Бадж - Египетская «Книга мертвых»

Предлагаемое читателю издание «Египетской Книги мертвых» требует с самого начала важного герменевтического уточнения: перед нами не книга в современном смысле слова, созданная одним автором и последовательно развивающая определенную систему взглядов, и даже не единый древнеегипетский текст, обладавший неизменным каноническим составом. Это русское издание одного из наиболее знаменитых памятников древнеегипетской заупокойной письменности — папируса царского писца Ани, — подготовленное на основе публикации британского египтолога Эрнеста Альфреда Уоллиса Баджа и дополненное современным научным предисловием, комментариями, словарем имен и понятий, библиографией и многочисленными иллюстрациями. Поэтому всякий богословский и литературно-критический анализ этого труда должен различать по меньшей мере три смысловых уровня: религиозное содержание самого древнего памятника, научную интерпретацию Баджа, принадлежащую раннему этапу развития египтологии, и редакционную работу современного русского издания. Такое различение особенно важно потому, что издательское название «Книга мертвых», давно ставшее частью массовой культуры, способно создать ложное представление о мрачном трактате, посвященном культу смерти. На самом деле подлинное древнеегипетское название текста означает Изречения выхода в свет дня, а его основная тема заключается не в смерти как окончательном исчезновении, а в преодолении смерти посредством восстановления, оправдания и преображения человеческой личности. Научный редактор Виктор Солкин точно формулирует этот замысел, называя памятник «текстом не о смерти, а о сражении с нею и о победе над ней». Именно эта мысль позволяет увидеть внутреннее единство чрезвычайно разнообразного материала, состоящего из гимнов, молитв, заклинаний, ритуальных предписаний, исповеданий, диалогов с божественными привратниками и описаний посмертных превращений.

Исторически «Книга мертвых» является итогом многовекового развития египетских представлений о посмертной судьбе человека. Ее древнейшим предшественником были Тексты пирамид, записывавшиеся в царских погребениях Древнего царства и первоначально связывавшие возможность небесного бессмертия прежде всего с личностью фараона. Позднее Тексты саркофагов распространили соответствующие ритуалы и надежды на более широкий круг египетской знати, а с начала Нового царства формируется корпус Изречений выхода в день, отдельные главы которого могли избираться и комбинироваться в зависимости от положения, материальных возможностей и религиозных предпочтений заказчика. Папирус Ани, созданный для высокопоставленного царского писца и его супруги Туту, певицы Амона, представляет один из наиболее роскошных и художественно совершенных образцов этой традиции. Его нельзя считать полной или нормативной редакцией «Книги мертвых»: в нем имеются повторения, пропуски, писцовые ошибки, необычные варианты известных изречений и уникальные композиционные решения. Однако именно эта непоследовательность делает папирус особенно ценным историческим свидетельством. Он позволяет увидеть не отвлеченную систему египетской религии, реконструированную позднейшими исследователями, а конкретный погребальный свиток, подготовленный для конкретного человека, соединивший общеегипетское предание с локальными культами, личной титулатурой владельца, профессиональной работой писцов и художественным мастерством иллюстраторов.

Главная проблема, которую стремится разрешить древний текст, может быть определена как угроза распада человеческой личности перед лицом смерти. Смерть в представлении авторов изречений означает не только прекращение физической жизни. Она несет опасность лишиться имени, памяти, сердца, дыхания, речи, тени, души Ба, жизненной силы Ка, телесной целостности, способности двигаться, принимать пищу, узнавать богов и быть узнанным ими. Умерший рискует быть обезглавленным, сожженным, утопленным, расчлененным, плененным, лишенным доступа к воде и воздуху, отвергнутым у ворот иного мира или уничтоженным после неблагоприятного решения загробного суда. Поэтому спасение мыслится как последовательное собирание человеческого существа, восстановление всех его функций и включение в неразрушимый космический порядок. Метод древних составителей не является логико-дискурсивной аргументацией, привычной для философского или христианского богословия. Текст не столько доказывает, сколько совершает. Произнесенное слово рассматривается как действенная сила, способная открыть дверь, вернуть сердце, соединить душу с телом, нейтрализовать врага и преобразить покойного. Знание имени означает власть над носителем имени, изображение делает невидимую реальность ритуально присутствующей, а отождествление умершего с божеством сообщает ему качества этого божества. Слово, образ, предмет, жест и ритуал образуют здесь единую сакральную технологию преодоления смерти.

