Бадж - Мумия

Книга Эрнеста Альфреда Уоллиса Баджа «Мумия. Материалы археологических исследований египетских гробниц» принадлежит к числу тех произведений ранней научной египтологии, которые необходимо читать одновременно в двух перспективах: как обширное исследование древнеегипетской погребальной культуры и как выразительный документ определенного этапа развития европейского знания о Египте. Первоначальное издание труда появилось в 1890-е годы, когда египтология уже обладала основными средствами чтения иероглифических текстов, располагала значительными музейными коллекциями и могла выстраивать последовательную историю египетской цивилизации, но еще сохраняла многие черты викторианской исторической науки: склонность к широким этническим гипотезам, эволюционистским схемам, эстетическим суждениям о расцвете и упадке, а также недостаточную строгость в разграничении религии, мифологии и магии. Сам Бадж был не только кабинетным исследователем, но и хранителем египетских и ассирийских древностей Британского музея, вследствие чего его книга выросла из непосредственного соприкосновения с саркофагами, папирусами, статуэтками, амулетами, погребальными сосудами и человеческими останками. Первоначальной основой ряда ее глав послужило введение к каталогу египетской коллекции музея Фицуильяма в Кембридже. Поэтому перед нами не столько отвлеченный трактат о загробных верованиях, сколько реконструкция религиозного мира, предпринятая через систематическое истолкование вещей. Уже издатели русского перевода справедливо отмечают одновременно энциклопедическую ценность Баджа и устарелость ряда его транскрипций, хронологических построений и филологических решений, поскольку автор нередко оставался в стороне от достижений так называемой берлинской школы египтологии. Современный читатель, следовательно, должен видеть в книге не последнюю стадию научного знания, а классический памятник истории дисциплины, по-прежнему впечатляющий широтой собранного материала.

Главная проблема, которую решает Бадж, формулируется предельно ясно: почему древние египтяне прилагали столь огромные материальные, художественные, хозяйственные и интеллектуальные усилия к сохранению тела умершего и устройству его гробницы? Ответ автора состоит в том, что почти все рассматриваемые им предметы образуют единую систему обеспечения посмертного существования. Мумия, саркофаг, амулет, папирус, ушебти, канопа, стела, изображение божества и сама архитектура гробницы являются различными элементами одного религиозного целого. Бадж определяет его через веру в «телесное воскрешение», предполагая, что тело сохранялось ради того, чтобы «душа по возвращении могла войти в свое тело». Такая формула обладает большой объяснительной силой, поскольку связывает разрозненные археологические объекты с фундаментальным представлением о победе над смертью. В то же время именно здесь обнаруживается одна из главных герменевтических трудностей книги. Термины «душа», «дух», «воскресение» и «вечная жизнь» употребляются Баджем в привычном для христианской Европы смысле и не всегда передают сложность египетской антропологии, различавшей тело, сердце, имя, тень, жизненную силу ка, подвижный образ личности ба и преображенное состояние ах. Автор стремится свести эту множественность к единой доктрине сохранения личности, что делает изложение понятным, но порой чрезмерно упрощает древнеегипетскую религиозность. Его метод соединяет археологическую типологию, перевод надписей, свидетельства греческих писателей, сопоставление музейных предметов и реконструкцию ритуалов. В результате книга движется не от абстрактной догматики к ее материальным проявлениям, а, напротив, от вещей к верованию, от музейного экспоната к космологии и от погребальной техники к надежде на преодоление смерти.

