Бадж - Египет времен Тутанхамона

Книга сэра Эрнеста Альфреда Уоллиса Баджа, вышедшая в русском переводе под названием «Египет времен Тутанхамона», в оригинале имела гораздо более точно отражающее ее содержание заглавие: «Тутанхамон: аменизм, атонизм и египетский монотеизм». Уже это различие существенно для правильного восприятия труда. Перед нами не биография юного фараона и не подробное описание сокровищ его гробницы, хотя открытие Говардом Картером и лордом Карнарвоном погребения Тутанхамона в 1922 году составляет непосредственный исторический повод для написания книги. Настоящим предметом исследования Баджа является кризис египетской религии в конце XVIII династии, столкновение фиванского культа Амона с солнечным культом Атона, политическое и богословское содержание реформы Аменхотепа IV — Эхнатона и вопрос о том, можно ли вообще говорить применительно к Древнему Египту о подлинном монотеизме. Тутанхамон оказывается центральной фигурой не столько благодаря продолжительности или величию своего царствования, сколько потому, что его восшествие на престол ознаменовало поворот от атонистского эксперимента к восстановлению традиционного религиозного порядка. Книга возникла почти одновременно с мировой сенсацией, вызванной открытием гробницы, и потому сохраняет редкую непосредственность свидетельства: автор пишет еще до окончательного изучения погребального комплекса, спорит с журналистскими преувеличениями и стремится отделить археологический факт от воображения публики. Русское издание воспроизводит не только текст, но и многочисленные иероглифические оригиналы гимнов, изображения египетских божеств и амарнские рельефы, что превращает труд в своеобразную документальную хрестоматию по истории религии XVIII династии.

Главный богословский вызов, на который отвечает Бадж, связан с необычайной популярностью романтического образа Эхнатона как первого великого монотеиста, пророка универсального Бога, религиозного гения, пацифиста и предшественника библейской веры. Уже в начале книги автор выступает против превращения археологического открытия в основание для необоснованных исторических и догматических конструкций. Он отвергает мнение, будто гробница сама по себе сделала Тутанхамона одним из величайших правителей Египта или полностью изменила научное понимание XVIII династии. Его формула намеренно отрезвляюща: «Так что сегодня мы знаем о правлении Тутанхамона не больше, чем до феноменального открытия его гробницы». Эта фраза выражает важнейшую особенность метода Баджа: внешняя великолепность предмета не должна подменять историческое свидетельство, а эстетическая ценность находки не тождественна ее информативности. Тем же способом автор подходит к атонизму. Он предлагает судить о нем не по позднейшим восторженным интерпретациям, а по сохранившимся гимнам, надписям, стелам, царским титулам, изображениям и сведениям о деятельности храмов. Его метод можно определить как филологический, эпиграфический и сравнительно-религиоведческий. Бадж постоянно сопоставляет формулы, приписываемые Атону, с гораздо более древними титулами Ра, Тема, Хепри, Птаха и Амона, показывая, что выражения о единственности, самосущности, творческой силе и вселенском господстве существовали в египетской теологии задолго до религиозной революции Эхнатона. Одновременно этот метод носит отчетливо полемический и отчасти конфессиональный характер: духовную состоятельность религии автор оценивает через наличие нравственного учения, сознания греха, веры в воскресение и загробное воздаяние, то есть через категории, сформированные библейской и христианской традицией.

Во введении Бадж сначала описывает впечатление, произведенное известиями из Долины царей. Перечисление колесниц, тронов, лож, одежд, украшений, алебастровых сосудов и статуй не служит простым украшением рассказа. Автор подчеркивает контраст между художественным богатством найденного и скудостью новых исторических сведений. Он последовательно исправляет сенсационные заявления современников: отождествление Тутанхамона с фараоном Исхода, фантастическую версию о воспитании Моисея Анхесенпаатон и предположение о месопотамском происхождении ложа, ножки которого воспроизводили образ Аммит, «пожирательницы мертвых». Эти эпизоды задают тон всей книге: египетский памятник должен объясняться прежде всего из египетского религиозного мира, а не посредством внешних ассоциаций, популярных легенд или стремления связать любую находку с библейской историей. Особенно важно, что сам Бадж, будучи глубоко заинтересованным в сопоставлении египетской и библейской религиозности, в данном случае предостерегает от произвольной библеизации археологии. Он признает необходимость сравнительного изучения, но требует сначала установить собственное значение образа в контексте Книги мертвых, погребального ритуала и местной мифологии.