Современное научное предисловие удачно вводит читателя в эту сложную систему и предохраняет от наиболее распространенных ошибок. В нем объясняется происхождение условного названия памятника, его связь с Текстами пирамид и Текстами саркофагов, отсутствие единой последовательности глав, значение виньеток и основные этапы посмертного пути. Особую ценность представляет честное изложение истории приобретения папируса Британским музеем. Биография Баджа предстает не только как история выдающегося востоковеда, но и как характерный эпизод колониальной археологии XIX века. Папирус был вывезен из Египта посредством обхода местных властей, тайного проникновения в опечатанное помещение и пересылки свитка как собственности британского правительства. Редактор не пытается оправдать эти действия научными заслугами исследователя, хотя справедливо признает огромную роль Баджа в сохранении, факсимильном воспроизведении и публикации памятника. Тем самым издание помогает читателю увидеть двойственность европейской египтологии: ее филологические и музейные достижения были нередко неотделимы от имперского присвоения культурного наследия. Введение самого Баджа имеет иной характер. Оно подробно описывает материальное устройство папируса, его секции, состояние, палеографические особенности, титулы Ани и Туту, различия в работе писцов и художников, а также последовательность представленных глав. Сильной стороной Баджа оказывается внимание к рукописи как физическому и художественному объекту; слабой — принадлежность его терминологии и многих атрибуций ранней стадии египтологической науки.

Собственно текст папируса открывается солнечным гимном, сопровождаемым изображением Ани и Туту перед жертвенным столом. Уже эта первая таблица задает один из двух главных богословских центров всего произведения — солнечную теологию Ра. Восход солнца воспринимается не как механическое природное явление, а как ежедневное возобновление творения, победа света над хаосом и подтверждение устойчивости миропорядка. Ани стремится присоединиться к этому движению и стать живой душой, способной видеть Хора обоих горизонтов. Слова «Ты восходишь, ты сияешь, озаряя светом свою матерь Нут» выражают характерное для египетской религиозности соединение космологии и литургии: восход одновременно совершается на небе, воспроизводит первоначальное рождение мира и становится основанием посмертной надежды человека. Вторая таблица переносит внимание к Осирису, владыке вечности, первородному сыну Нут и царю иного мира. Солнечный и осирический мотивы не противостоят друг другу, а взаимно дополняются. Ра обеспечивает циклическое обновление жизни, тогда как Осирис воплощает возможность пройти через смерть, сохранить личность и обрести оправданное существование в потустороннем мире. Посмертная участь Ани строится на его присоединении одновременно к солнечному пути Ра и к страданию, смерти и восстановлению Осириса.

Третья и четвертая таблицы содержат знаменитую сцену психостасии — взвешивания сердца. Сердце Ани кладется на одну чашу весов, а перо богини Маат, означающее истину, справедливость и правильный порядок, — на другую. Анубис следит за равновесием весов, Тот записывает результат, Пожирательница ожидает осуждения грешника, а собрание богов подтверждает приговор. Эта сцена опровергает упрощенное представление, будто египетская религия сводила спасение к механическому исполнению магических формул. Нравственная оценка земной жизни занимает в ней принципиальное место. Однако сердце является не только органом чувств или символом совести; оно выступает носителем памяти и самостоятельным свидетелем, который способен говорить против своего владельца. Поэтому Ани обращается к нему как к почти независимой части собственной личности: «Сердце мое — матерь моя, сердце мое — матерь моя… Да не станешь ты свидетельствовать против меня в день суда». В этой просьбе обнаруживается напряжение, пронизывающее весь памятник. Умерший должен быть действительно правогласным, то есть признанным истинным и оправданным, но одновременно стремится ритуально обеспечить благоприятное свидетельство сердца. Четвертая таблица завершает судебную сцену представлением оправданного Ани Осирису. Хор берет его за руку и вводит в присутствие владыки вечности, благодаря чему решение суда становится не отвлеченным оправданием, а принятием в божественное сообщество.