Первая глава выполняет функцию пространного исторического введения и проводит читателя через основные периоды египетской истории — от предполагаемого возникновения раннего государства до греко-римского и христианского времени. Бадж стремится показать, что погребальная религия не была неподвижным комплексом верований, но развивалась вместе с государством, царской властью, храмовым культом и изменениями в социальной структуре. Особенно важной для дальнейшего повествования становится связь между политической централизацией и формированием монументальной погребальной культуры. В эпоху Древнего царства бессмертие прежде всего сосредоточивается вокруг сакральной личности фараона, тогда как в последующие века соответствующие тексты, образы и ритуалы постепенно становятся доступными более широким слоям обеспеченного общества. Однако исторический обзор Баджа несет на себе заметные следы науки своего времени. Его рассуждения о расовом происхождении египтян, об их предполагаемом азиатском источнике и о физических «типах» сегодня должны оцениваться как устаревшие и методологически ненадежные. Не менее осторожно следует относиться к предлагаемым им датировкам и последовательности отдельных династий. Тем не менее эта глава важна для понимания всей книги: автор убежден, что любой предмет из гробницы необходимо датировать и помещать в историческое развитие, поскольку форма саркофага, стиль стелы, вид амулета или характер надписи менялись вместе с богословским воображением эпохи. Благодаря этому погребальная культура предстает не механическим повторением неизменного обычая, а историей многовекового переосмысления смерти.

Вторая глава, посвященная Розеттскому камню и Канопскому декрету, на первый взгляд отклоняется от основной темы мумии, однако фактически закладывает эпистемологическое основание всего последующего исследования. Прежде чем истолковывать египетскую религию, необходимо объяснить, каким образом европейская наука получила возможность читать ее тексты. Бадж подробно разбирает трехъязычные надписи, историю их обнаружения и деятельность ученых, участвовавших в дешифровке египетского письма. Особое место занимает его стремление восстановить заслуги Йохана Акерблада и Томаса Юнга, которые, по мнению автора, были несправедливо заслонены славой Жана-Франсуа Шампольона. Эта историографическая полемика показывает лучшую сторону Баджа: его интересует не только конечный результат, но и реальная сложность научного открытия. Одновременно он знакомит читателя с древними свидетельствами о природе иероглифики и с постепенным распознанием фонетического значения знаков. Для богословского осмысления книги эта глава принципиальна, потому что она напоминает: древнеегипетская религия доступна нам не в непосредственной очевидности, а через труд перевода. Любое утверждение о загробной жизни египтян зависит от правильности чтения имен, формул и ритуальных текстов. Вместе с тем собственная транскрипционная система Баджа позднее была существенно пересмотрена, поэтому русское издание вынуждено корректировать часть его написаний. В этом проявляется парадокс труда: автор убедительно рассказывает о историчности дешифровки, но и его собственные переводы принадлежат определенной, уже пройденной стадии филологического знания.

С третьей главы книга непосредственно входит в пространство гробницы. Бадж реконструирует погребение как сложное драматическое действие, в котором участвуют родственники, профессиональные плакальщики, жрецы, носильщики, ремесленники и служители некрополя. Автор описывает движение процессии, перевозку тела, подношения, возлияния, оплакивание и ритуал отверзения уст. Последний должен был вернуть умершему способность видеть, слышать, дышать, вкушать пищу и принимать жертвы. Здесь особенно отчетливо раскрывается египетское понимание ритуала: это не только символическое воспоминание о жизни, но действенное восстановление функций личности. Ритуальные слова, жесты и предметы не просто выражают веру участников, а, согласно внутренней логике обряда, производят реальное изменение состояния умершего. Бадж обращает внимание и на социальное неравенство: бедняк мог быть похоронен с минимальными приготовлениями, тогда как погребение знатного человека превращалось в дорогостоящую сакральную церемонию. Уже на этом этапе книга невольно ставит острый богословский вопрос: если возможность благополучного посмертия зависит от стоимости бальзамирования, количества амулетов, качества гроба и числа жертвоприношений, то не становится ли спасение привилегией богатых? Автор фиксирует это различие, но почти не превращает его в предмет нравственного анализа. Для христианского читателя контраст особенно значим, поскольку евангельская и апостольская эсхатология связывает воскресение не с имущественной способностью сохранить тело, а с суверенным действием Бога, перед которым одинаково предстоят богатый и бедный.