Затем введение перерастает в критический очерк современных автору представлений об Эхнатоне. Бадж возражает против идеализации царя как безусловного реформатора и гуманиста. Для него Эхнатон — правитель, провозгласивший исключительность солнечного диска, но не создавший ни развитой этической системы, ни убедительного учения о судьбе человека. Разбирая два главных гимна Атону, автор признает красоту их описаний солнечного света, плодородия, пробуждения природы и зависимости живых существ от солнечного тепла, однако заявляет, что не находит в них «ни единого суждения, заключавшего какое-либо духовное начало». Эта оценка становится тезисом, который книга будет доказывать на разных уровнях. Атонизм, по мнению Баджа, является религией космической жизненности, света, тепла, красоты и царской избранности, но не религией нравственного преображения, покаяния, победы над смертью и личного общения человека с божеством. Уже здесь обнаруживается как сила, так и ограниченность его подхода. Сила состоит в отказе от некритического восхищения поэтическим текстом; ограниченность — в том, что религия оценивается преимущественно по тому, насколько она приближается к определенному иудео-христианскому пониманию духовности.

Значительная часть введения посвящена лорду Карнарвону. Бадж объясняет, что именно Карнарвон предложил ему собрать сведения о правлении Тутанхамона и дополнить их главами об Амоне, Атоне и египетском монотеизме, снабдив важнейшие гимны оригинальными иероглифическими текстами. Поэтому книга оказывается не только научной полемикой, но и мемориальным трудом, связанным с личной дружбой автора и археолога. Приведенное письмо Карнарвона от 1 декабря 1922 года передает первоначальное потрясение перед содержимым еще не полностью открытой гробницы. В нем особенно выразительно повторение мысли о запечатанной двери, за которой находилось неизвестное. Это неизвестное символически соответствует и состоянию египтологии того времени: исследователь уже видел невероятное богатство внешних помещений, но еще не мог представить всей структуры погребения и значения найденных предметов. Последующий рассказ о смерти Карнарвона придает введению элегический характер. Бадж изображает его не просто богатым покровителем раскопок, а человеком, чья любовь к египетскому искусству стала подлинным призванием. Хотя эта биографическая часть непосредственно не развивает центральный тезис о монотеизме, она помогает понять происхождение книги и нравственную серьезность, с которой автор воспринимал археологическое служение.

Глава о правлении Тутанхамона начинается с признания фундаментальной неопределенности. Бадж не скрывает, что точные обстоятельства рождения фараона, личность его отца и путь к престолу остаются спорными. Он рассматривает надпись, где Тутанхамон называет Аменхотепа III своим отцом, но справедливо замечает, что слово «отец» могло означать также предшественника или предка. Право на царство связывается с браком Тутанхамона с Анхесенпаатон, дочерью Эхнатона, а ранняя форма царского имени, Тутанхатон, свидетельствует о первоначальной принадлежности к атонистскому двору. Автор не изображает религиозный поворот мгновенным: некоторое время новый фараон продолжал строительство, связанное с Атоном, и лишь затем сменил имя на Тутанхамон, «Живой образ Амона». Эта перемена имени рассматривается не как частный акт благочестия, а как официальное выражение смены космического, политического и институционального порядка.

Главным источником для характеристики царствования становится реставрационная стела Тутанхамона. Бадж подробно передает ее содержание, показывая, что царская пропаганда описывает предшествующую эпоху языком возвращения мира к первобытному хаосу. Храмы находились в запустении, святилища разрушались, храмовые земли пустели, жертвоприношения прекращались, жречество лишалось содержания, а боги отворачивались от Египта. В религиозно-политическом языке стелы восстановление культов означает новое сотворение мира. Тутанхамон не просто ремонтирует здания; он возвращает маат — правду, порядок, устойчивость и правильную связь между богами, царем и землей. Изготовление статуй Амона и Птаха, возобновление ежедневных приношений, назначение жрецов, увеличение храмовых доходов и строительство ритуальных ладей образуют единую программу сакральной реставрации. Здесь проявляется одно из наиболее ценных наблюдений Баджа: древнеегипетская религия не может быть сведена к отвлеченной системе представлений. Она существует в материальной организации храмов, земель, ремесел, процессий, даров и ежедневных служб. Уничтожение культа означает не только изменение догматики, но разрушение социальной и экономической ткани, тогда как восстановление богопочитания одновременно восстанавливает государство.