Таблицы V и VI возвращаются к моменту погребения. Развернутая процессия показывает мумию, родственников, плакальщиков, жрецов, слуг, погребальную утварь и обрядовые действия. Смерть представлена как событие, затрагивающее одновременно семью, храм, общество и космос. Глава I сопровождает переход из мира живых в некрополь и утверждает право умершего входить и выходить из Херет-нечера, не теряя способности действовать. Следующее изречение связано с возвращением уст, а значит — речи, дыхания и способности принимать пищу. В египетской антропологии речь является не второстепенным качеством, но одним из признаков полноценного бытия. Человек существует как субъект постольку, поскольку может произносить собственное имя, обращаться к богам, отвечать привратникам и использовать слова силы. Обряд отверзания уст восстанавливает орган общения и одновременно приобщает покойного к творческой силе божественного слова. В библейской перспективе здесь можно увидеть отдаленное типологическое сходство с пониманием слова как носителя жизни, однако сущностное различие остается принципиальным: в египетском ритуале правильно произнесенная формула предоставляет посвященному определенную власть над сакральной реальностью, тогда как в библейском откровении действенность принадлежит прежде всего свободному слову личного Бога, а человек принимает его в послушании.

Таблицы VII–X содержат одну из древнейших и наиболее сложных частей памятника — главу XVII. Ее композиция объединяет изображения игры в сенет, душ Ба, львов Вчера и Завтра, птицы Бенну, мумии, погребального ложа и различных космогонических символов. Текст построен как цепь самоотождествлений и последующих толкований. Ани называет себя Атумом, Ра, первоначальным существом, возникшим из Нуна, и участником первой победы над хаосом. Особенно выразительна формула «Я — это Вчера, и мне известно Завтра», где Вчера истолковывается через Осириса, а Завтра — через Ра и торжество Хора. Время перестает быть простой последовательностью уходящих мгновений. Прошлое и будущее соединяются в цикле смерти и восстановления: Осирис олицетворяет уже совершившуюся смерть, Ра — грядущее возобновление света, а Ани желает войти в их общий ритм. Эти изречения не уничтожают личность умершего, но и не сохраняют ее в современном индивидуалистическом понимании. Ани остается Ани, однако его устойчивость достигается посредством отождествления с архетипическими божественными событиями. Он может победить смерть, потому что становится участником тех сил и мифов, которые уже победили ее в космическом измерении.

Таблицы XI–XIV описывают прохождение через врата и пилоны владений Осириса. Каждая дверь имеет хранителя, стража и глашатая; каждый из них обладает именем и характерной функцией. Доступ предоставляется тому, кто знает устройство иного мира, способен назвать его обитателей и подтвердить свою ритуальную чистоту. Ани заявляет перед первой Арит: «Я — всемогущий, создавший свой собственный свет». Подобная формула не выражает философского учения о врожденной божественности всякого человека. Она является перформативным отождествлением, благодаря которому покойный присваивает себе свойства божества и тем самым доказывает право на прохождение. Знание здесь имеет сотериологическое значение. Незнание имени означает отчужденность и бессилие; знание имени свидетельствует о принадлежности к сакральному порядку. Последующие части главы XVIII представляют Ани различным группам богов, связанным с отдельными местностями и культовыми центрами. В результате иной мир предстает не однородным пространством, а сложной сакральной географией, в которой общеегипетские мифы соединены с локальными преданиями. Повторение одной главы в двух различных редакциях и наличие пропусков особенно ясно показывают, что папирус не был богословским трактатом с тщательно выстроенной системой. Его единство является ритуальным и символическим, а не логико-композиционным.

Таблицы XV–XVIII образуют своеобразную анатомию посмертного восстановления. Одна группа изречений возвращает умершему уста и память имени, другая сохраняет сердце, третья препятствует отделению Ба, четвертая предоставляет воду и воздух. Затем следуют молитвы против разложения, повторной смерти, обезглавливания, плена души, закрытия гробницы и потери способности ходить. Эта последовательность чрезвычайно важна для понимания древнеегипетской антропологии. Человек не сводится ни к телу, ни к единой нематериальной душе. Он представляет сложное единство взаимосвязанных элементов, каждый из которых после смерти может подвергнуться опасности и нуждается в защите. Сохранение мумии поэтому не является примитивной попыткой отрицать очевидность тления, а составляет материальную сторону более широкой программы восстановления личности. Сердце должно остаться на месте, Ба — иметь возможность выходить и возвращаться, имя — не быть забытым, тень — следовать за умершим, тело — сохранять целостность, а Ах — стать действенным и просветленным духом. Противоположностью спасения оказывается «вторая смерть», понимаемая как окончательное уничтожение способности быть субъектом, участвовать в жизни богов и получать жертвенные дары.