Четвертая глава о мумии является смысловым центром всего труда. Бадж излагает свидетельства Геродота, Диодора Сицилийского и Порфирия о способах бальзамирования, сопоставляя их с состоянием реально сохранившихся тел. Он описывает извлечение мозга и внутренних органов, обработку тела натроном, использование смол, масел, благовоний и битума, заполнение полостей, обертывание и различные уровни стоимости процедуры. Важна не только техническая обстоятельность рассказа, но и его антропологический смысл: египтяне, согласно Баджу, не считали труп бесполезной оболочкой. Тело продолжало принадлежать личности и должно было быть защищено от распада, насилия и забвения. Поэтому мумификация являлась одновременно ремеслом, литургией и практическим богословием. Она утверждала, что смерть нарушает целостность человека, но не отменяет ее окончательно. Вместе с тем современные исследования требуют осторожности в отношении чрезмерно стройной реконструкции Баджа. Древнеегипетских руководств по бальзамированию сохранилось немного, а греческие авторы описывали лишь отдельные периоды и могли упрощать или неправильно истолковывать увиденное. Анализ самих мумий показывает значительное разнообразие региональных и хронологических практик, а химические исследования бальзамирующих веществ выявляют более сложные рецептуры, чем предполагала египтология XIX века. Поэтому глава сохраняет ценность как масштабная систематизация, но не должна восприниматься как исчерпывающее описание единого обряда, неизменного на протяжении тысячелетий.

Пятая глава переносит внимание с тела на погребальные пелены. Бадж разбирает вопрос о материале тканей и доказывает, что основой обертывания служил лен, а не хлопок. Он рассматривает качество нитей, размеры полотен, приемы ткачества, надписи и декоративные элементы, постепенно переходя к более поздним коптским тканям. Эта часть книги может показаться сугубо технической, но в общей композиции она показывает, насколько глубоко религиозный смысл проникал в ремесленное производство. Пелены были не просто упаковкой тела: они создавали новый сакральный покров, отделявший умершего от мира разложения. В шестой главе рассматриваются канопы — сосуды, предназначенные для сохранения внутренних органов. Их крышки связывались с четырьмя сыновьями Хора, каждый из которых охранял определенную часть тела и находился под защитой соответствующей богини. Пространственная ориентация, иконография и надписи на канопах свидетельствуют, что расчленение тела воспринималось не как окончательное разрушение, а как временное распределение его частей между божественными хранителями. Вся погребальная практика направлена на обратное собирание личности, и в этом смысле канопы выражают надежду на восстановление порядка после хаоса смерти.

Седьмая глава посвящена Книге мертвых и относится к числу наиболее содержательных частей труда. Бадж справедливо показывает, что речь идет не об одной книге с неизменным текстом, а о собрании гимнов, молитв, заклинаний и ритуальных формул, восходящих к различным эпохам. Он прослеживает движение от Текстов пирамид к Текстам саркофагов и папирусным сборникам, обращает внимание на редакции, ошибки переписчиков, качество иллюстраций и коммерческое производство погребальных рукописей. Египетское название сборника он передает как «Выход, или выхождение, днем», тем самым подчеркивая, что посмертие мыслилось не только как пребывание в подземном царстве, но и как обретение свободы движения. Тексты должны были дать умершему знание имен, ворот, богов и опасностей, позволить ему пройти суд, избежать уничтожения и «восторжествовать над всеми обитателями загробного мира». Бадж последовательно раскрывает своеобразную сотериологию знания: тот, кто знает правильное имя и произносит правильную формулу, получает власть над враждебными силами. Для христианского богословия здесь открывается плодотворное, но требующее осторожности сравнение. Египетская надежда соединяет нравственный суд, ритуальную чистоту, магическую компетентность и материальное обеспечение умершего, тогда как библейская надежда сосредоточивается на верности Бога, нравственной ответственности человека и воскресении как творческом действии Божием. Наличие суда и исповедания невиновности не должно скрывать различия между двумя религиозными системами: египетский умерший стремится доказать свою праведность и овладеть тайным знанием, христианин же уповает не на магическую точность формулы, а на милость и победу Христа над смертью.