Бадж не идеализирует Тутанхамона как самостоятельного великого мыслителя. Молодой царь предстает скорее носителем и символом реакции против амарнской революции. Его историческое значение определяется возвращением Амона и древних богов, а не оригинальностью личного богословия. Автор рассматривает также дары из Нубии, изображения сирийских посольств и возможные военные предприятия царя. Он осторожно различает достоверные и условные элементы официальной иконографии, не принимая любую сцену принесения дани за буквальную летопись. Подобная осторожность особенно ценна, поскольку демонстрирует понимание различия между идеологическим изображением царской власти и непосредственным историческим сообщением. Смерть Тутанхамона и обстоятельства погребения в книге еще окружены неясностью, а некоторые страницы сохраняют следы того, что текст создавался прежде полного открытия и исследования гробницы. Эта внутренняя неравномерность не является простым недостатком: она позволяет увидеть науку в момент резкого расширения источниковой базы, когда прежние гипотезы еще соседствуют с новыми фактами.

Следующая большая глава, «Тутанхамон и культ Амона», фактически представляет собой богословскую историю возвышения фиванского божества. Бадж начинает с относительно местного характера Амона, культ которого первоначально не обладал общегосударственным господством. Возвышение Фив и военные успехи египетских царей постепенно превратили Амона в покровителя победоносной монархии. Добыча из Нубии и Западной Азии поступала в его храм, пленники становились его собственностью, а жречество приобретало огромные богатства и политическое влияние. При этом Амон расширялся не только институционально, но и теологически. Его образ вобрал свойства Ра, Тема, Хепри, Мина, Птаха и других богов. Он становился скрытым и одновременно явленным, самосущим и порождающим, трансцендентным источником и присутствующей во всех формах жизнью. Именно эта способность египетской теологии соединять различные божественные имена и силы позволяет Баджу говорить о монотеизирующей тенденции внутри традиционного многобожия.

Важнейшие страницы главы посвящены гимну Амону, в котором бог описывается как самосотворенный, нерожденный, единственный в своих качествах и действиях, отец богов и людей, источник дыхания, пищи, животных и всей природы. Особенно выразительна формула «Единственный без второго». Для Баджа она доказывает, что язык единственности не был изобретением атонистов. Фиванские богословы могли исповедовать Амона как единственного и высшего, не отрицая при этом существования множества имен, образов и подчиненных божественных сил. Такое богословие строится не на исключении всех других богов, а на их включении в полноту главного божества. Амон есть один, потому что остальные боги могут пониматься как его проявления, члены, имена, силы или формы. Этот тип единства отличается и от строгого библейского монотеизма, и от простого политеизма. Бадж чувствует сложность явления, хотя не всегда располагает достаточно точной терминологией для различения монотеизма, генотеизма, монолатрии и пантеистического синкретизма.

Рассказ о возвышении Амона связывается с борьбой различных храмовых центров. Гелиопольские жрецы обладали собственной древней солнечной теологией, а культ Тема, Ра и Горахти имел глубокие корни и развитый космогонический язык. Бадж уделяет большое внимание Тутмосу IV, надписи между лапами Сфинкса и возможному влиянию митаннийских царевен, прибывавших в Египет. Он предполагает, что их религиозные симпатии к небесным и солнечным божествам могли усиливать при дворе направление, оппозиционное Амону. Упоминание Митры, Варуны, Индры и Насатьев призвано поместить атонизм в более широкий ближневосточный и индоарийский контекст. Однако здесь автор нередко переходит от документированного факта к вероятностной реконструкции. Само присутствие иностранных имен и династических браков еще не доказывает непосредственного происхождения религиозной реформы из митаннийского влияния. Тем не менее Бадж верно показывает, что конфликт Амона и Атона нельзя понимать исключительно как спор отвлеченных идей: он был связан с придворными группировками, международными браками, региональными культами, богатством храмов и вопросом о том, какой сакральный центр будет определять египетскую империю.