В завершении этого раздела тексты позволяют Ани снова двигаться по земле, выходить из гробницы, видеть оставленный дом и противостоять врагам. Подобные желания показывают, что египетское бессмертие не означает радикального отказа от земного мира. Умерший стремится сохранить связь с домом, родом, имуществом, пищей и привычными формами деятельности. Иной мир является преображенным продолжением порядка Египта, а не его полным отрицанием. Здесь располагаются поля, каналы, города, суды, храмы и служители; там сохраняются социальные различия, совершаются приношения и продолжается труд. Надежда на вечность потому выражается через устойчивость знакомого космоса. Именно это отличает египетское представление как от платонического освобождения души от материального мира, так и от библейской эсхатологии, в которой воскресение предполагает не простое бесконечное продление существующего порядка, а суд Божий, преображение творения и окончательное устранение греха и смерти.

Таблицы XIX–XXIV вновь сосредоточиваются на солнечном богословии. Гимны прославляют Ра на восходе и закате, описывают его движение в ладьях дня и ночи, победу над Апопом и участие богов в сохранении миропорядка. Ани желает быть принятым в солнечную ладью, дышать воздухом Ра, видеть его лик и участвовать в его торжестве над силами хаоса. Повторяющиеся литании не развивают последовательного учения, но создают ритмическое впечатление непрерывного богослужения. Затем следуют изречения, связанные с определенными днями месяца, входом к божественным главам Осириса и повторным представлением перед различными богами. Космическое время здесь не линейно, а циклично и литургично. Каждый восход воспроизводит первоначальное творение, каждый закат напоминает нисхождение в Дуат, каждое новолуние и полнолуние актуализируют определенные мифологические события. Спасение Ани зависит от его включения в этот ритм. Он не ожидает единственного будущего воскресения в конце истории, но стремится бесконечно возобновляться вместе с солнцем и Осирисом.

Таблицы XXV–XXVIII содержат серию изречений о превращениях. Ани становится ласточкой, золотым и божественным соколом, змеем, крокодилом, Птахом, душой Атума, птицей Бенну, цаплей, водяной лилией и богом, посылающим свет во тьму. На первый взгляд эта часть может показаться хаотическим собранием фантастических образов. Однако превращения обладают ясной внутренней логикой. Каждая форма предоставляет определенную способность: птица обеспечивает свободное движение между небом и землей, сокол приобщает к царственности Хора, крокодил сообщает силу и неуязвимость, Птах связывает умершего с творческой властью, Бенну — с самовозрождением, водяная лилия — с ежедневным рождением солнца из первобытных вод. Личность Ани становится подвижной и многообразной, не утрачивая памяти о себе. Он не растворяется в безличной субстанции, а расширяет способ существования, принимая формы, необходимые для преодоления различных областей иного мира. Вместе с тем здесь особенно заметно отличие египетского понимания обожения от христианского учения о причастии Богу. В папирусе умерший неоднократно утверждает буквальное тождество с божествами и присваивает их имена и функции; христианское же обожение предполагает участие в благодатной жизни Бога при сохранении непреодолимого различия между Творцом и творением.

Кульминацией свитка становятся таблицы XXIX–XXXII, посвященные угрозе второй смерти и суду в Зале Двух Истин. Глава CLXXV содержит мрачное описание области, где нет воды и воздуха, где царит тьма и человек блуждает беспомощно. На этом фоне вечная жизнь понимается как избавление от окончательной изоляции и бессилия. Затем Ани входит в зал суда и обращается к Осирису и сорока двум божественным судьям. Его так называемая Отрицательная исповедь включает нравственные, культовые, социальные и хозяйственные утверждения: «Я не лгал людям и не причинял вреда животным… Я никого не заставлял рыдать. Я не убивал и не призывал к убийству ради своих интересов». Далее упоминаются кража храмовых даров, прелюбодеяние, нечестные весы, лишение младенца молока, нарушение водного хозяйства, причинение вреда скоту и препятствование религиозным процессиям. Перед нами один из наиболее значительных нравственных документов древнего мира. Он показывает, что Маат распространялась не только на храмовый ритуал, но и на речь, торговлю, семейную жизнь, отношение к слабым, животным и природным ресурсам.