Восьмая глава о подголовниках продолжает тему соединения бытового и сакрального. Предмет, необходимый человеку во время земного сна, помещался в гробницу и приобретал охранительное значение. Украшавшие его изображения Беса, львов и священных глаз превращали поддержку головы в символ защиты и пробуждения. Граница между обычной вещью и амулетом здесь практически исчезает. Девятая глава рассматривает ушебти — небольшие фигурки, которые должны были отвечать вместо умершего, если того призовут к труду в загробном мире. Бадж прослеживает изменение их форм, материалов и надписей, объясняя связь фигурок с сельскохозяйственными обязанностями. Ушебти показывают, что египетское посмертие не было отвлеченным созерцанием божества: оно воспроизводило общественный порядок, труд, иерархию и хозяйственную жизнь. Умерший желал продолжения существования, но одновременно пытался освободиться от его тяжестей, передав работу магическому заместителю. В десятой главе анализируются статуэтки Птаха-Сокара-Осириса, воплощающие синкретическое соединение мемфисского бога-творца, древнего божества некрополя и воскресшего Осириса. Их внутренние полости могли содержать папирусы или фрагменты погребального материала, а сама фигура утверждала победу жизни над распадом. Одиннадцатая глава о ящиках для ушебти демонстрирует, что даже вместилище сакральных фигурок становилось носителем изображений, имен и жертвенных формул. Двенадцатая глава посвящена погребальным конусам из фиванских некрополей. Бадж приводит имена и титулы, отпечатанные на их основаниях, но признает неясность точного назначения этих предметов. Такая осторожность заслуживает одобрения: автор не всегда принуждает находку служить заранее установленной схеме и иногда честно оставляет археологический вопрос открытым.

Тринадцатая глава обращается к погребальным стелам, и здесь книга особенно убедительно показывает связь памяти, религии и исторического знания. Стела сохраняла имя умершего, его родословную, титулы, заслуги и формулу жертвоприношения. Изображение человека перед богами или столом приношений не было нейтральным портретом, а закрепляло его право участвовать в сакральном обмене между живыми и мертвыми. Бадж отмечает, что автобиографические надписи на стелах иногда являются единственными источниками сведений о событиях, не отраженных в царских летописях. Таким образом, стремление к посмертной памяти невольно служило сохранению земной истории. Автор прослеживает художественные изменения стел, периоды упрощения и возвращения к древним формам. Его эстетические суждения нередко слишком категоричны, однако сама идея читать искусство как свидетельство религиозного самосознания эпохи остается продуктивной. Четырнадцатая глава рассматривает каменные, алебастровые и фаянсовые сосуды, обращая внимание на их материалы, технику обработки и надписи. Сосуд в гробнице выступает не только как хозяйственный предмет, но и как вместилище вещества, необходимого для продолжения существования: пищи, напитка, масла или благовония. Материальная культура загробного мира воспроизводит земную жизнь, но переводит ее потребности в ритуальный регистр.

Пятнадцатая глава о туалетных принадлежностях углубляет этот мотив. Зеркала, гребни, сосуды для краски, палочки для подведения глаз и емкости для благовоний свидетельствуют, что личность умершего мыслилась не абстрактно. Она сохраняла пол, социальный образ, телесность, красоту и привычки. Бадж подробно описывает формы этих предметов и порой сопоставляет египетские обычаи с библейскими упоминаниями косметики и благовоний. Такие сравнения могут быть полезны для исторического комментария к Ветхому Завету, но требуют осторожности, поскольку внешнее сходство предметов не тождественно единству религиозных представлений. Шестнадцатая глава посвящена ожерельям, кольцам и браслетам. Украшение в Египте могло одновременно обозначать богатство, личную память, положение в обществе и сакральную защиту. Погребальный инвентарь свидетельствует, что надежда на вечность не освобождалась от земных знаков статуса, а переносила их в иной мир. Это позволяет увидеть существенное отличие египетской эсхатологии от новозаветной критики земной иерархии. Египтянин желает продолжить свое место в упорядоченной вселенной, тогда как христианское учение о воскресении включает радикальное преображение и суд над несправедливыми структурами настоящего века.