Помещенный далее «Гимн Амону и Атону», составленный при Аменхотепе III двумя надзирателями храмовых работ, занимает в аргументации ключевое место. Уже само соединение имен в заглавии показывает, насколько условно представление о внезапном возникновении совершенно новой солнечной религии. В гимне солнечный бог восходит как Гор двух горизонтов, называется Хепри, Ра, Атоном дня, творцом смертных, создателем жизни, матерью и отцом всего сущего. Он ежедневно восходит, оживляет землю, создает времена года, обнимает каждую страну и вызывает радость людей и животных. Формулы, которые позднее будут восприниматься как характерные признаки атонизма, здесь свободно сосуществуют с традиционными именами и мифологическими образами. Бадж использует текст как доказательство преемственности: Эхнатон не открыл божественность солнечного света и не впервые назвал солнечного бога самосущим творцом. Новизна его действий состояла не в содержании отдельных титулов, а в их исключительном применении к Атону и в попытке устранить конкурирующие культы.

Глава о происхождении, развитии и упадке культа Атона расширяет историческую перспективу. Автор начинает с этимологии слова «атон», означающего солнечный диск или видимое лицо солнца, и прослеживает древние формы солнечного почитания. Гор связан с небом и двумя светилами, Тем — с Гелиополисом и первотворением, Ра — с дневным солнцем, Горахти — с движением между двумя горизонтами, Хепри — с восходящим и самовозникающим солнцем. Солнечный диск первоначально был скорее местом явления или видимой формой божества, чем самостоятельным абсолютом. Поэтому культ Атона вырастает из древней египетской традиции, а не возникает в результате единственного пророческого откровения. Бадж последовательно разрушает образ Эхнатона как изобретателя монотеизма, показывая, что его богословский словарь был подготовлен веками солнечной спекуляции.

При рассмотрении царствования Аменхотепа III Бадж обращает внимание на возрастание влияния солнечной символики, положение царицы Тии и международные связи двора. Однако Аменхотеп III, несмотря на определенное расположение к Атону, оставался участником традиционного религиозного мира, признавал подземных богов и был погребен согласно древним обрядам. Тем самым автор проводит важную границу между постепенным развитием солнечного культа и революционной политикой его сына. Реформа Эхнатона не является неизбежным результатом богословской эволюции; она возникает тогда, когда один из аспектов традиции превращается в исключительную государственную идеологию.

В главе «Становление культа Атона при Аменхотепе IV» повествование достигает драматической вершины. Бадж описывает раннее царствование, первоначальное употребление традиционного имени, последующий разрыв с Амоном, изменение царской титулатуры и основание Ахетатона. Особое внимание уделяется формуле «Гор двух горизонтов, ликующий на горизонте, в имени своем Шу, который есть Атон». Шу истолковывается как тепло или тепло и свет, исходящие от солнечного диска. Следовательно, предметом поклонения становится не столько антропоморфный бог, сколько жизнетворная энергия солнца. Атон изображается диском, чьи лучи заканчиваются руками и передают царю и его семье знак жизни. Иллюстрации книги, воспроизводящие Эхнатона, Нефертити и царских детей под лучами Атона, чрезвычайно важны для понимания этой системы. Они показывают, что универсальный свет достигает мира через царскую семью, а сам фараон становится необходимым посредником между богом и людьми. Внешне безобразный и бесформенный диск заменяет множество традиционных образов, но культ не становится демократическим: напротив, доступ к божеству концентрируется в личности правителя.

Основание Ахетатона Бадж рассматривает как пространственное воплощение разрыва с прошлым. Новый город должен был принадлежать исключительно Атону и не быть связанным ни с одним древним богом. Пограничные стелы, храмы с открытыми дворами, царский дворец и гробницы в окружающих скалах формировали новый священный мир. Эхнатон присвоил себе функции верховного жреца, а его «Учение» стало неотделимо от царской личности. Здесь обнаруживается внутреннее противоречие атонизма: бог провозглашается всеобщим создателем народов и стран, однако знание о нем принадлежит почти исключительно царю. Универсализм космологии соединяется с радикальным сакральным монополизмом монарха.