В то же время Отрицательная исповедь не должна без оговорок отождествляться с библейским Декалогом или христианским исповеданием грехов. Во-первых, она произносится как заявление о невиновности, а не как покаянное признание вины. Умерший не просит прощения, но утверждает соответствие своей жизни требованиям Маат. Во-вторых, нравственные нормы тесно переплетены с ритуальными табу и локальными культовыми обязанностями. В-третьих, успешное прохождение суда зависит не только от поведения, но и от знания имен судей, дверей, порога, засова и частей зала. Даже предметы входа требуют, чтобы Ани правильно назвал их. Таким образом, моральная праведность и эзотерическая осведомленность образуют единое условие спасения. Эта двойственность не позволяет считать текст ни чисто магическим, ни чисто этическим. Он отражает цивилизацию, в которой правильное поведение, социальный порядок, культ, космос и ритуальное знание воспринимались как различные стороны одной Маат.

Таблица XXXII продолжает судебную тему посредством отождествления отдельных частей тела Ани с богами. Его лицо становится лицом Ра, глаза — глазами Хатхор, уши — ушами Упуаута, губы — губами Анубиса, шея — шеей Исиды, а другие органы соотносятся с иными божествами. Смысл этого перечисления заключается не в поэтическом украшении, а в сакральном обеспечении неуничтожимости тела. Если каждая часть принадлежит определенному богу, никакой демон не имеет права повредить ее. В таблицах XXXIII–XXXIV ту же функцию исполняют амулеты и ритуальные предметы: столб джед сообщает устойчивость Осириса, узел Исиды защищает посредством ее крови и чар, сердоликовое сердце сохраняет жизненный центр, подголовник позволяет поднять голову, а погребальная камера становится охраняемым пространством восстановления. Здесь особенно заметна материальность египетской религии. Слово должно быть написано на определенном веществе, амулет изготовлен из предписанного материала, изображение помещено в нужном месте, а тело окружено конкретными предметами. Материальный объект не просто напоминает о духовной истине, но считается носителем и проводником действенной силы.

В этих же таблицах описана погребальная камера Ани, окруженная защитными богинями и пламенем. Исида обещает дать ему воздух, наполнить легкие и уподобить богу; Нефтида подтверждает победу над врагами. Здесь появляется ушебти — фигурка, призванная исполнять за умершего необходимые работы. Затем изображаются желанные поля Иалу, где Ани получает землю, пшеницу, ячмень, воду и возможность пребывать в обществе богов. Этот образ посмертного блаженства сохраняет земледельческую основу египетской культуры. Рай понимается как плодородная, упорядоченная и защищенная земля, где Нил никогда не подводит, урожай не уничтожается, а труд может быть переложен на магического заместителя. Подобное представление раскрывает не только религиозную надежду, но и социальную структуру египетского общества. Даже вечность мыслится в категориях собственности, служения, статуса и обеспечения. Папирус принадлежал высокопоставленному человеку, и его посмертный мир несет явные черты привилегированной жизни египетской элиты.

Таблицы XXXV–XXXVII завершают памятник образами семи коров, небесного быка, четырех погонщиков, гимнами Осирису и Хатхор и сценой явления богини из погребального холма. Семь коров обеспечивают пищу и устойчивое снабжение, Осирис утверждает вечность оправданного существования, а Хатхор встречает умершего в западной области. Финал не представляет собой драматической развязки в литературном смысле. Папирус заканчивается культовым успокоением. Все основные угрозы устранены: тело сохранено, сердце оправдано, Ба свободно, имя произнесено, врата открыты, пища обеспечена, враги побеждены, Ани принят богами и включен в космический круговорот. Такая композиция соответствует самой природе текста. Это не рассказ о приключениях души, хотя в нем присутствуют элементы путешествия, а ритуальный архив средств, необходимых для достижения полноты посмертного бытия.