Семнадцатая глава о скарабеях является одной из самых богатых по символическому материалу. Бадж связывает образ жука с солнечным богом Хепри и идеей самовозникновения, обновления и восхода. Он различает погребальных, декоративных и исторических скарабеев, подробно рассматривает сердечные амулеты и памятные царские экземпляры. Особое значение получает сердце, которое должно было свидетельствовать о человеке на посмертном суде. Амулет стремился предотвратить обвинение со стороны собственного внутреннего центра личности. В этом проявляется глубокая религиозная тревога: человек опасается не только внешнего врага, но и правды о самом себе. Вместе с тем магическое средство призвано не столько преобразить сердце, сколько заставить его молчать в критический момент. С христианской точки зрения это образует выразительный контраст с библейским призывом к новому сердцу и внутреннему обращению. Бадж прослеживает распространение скарабеев за пределами Египта, их заимствование финикийцами, соседними народами и поздними религиозными движениями, а также предупреждает о подделках, появившихся вследствие европейского спроса на древности. Тем самым книга невольно касается не только древней религии, но и современного ей рынка, превращавшего сакральные предметы в коллекционный товар.

Восемнадцатая глава систематизирует амулеты, связывая их форму, материал, цвет и положение на теле с определенной функцией. Узел Исиды, священный глаз, сердце, короны, лягушка, подголовник, менат и многочисленные изображения богов должны были защищать конкретные органы, возвращать силу, предупреждать нападение и обеспечивать благосклонность божеств. Бадж показывает, что амулет действовал не автономно: его сила зависела от вещества, изображения, надписи, освящения и правильного расположения среди пелен. Древнеегипетская религиозность предстает как система материально воплощенного слова, в которой знак не только обозначает реальность, но и участвует в ней. Для богословского читателя здесь возникает соблазн использовать понятие сакраментальности, однако такое обозначение допустимо лишь как осторожная аналогия. Христианское таинство основано на Божием обетовании и церковном действии, тогда как египетский амулет включен в магическую технологию управления опасными силами. В девятнадцатой главе Бадж переходит к изображениям богов из бронзы, фаянса и дерева. Он описывает их атрибуты, формы, местные варианты и использование в храмах, домашних культах, погребениях и гадательных практиках. Эта глава напоминает скорее иконографический словарь, чем последовательное исследование, но именно ее каталогическая полнота помогает читателю увидеть, что египетский пантеон невозможно свести к небольшой группе известных божеств. Множественность форм, отождествлений и локальных традиций составляет саму структуру этой религии.

Двадцатая глава продолжает каталог, рассматривая животных, птиц, рыб и пресмыкающихся, посвященных богам. Бабуин, бык, баран, кошка, крокодил, ибис, сокол и другие существа связывались с определенными божественными силами. Бадж старается объяснить эти связи через внешние свойства животных, местный культ и мифологическую ассоциацию. Его изложение полезно как справочный материал, хотя порой создает впечатление, будто египтяне просто отождествляли богов с животными. В действительности животная форма могла являть определенное качество божества, служить его живым образом или воплощать присутствие сакральной силы, не исчерпывая всей природы бога. Двадцать первая глава о царских и частных статуях возвращает разговор к человеческому образу. Статуя в храме или гробнице сохраняла имя, внешность и социальную идентичность человека, обеспечивая дополнительное вместилище присутствия на случай повреждения тела. Портретность здесь не отделима от культа памяти. Бадж ценит статуи также как исторические документы, поскольку надписи сообщают о должностях, родственных связях и деяниях изображенных лиц. Перед читателем вновь возникает центральная тема книги: борьба со смертью ведется посредством умножения форм присутствия. Тело может погибнуть, но имя, изображение, надпись и ритуал продолжают удерживать личность в мире живых и богов.