Бадж резко оценивает последствия реформы. Он обвиняет Эхнатона в пренебрежении государственными делами, утрате азиатских владений и неспособности откликнуться на просьбы вассальных правителей, зафиксированные в амарнской переписке. Письма из Сирии и Палестины, сообщающие о наступлении врагов, предательстве союзников и отсутствии египетской помощи, используются как свидетельство политической катастрофы. На этом основании царь изображается человеком, чьи религиозные и семейные интересы вытеснили ответственность за государство. Суждения Баджа часто приобретают почти памфлетную форму: Эхнатон называется фанатиком, капризным ребенком и религиозным маньяком. За чрезмерностью выражений стоит, однако, серьезная историко-богословская мысль. Религиозная реформа, претендующая на абсолютную чистоту и не считающаяся с исторической памятью, институтами и общественными обязанностями, способна производить не только новые идеи, но и разрушение общего порядка.

Одновременно Бадж признает художественное величие амарнской эпохи. Ослабление традиционных канонов позволило художникам изображать царскую семью с необычайной свободой, передавать движение, домашнюю близость, телесную индивидуальность, свет и цвет. Автор говорит о своеобразной «триаде жизни, красоты и цвета», которой поклонялись атонисты. Это признание особенно важно, поскольку не позволяет свести его позицию к безусловному отрицанию всего амарнского наследия. Он видит художественную правду нового стиля, но считает, что эстетическая революция не компенсировала богословской и общественной недостаточности культа. Проблема смерти становится для него решающей. Традиционная религия предлагала сложную систему погребения, суда, оправдания, воскресения и присоединения умершего к Осирису и солнечному богу. Атонизм же, по мнению Баджа, сосредоточивался на настоящей жизни под лучами солнца и не дал равноценного ответа на вопрос о судьбе мертвых. История его быстрого исчезновения после смерти Эхнатона истолковывается как доказательство того, что религия не укоренилась в глубинных страхах и надеждах народа.

Последующие разделы с гимнами Атону образуют документальное ядро книги. Перед коротким и великим гимнами Бадж сопоставляет Атона с древними солярными божествами других народов и анализирует его основные атрибуты. Атон вечен, самосущ, всевидящ, присутствует посредством лучей, творит растения, животных и людей, различает народы, дает дыхание, воду и плодородие. Автор признает, что перед нами возвышенная универсальная концепция: солнце светит не только Египту, но всем странам; оно поддерживает жизнь людей разных языков и цвета кожи. В этом смысле атонизм преодолевает узкую территориальность многих национальных культов. Вместе с тем Бадж подчеркивает, что подобная универсальность относится прежде всего к физическому порядку жизни, а не к нравственному спасению.

Короткий гимн Атону построен вокруг ритма восхода и заката. С появлением солнца земля пробуждается, люди встают, очищаются, одеваются, начинают труд, животные выходят на пастбища, птицы взлетают, корабли движутся по реке. С заходом наступают тьма, неподвижность и подобие смерти. Вся жизнь зависит от присутствия солнечного света. Богословие гимна космично и литургично: ежедневный цикл становится непрерывным актом творения. Атон не просто когда-то создал мир; он каждое утро возвращает его к существованию. При этом гимн обращен не к мифу о борьбе богов, а к непосредственно наблюдаемой природе. Божественность раскрывается через порядок света, роста, дыхания и движения.

Великий гимн из гробницы Эйе развивает те же темы гораздо шире. Атон формирует младенца во чреве, дает дыхание зародышу, выводит цыпленка из яйца, создает Нил в подземном мире для Египта и дождь для чужих стран, разделяет народы по языкам и облику, устанавливает времена года и пределы земли. Его лучи объемлют все страны, хотя сам он остается далеким и сокрытым. В одной из традиционных солнечных формул говорится: «Ты единственный, и только ты начал существовать из первобытных вод Нуну». Такая фраза звучит почти как исповедание абсолютного Творца, однако в контексте египетской религии она не обязательно предполагает отрицание всякого иного божественного существования. Бадж показывает, что сходные формулы применялись и к другим богам. Особенность гимна состоит не столько в слове «единственный», сколько в последовательном сосредоточении всех творческих функций на Атоне.