Одной из важнейших богословских тем произведения является понимание человеческой личности. Человек здесь удивительно сложен. Его телесность не противопоставлена духовности, а память, имя, сердце, изображение, тень и социальные отношения обладают онтологическим значением. Смерть опасна именно потому, что разрывает эти связи. Спасение, напротив, есть восстановление общения между всеми элементами личности и ее окружения. В этом отношении папирус Ани представляет серьезный вызов современному упрощенному дуализму, в котором человек мыслится как нематериальная душа, временно заключенная в несущественное тело. Египетский текст настаивает на ценности тела, памяти, имени, пищи, места и общины. Даже после смерти Ани остается мужем Туту, царским писцом, владельцем определенного имени и участником конкретной религиозной традиции. Однако целостность личности достигается не посредством творческого акта единого Бога и не посредством воскресения, а через мумификацию, магическое слово, ритуальное знание и мифологическое отождествление с божествами.

Столь же существенна взаимосвязь религии и этики. Маат нельзя перевести одним русским словом. Она означает истину, справедливость, правильность, устойчивость и установленный порядок мира. Жить по Маат — значит не только избегать преступлений, но и поддерживать гармонию между богами, людьми, природой, храмом и государством. Грех в папирусе Ани предстает прежде всего как действие, нарушающее этот порядок: ложь, насилие, кража, злоупотребление властью, повреждение ирригационной системы, нечестная торговля, пренебрежение храмом. В этом отношении книга свидетельствует о высокой нравственной рефлексии египетской культуры. Однако представление о грехе остается преимущественно космологическим и социальным, а не личностно-заветным. Нарушение Маат угрожает устойчивости мира, но текст почти не говорит о внутреннем отчуждении человека от святого Бога, о необходимости примирения или о преобразовании воли. Сердце должно оказаться достаточно легким и не свидетельствовать против владельца; радикальная испорченность самого сердца как источник греха здесь не становится предметом анализа.

С литературной точки зрения труд производит сильное впечатление именно своей неоднородностью. Гимнические фрагменты обладают торжественным ритмом и богатой космической образностью, заклинания насыщены повторами и параллелизмами, диалоги с дверями и привратниками напоминают сакральную драму, а отрицательные исповедания приобретают почти юридическую строгость. Повторение имен и формул, которое современному читателю иногда кажется избыточным, выполняет ритуальную функцию: оно закрепляет идентичность, создает ощущение устойчивости и не оставляет опасному хаосу пространства для неопределенности. Особенно значимы виньетки. В папирусе изображение не иллюстрирует уже завершенный словесный смысл, а участвует в его создании. Весы, сердце, перо Маат, солнечная ладья, дверь, птица Ба, мумия, амулет и поле Иалу делают невидимую реальность зримой и тем самым ритуально доступной. Русское издание заслуживает высокой оценки за то, что сохраняет тесную связь между текстом и изображениями и сопровождает таблицы подробными описаниями.

Наибольшую пользу книга принесет студентам богословия, религиоведения, истории и культурологии, изучающим древние представления о смерти, суде и бессмертии. Для библеистов она представляет важный сравнительный материал, помогающий лучше понять религиозную среду древнего Ближнего Востока и одновременно яснее увидеть своеобразие библейского откровения. Сопоставление не должно строиться на поиске поверхностных совпадений между отдельными образами, однако темы суда, взвешивания сердца, книги деяний, праведности, сохранения имени, победы над смертью и посмертного блаженства открывают широкое поле для осторожного сравнительного исследования. Историкам церкви и систематическим богословам труд полезен как пример развитой небиблейской сотериологии, в которой спасение достигается посредством соединения нравственности, ритуала, сакрального знания и социальной принадлежности. Пастыри и проповедники могут обращаться к нему для понимания универсальности человеческого страха перед смертью и жажды оправдания, но должны избегать превращения древнеегипетских формул в эффектные иллюстрации, оторванные от их политеистического и магического контекста. Для широкого читателя издание может стать глубоким введением в египетскую культуру, если он готов к медленному чтению и постоянному обращению к словарю и комментариям.

