и покажет, насколько осторожно следует обращаться с археологическими аргументами. Историкам Церкви книга интересна косвенно, прежде всего как материал для понимания древневосточного контекста, в котором формировались библейские представления о царстве, идолопоклонстве, суде Божием и освобождении. Специалисты по истории религий найдут здесь многочисленные переводы царских титулов, погребальных формул, гимнов и храмовых надписей. Мирянину, ищущему интеллектуально серьезного введения в эпоху Рамессидов, труд тоже может быть полезен, хотя обилие имен, старых транслитераций, деталей гробниц и перечислений памятников потребует терпения. Особенно ценны примечания русского издания: они поясняют божественные имена, исправляют некоторые хронологические и исторические суждения Баджа, приводят более позднюю литературу и тем самым позволяют увидеть дистанцию между авторским текстом и последующим развитием науки.

Сильнейшей стороной труда является исключительная насыщенность источниками. Бадж умеет заставить политическую историю говорить голосами храмов, дипломатических договоров, судебных папирусов, писем, гробниц, мумий, рудничных надписей и литературных сказок. Его Египет не сводится к череде царей: читатель видит армию, наемников, караваны, корабли, пленных работников, жрецов, писцов, строителей, грабителей гробниц и придворных женщин. Не менее значимо критическое отношение автора к монументальной пропаганде. Он постоянно сопоставляет громкость титула с реальным результатом, число изображенных пленников с политическим положением страны, надпись о всемирном господстве с необходимостью заключать равноправный договор. Композиционно удачно показан переход от восстановления державы при Сети I к эффектному, но неоднозначному величию Рамсеса II, затем к оборонительной мобилизации Рамсеса III и окончательному распаду государственного контроля. Религия при этом не выделена в отдельный неподвижный раздел, а сопровождает всю историю: в походе, договоре, храмовом даре, погребении, заговоре, судебной процедуре и борьбе за престол. К достоинствам относится и способность Баджа временами признавать неопределенность материала. Именно там, где он удерживается от окончательного решения, книга звучит наиболее современно.

Главный недостаток труда связан с противоположной тенденцией — чрезмерной уверенностью. Формулы «несомненно», «совершенно понятно» и «можно не сомневаться» нередко появляются там, где доказательства допускают несколько истолкований. Это особенно заметно в главе об Исходе: отождествление конкретных городов, разделение фараона угнетения и фараона Исхода, дата около 1270 года, маршрут через озеро Тимсах и происхождение отдельных библейских имен представлены увереннее, чем позволяет источник. Некоторые географические идентификации, в частности сближение библейского Раамсеса непосредственно с Танисом, отражают прежний этап исследований. Устарели отдельные даты, нумерация последних Рамессидов, этнические идентификации «народов моря» и представления о последовательности царствований. Необходимо также учитывать, что переводы надписей у Баджа принадлежат старой филологической школе и не всегда передают грамматику и жанровую специфику так, как это сделало бы современное издание. Его суждения об «иноземцах», «презренных» племенах и «восточных традициях» иногда недостаточно дистанцированы от языка самих имперских источников и от категорий европейской науки его времени. Социальная история простых египтян появляется главным образом тогда, когда они участвуют в царских проектах или судебных процессах; повседневная религиозность, семейные культы, положение женщин и региональные различия освещены фрагментарно.

С богословской точки зрения ограниченность книги проявляется в том, что египетская религия чаще описывается, чем интерпретируется. Бадж превосходно собирает имена богов, титулы, мифологические сцены и тексты о загробном мире, но редко задается вопросом о внутренней логике религиозного символа, соотношении локальных культов и общегосударственной идеологии или различии между официальной теологией и верой рядового человека. Библейский текст он порой расчленяет слишком прямолинейно: поздняя форма имени или топонима становится основанием для поздней датировки целого фрагмента, а сюжетное сходство оценивается преимущественно в терминах заимствования. Он недостаточно учитывает природу священной истории, где событие, литургическая память и богословское исповедание образуют единство, не сводимое ни к хронике, ни к легенде. Поэтому его исследование не может быть последним словом о библейском Исходе. Оно не доказывает чудо и не опровергает его, не устанавливает точную личность фараона и не объясняет окончательно формирование Пятикнижия. Но оно делает нечто менее эффектное и более полезное: показывает, какие исторические вопросы следует задавать, какие египетские источники необходимо учитывать и где заканчивается археологическое свидетельство и начинается реконструкция.

В конечном счете «Египет во времена Рамсеса Великого» следует оценивать не как современный учебник и не как богословскую апологию, а как классическое, богатое материалом исследование, которое требует критического сопровождения. Его основное прозрение сохраняет силу: политическая история Рамессидов не совпадает с историей их саморекламы. Чем громче звучат титулы всемирных победителей, тем заметнее становятся потеря провинций, зависимость от наемников, экономические затруднения, коррупция и самостоятельность жречества. Монументальная культура оказывается одновременно свидетельством силы и попыткой скрыть ее истощение. Для христианского богослова эта книга особенно важна потому, что возвращает Египту его подлинный масштаб. Египет Библии — не безликий фон и не карикатурное царство одного злого правителя, а сложная цивилизация с могущественной религией, развитой администрацией, великой литературой, глубоким чувством посмертной жизни и всеохватывающей идеологией священной монархии. Именно поэтому библейское провозглашение освобождающего Бога звучит столь мощно: оно обращено против мира, который умел воплощать претензию на вечность в камне, тексте, ритуале и теле обожествленного царя. Бадж не раскрывает этот богословский контраст до конца, но предоставляет читателю почти весь необходимый исторический материал, чтобы увидеть его самостоятельно. В этом заключается непреходящая ценность книги: она не дает окончательных ответов, но открывает египетский мир во всей его величественной, религиозно насыщенной и трагически хрупкой сложности.