Наиболее богословски значимой особенностью великого гимна является соединение трансцендентности и имманентности. Атон находится высоко в небе и недоступен прямому изображению, но его лучи входят во все формы жизни. Он один, но действует во множестве процессов; невидим в своей сущности, но очевиден в плодородии земли; далек, но присутствует в дыхании каждого существа. В этом отношении атонизм действительно представляет серьезный этап религиозной абстракции. Однако посредническое положение Эхнатона ограничивает универсальность учения. Царь объявляется единственным, кто по-настоящему знает Атона, а подданные участвуют в культе через верность царю. Получается не пророческий монотеизм, обращенный к совести каждого человека, а царская солнечная теология, в которой откровение монополизировано династией.

Суждение Баджа о духовной бедности гимнов нуждается в осторожной оценке. Он справедливо замечает отсутствие в них разработанной доктрины греха, суда, искупления, воскресения и посмертного воздаяния. Нельзя на основании поэтического восхищения природой делать Эхнатона предшественником Моисея, пророков или Христа. Однако отсутствие этих тем не означает полного отсутствия духовного содержания. Благоговение перед единством жизни, восприятие мира как постоянно поддерживаемого божественным даром, признание достоинства разных народов и удивление перед тайной рождения обладают несомненной религиозной глубиной. Более точным было бы сказать, что духовность гимнов имеет космологический, витальный и созерцательный, но не сотериологический характер. Бадж слишком быстро отождествляет духовность с теми вопросами, которые центральны для библейского откровения, и тем самым недооценивает самостоятельную религиозную логику текста.

Помещение после гимнов Атону традиционных гимнов Ра из папируса Ани является одним из наиболее удачных композиционных решений книги. Читатель получает возможность самостоятельно увидеть, насколько многие выражения амарнской поэзии укоренены в древнем солнечном благочестии. Ра также восходит и заходит, озаряет лица, плывет в небесных ладьях, именуется единственным, творцом жизни и самосущим. Но традиционные гимны включают солнце в более широкий мифологический и погребальный мир: здесь присутствуют Нут, Маат, Осирис, небесные ладьи, враги солнечного бога, души умерших и надежда присоединиться к вечному движению светила. Сопоставление выявляет одновременно сходство и различие. Атонизм очищает солнечную религию от множества мифологических персонажей и сосредоточивает внимание на видимом диске и его лучах, но вместе с мифологией ослабляет развитую символику смерти и воскресения.

Заключительная глава о египетском монотеизме переводит исследование из истории отдельной династии в область общей теологии религий. Бадж рассматривает мнения египтологов, видевших за множеством богов веру в единое высшее существо, и сопоставляет их с очевидным фактом многочисленных местных культов. Он отвергает упрощенное решение. Когда гимн называет конкретного бога единственным, это еще не означает, что египтяне всей страны отрицали остальных богов. Амон мог быть единственным в Фивах, Ра — в Гелиополисе, Птах — в Мемфисе, Нейт — в Саисе. Местная абсолютность и общегосударственный монотеизм не тождественны. В то же время египетская мысль действительно обладала представлением о первичной божественной реальности, существующей прежде мира и порождающей множество форм.

Бадж пересказывает космогоническое учение о Нуну, первобытной водной бездне, о самовозникновении Тема или Хепри, о порождении Шу и Тефнут, земли и неба, о творческой мысли сердца и слове Тота, дающем вещам имена. Он обращает внимание и на «Поучение Аменемопа», где проводится различие между Богом и отдельными богами. В этих нравственных наставлениях Бог не описывается и не получает отчетливого мифологического облика; он знает человеческие дела, управляет судьбой, разрушает и строит, приводит человека в иной мир и превосходит земных правителей. Отсюда Бадж выводит представление о высшей реальности, которую называет «великий безымянный, невидимый и неизвестный Бог». Ниже него располагаются существа, управляющие различными областями космоса и воспринимаемые людьми как добрые боги или враждебные силы.