Среди сильных сторон книги прежде всего следует отметить полноту представления папируса Ани как текстово-визуального памятника. Издатели не ограничились популярным пересказом знаменитой сцены суда, но включили гимны, ритуальные рубрики, варианты текстов, дополнения из других папирусов, описания виньеток и научные пояснения. Словарь основных имен и понятий существенно облегчает понимание материала, а современное предисловие корректирует романтизированные представления о «тайной книге египетских жрецов». Важным достоинством является и демонстрация реального состояния источника с его повторами, пропусками и ошибками. Читатель видит, что древняя религиозная традиция существовала не в виде безупречного отвлеченного канона, а в живой рукописной передаче. Наконец, книга обладает значительной богословской ценностью как свидетельство человеческого стремления к жизни, справедливости и преодолению тления. Она показывает, насколько серьезно древний египтянин воспринимал ответственность за земные поступки и насколько целостно связывал надежду на бессмертие с телом, памятью, именем и общиной.

Конструктивная критика должна прежде всего учитывать научную историю издания. Работа Баджа была выдающимся достижением своего времени, но его переводы, датировки, толкования имен и представления о развитии египетской религии принадлежат раннему этапу египтологии. Современная редакция заменяет или сокращает часть устаревших замечаний, однако сохраняет основную структуру публикации Баджа. В результате книга не является новой критической публикацией папируса непосредственно с древнеегипетского оригинала. Для академической работы читателю потребуется сопоставление с более поздними филологическими изданиями. Кроме того, многочисленные приложения из других рукописей, хотя и обозначены редакционно, могут размывать границу между собственно папирусом Ани и общим корпусом «Книги мертвых». Было бы полезно еще яснее различать древний текст конкретного свитка, реконструкции Баджа, параллели из других памятников и современные комментарии. Отсутствие единого развернутого очерка богословской системы также оставляет неподготовленного читателя перед множеством имен и формул, внутреннюю связь которых он должен восстанавливать самостоятельно.

С христианской богословской точки зрения наиболее серьезный вопрос вызывает сама модель спасения. В папирусе Ани человек стремится обеспечить благоприятную посмертную участь посредством знания, амулетов, изображений, ритуальной чистоты, правильно произнесенных слов и самоотождествления с богами. Суд признается реальным, но умерший не ожидает милости суверенного Судии и не исповедует нужду в искуплении. Он заявляет собственную невиновность и одновременно использует сакральные средства, чтобы сердце не свидетельствовало против него. Такая система обнаруживает глубокую человеческую потребность в оправдании, но не разрешает противоречия между истиной суда и стремлением ритуально повлиять на его исход. В библейской перспективе спасение не может быть результатом овладения тайными именами или магической техникой. Оно является даром Бога, который судит человека по истине, Сам совершает искупление и воскрешает мертвых. Воскресение Христа принципиально отличается от циклического возобновления Осириса и Ра: это уникальное историческое событие, открывающее новое творение, а не вечное повторение природно-космического ритма.

Однако богословская критика не должна превращаться в снисходительное отрицание египетского памятника как набора суеверий. Его нравственная серьезность, антропологическая глубина и напряженное сопротивление смерти заслуживают уважительного изучения. Папирус Ани свидетельствует, что человечество задолго до формирования философских систем размышляло о совести, суде, ответственности, целостности личности и надежде на неразрушимую жизнь. Он показывает одновременно высоту и пределы религиозного поиска: человек способен увидеть необходимость истины и праведности, но стремится гарантировать бессмертие собственными средствами; способен воспринимать смерть как врага, но не знает окончательной победы над ней; способен надеяться на оправдание, но не обладает уверенностью в благодати. Поэтому «Египетская Книга мертвых» представляет особую ценность для богословского клуба. Ее следует читать не как эзотерическое руководство и не как древнеегипетский аналог Библии, а как грандиозный документ религиозного самосознания цивилизации, которая создала одну из наиболее разработанных дохристианских картин посмертного существования. Издание папируса Ани позволяет услышать голос человека, стоящего перед смертью и всеми силами слова, искусства, ритуала, нравственности и мифа утверждающего, что личность не должна исчезнуть. Именно в этом мужественном, хотя и богословски недостаточном протесте против небытия заключается непреходящая сила памятника и причина, по которой он остается важным собеседником для историка религии, литературного критика и христианского богослова.