Итоговая позиция автора состоит в том, что египетская религия содержала монотеистические интуиции, но никогда не была единообразной системой строгого монотеизма. Теологи разных центров возвышали собственного бога до положения единственного источника всех остальных сил; синкретизм позволял отождествлять и соединять имена; мудрец мог говорить о безымянном Боге, тогда как храмовый культ продолжал обращаться к множеству образов. Поэтому атонизм не был религиозно беспрецедентен. Его подлинная новизна состояла в политическом требовании уничтожить или подчинить все конкурирующие культы. Как выразительно формулирует Бадж, «монотеизм Аменхотепа с религиозной точки зрения был вовсе не нов», но политически являлся совершенно новым явлением. Эхнатон попытался превратить один из древних способов говорить о высшем солнечном божестве в исключительную государственную религию. Именно это, а не само употребление слова «единственный», вызвало конфликт с Амоном и разрушило прежнее равновесие египетской религиозности.

Сильнейшей стороной книги является ее близость к первичным источникам. Бадж не ограничивается пересказом чужих концепций, а помещает перед читателем надписи, царские титулы, гимны, иероглифические оригиналы и изображения. Визуальный ряд имеет аргументативное значение. Рисунки традиционных антропоморфных и зооморфных богов позволяют увидеть мир, против которого выступил Эхнатон; сцены царской семьи под лучами диска обнаруживают новую модель божественного присутствия; последовательные страницы иероглифического текста напоминают, что перевод неизбежно является интерпретацией. Особенно ценна композиция, в которой гимны Амону, Атону и Ра можно сопоставлять непосредственно. Читателю не требуется принимать авторский вывод только на доверии: структура книги приглашает проверить его путем сравнительного чтения.

Другое достоинство состоит в соединении истории идей с историей институтов. Бадж понимает, что борьба Амона и Атона была одновременно богословской, экономической и политической. Храм означал не только место молитвы, но землевладение, ремесло, распределение продуктов, содержание жрецов, организацию праздников и легитимацию царской власти. Конфискация храмовой собственности неизбежно затрагивала общество, а восстановление культа Тутанхамоном означало перераспределение ресурсов и возвращение прежней элиты. Аналогично царский пацифизм оценивается в контексте международных обязательств Египта. Даже когда выводы автора чрезмерно резки, его стремление не отделять религию от конкретного порядка жизни остается методологически плодотворным.

Высокой оценки заслуживает и борьба Баджа с сенсационализмом. Написанная на волне всеобщего увлечения Тутанхамоном книга могла легко превратиться в популярное описание сокровищ или в собрание эффектных легенд. Вместо этого автор постоянно ограничивает утверждения мерой источника. Он различает художественную ценность находки и историческое содержание, не принимает официальную сцену за буквальный отчет без дополнительной проверки, отмечает повреждения надписей и допускает утрату значительной части атонистской литературы. Даже его отрицательное суждение о гимнах сопровождается оговоркой, что другие тексты могли не сохраниться. Такая дисциплина особенно полезна для богословского читателя, поскольку напоминает, насколько опасно строить масштабные теории на нескольких ярких фрагментах.

Вместе с тем критические недостатки книги существенны. Главный из них — чрезмерно полемическое отношение к Эхнатону. Бадж нередко заменяет анализ психологическими характеристиками, называя царя тщеславным, инфантильным, фанатичным или безумным. Подобный язык не только снижает академическую точность, но и создает иллюзию, будто внутренние мотивы человека XIV века до нашей эры доступны непосредственному наблюдению. Из политической неудачи реформы еще не следует психическая несостоятельность реформатора, а из нетерпимости к прежнему культу — отсутствие всякой глубокой религиозной убежденности. Сам Бадж признает искренность Эхнатона, но эта оговорка тонет в риторике осуждения.

Не менее заметна зависимость автора от христианских критериев оценки. Сопоставление с Ветхим Заветом и Евангелием оправданно, когда речь идет о необоснованных заявлениях, будто атонизм превосходил библейскую религию. Однако Бадж идет дальше и фактически измеряет ценность египетского гимна наличием учения о грехе, нравственной чистоте, воскресении и загробной жизни. В результате космологическая религия подвергается критике за то, что не является религией искупления. Более справедливый подход различал бы типы религиозного опыта, не уравнивая их догматически. Атонистские тексты действительно не дают основания говорить о библейском монотеизме, но содержат собственную теологию творения, провидения, универсальности жизни и сокрытого присутствия божества.

Сомнения вызывает и широта понятия «монотеизм». Бадж видит проблему, но не всегда последовательно различает исповедание одного Бога, исключительное поклонение одному богу, признание главного божества над другими, отождествление множества богов с единым источником и риторическое возвеличивание местного покровителя. Формула «единственный без второго» сама по себе не решает вопроса. Она может выражать строгий онтологический монотеизм, культовую исключительность, превосходство или поэтическую гиперболу. Египетский синкретизм, при котором Амон становится Амоном-Ра и включает свойства множества божеств, скорее свидетельствует о стремлении к единству божественного мира, чем о полном отрицании множественности. Книга была бы богословски точнее, если бы выстроила ясную типологию этих явлений.

Ряд исторических реконструкций также имеет гипотетический и сегодня очевидно устаревший характер. Особенно это касается генеалогии Тутанхамона, некоторых идентификаций мумий, хронологии, роли митаннийского влияния и предположений о личных религиозных симпатиях цариц. Однако устарелость отдельных выводов не лишает книгу ценности как памятника истории египтологии. Напротив, она позволяет увидеть, как ученый начала XX века работал с еще неполным корпусом источников. Читателю лишь необходимо постоянно отличать перевод древнего документа от авторской реконструкции, а установленный факт — от выражений «возможно», «вероятно» и «легко поверить», которые у Баджа иногда слишком быстро превращаются в основу дальнейшей аргументации.

Отдельной критики требует язык, отражающий колониальные и этнографические стереотипы своей эпохи. Обобщения о «Востоке», «среднем египтянине» или неспособности «истинных африканцев» понимать абстракции сегодня неприемлемы и научно непродуктивны. Массовое неприятие реформы нельзя объяснить врожденной неспособностью народа к философскому мышлению. Гораздо убедительнее указать на разрушение привычных ритуалов, устранение местных богов, сосредоточение доступа к Атону в царской семье, неопределенность погребальных надежд и экономический ущерб храмовым сообществам. Иными словами, сама книга содержит достаточно материала для более сильного объяснения падения атонизма, чем то, которое иногда предлагает ее автор.

Наибольшую пользу труд принесет читателю, готовому воспринимать его одновременно как исследование древнеегипетской религии и как документ истории науки. Студенты богословия найдут здесь богатый материал для различения общего откровения, естественной теологии, космологической религиозности и библейского учения о Боге. Библеистам книга будет полезна как предостережение против поспешного отождествления египетских формул единственности с ветхозаветным монотеизмом и против стремления связать Тутанхамона с Исходом без достаточных оснований. Историки церкви и религии смогут использовать ее как яркий пример взаимодействия догматики, политической власти, храмовой экономики, литургии и художественной культуры. Пастыри и образованные миряне получат возможность увидеть, что религиозная реформа не удерживается одной интеллектуальной возвышенностью: ей необходимо отвечать на вопросы вины, смерти, памяти, общины и надежды. Специалистам труд важен прежде всего как собрание переводов, изображений и ранних интерпретаций, которые следует проверять по более поздней научной литературе.

В конечном счете «Египет времен Тутанхамона» значительно глубже, чем обещает его русское название. Это книга не о золоте гробницы, а о пределах религиозной революции; не столько о загадочной смерти молодого царя, сколько о возвращении разрушенного священного порядка; не просто об Амоне и Атоне, а о трудности выразить единство божественного в культуре, где единственный бог одного гимна может сосуществовать с множеством богов другого храма. Бадж убедительно показывает, что атонизм нельзя считать внезапным рождением монотеизма и что традиционная египетская теология уже обладала языком самосущности, единственности и универсального творчества. Он также справедливо раскрывает политическую исключительность проекта Эхнатона и религиозную функцию реставрации Тутанхамона. Его собственные оценки требуют критической дистанции из-за конфессиональной предвзятости, резкости, спекулятивных реконструкций и устаревшей терминологии, однако именно напряжение между богатством источников и спорностью выводов делает книгу особенно плодотворной для богословского клуба. Она побуждает не только узнавать факты о Древнем Египте, но и размышлять о природе монотеизма, об отношении откровения и традиции, о связи религии с властью и о том, почему культ жизнетворного солнца, обладавший несомненной поэтической красотой, не смог заменить народу его богов, его погребальную надежду и его многовековую память.