Двадцать вторая глава посвящена гробам и прослеживает их развитие от простых прямоугольных ящиков до антропоморфных и многослойных конструкций с обширными текстами и изображениями. Бадж подробно описывает материалы, формы, расположение глаз, изображения богов, сцены суда и фрагменты погребальных книг. Гроб оказывается уменьшенной моделью космоса и одновременно новым телом умершего. Его поверхность защищает, рассказывает, называет и богословски интерпретирует смерть. Особенно важна историческая динамика: тексты, прежде окружавшие только царя, постепенно появляются на гробах частных лиц, а художественные программы меняются вместе с представлениями о загробном пути. Автор отмечает периоды технического и художественного упрощения, а также архаизирующие попытки поздних мастеров воспроизводить древние образцы. Однако его язык «упадка» нередко отражает вкусы европейской классической эстетики сильнее, чем внутреннюю логику позднеегипетской культуры. Возвращение к древней форме могло быть не признаком бесплодного подражания, а сознательным религиозным утверждением преемственности.

Двадцать третья глава рассматривает каменные саркофаги, их материалы, конструкцию и тексты. Бадж описывает массивные царские памятники и более скромные частные образцы, обращая особое внимание на изображения ночного путешествия солнца и тексты подземного мира. Саркофаг становится каменной границей между разрушением и сохранением, между хаосом и упорядоченным космосом. Он не просто закрывает тело, но помещает умершего внутрь мифологического движения солнца, которое умирает вечером и возрождается утром. В египетской мысли индивидуальная надежда черпает силу из космического повторения: умерший присоединяется к Ра и Осирису, чтобы пройти через ночь и вновь обрести жизнь. Эта циклическая модель существенно отличается от библейского линейного понимания истории, направленной к окончательному воскресению и новому творению. У Египта победа над смертью воспроизводится в ритме природы и ритуала; в христианстве она связывается с уникальным событием воскресения Христа и будущим завершением истории. Сходство образов жизни после смерти не должно скрывать различия в структуре времени и основании надежды.

Двадцать четвертая глава расширяет перспективу от отдельных предметов к архитектуре гробницы. Бадж описывает мастабы, шахты, погребальные камеры, ложные двери, сердабы и настенные изображения. Гробница предстает как дом умершего и место взаимодействия двух миров. Через ложную дверь покойный символически принимал жертвы, в сердабе находилась его статуя, а росписи обеспечивали продолжение земной деятельности. Сцены земледелия, охоты, ремесла, пиров и домашних занятий были не простым украшением: они создавали устойчивый образ полноты жизни. Особенную ценность имеет признание автором экономической стороны погребального культа. Сохранить каждую часть тела и окружить умершего необходимыми средствами могли прежде всего состоятельные люди. Религия обещала преодоление смерти, но практический доступ к ее наиболее развитым средствам распределялся неравномерно. Бадж фиксирует этот факт, однако не исследует его как внутреннее противоречие египетской сотериологии. Между универсальностью смерти и сословным характером погребального обеспечения остается напряжение, которое особенно заметно христианскому читателю.

Двадцать пятая глава посвящена пирамидам. Бадж решительно утверждает их погребальное назначение и отвергает популярные теории, превращавшие Великую пирамиду в зашифрованное пророчество, универсальный эталон мер или построенную в соответствии с тайным откровением модель истории. Эта полемика сохраняет актуальность, поскольку египетские памятники до сих пор становятся объектом псевдонаучных спекуляций. Автор последовательно рассматривает пирамиды Гизы, Саккары, Абусира, Дахшура и других некрополей, приводит сведения древних писателей, размеры и архитектурные особенности. Хотя часть датировок и атрибуций позднее была уточнена, его принцип остается здравым: объяснение памятника должно исходить из археологического контекста, надписей и сравнительного анализа, а не из произвольной игры с числами. Пирамида у Баджа предстает не загадочным посланием будущему, а грандиозным выражением царского богословия. Она утверждает исключительность фараона, его связь с солнцем, небом и бессмертными богами, но одновременно свидетельствует о колоссальной социальной мобилизации ради погребения одного человека. Книга почти не обсуждает политическую теологию такого строительства, однако собранный материал позволяет поставить вопрос о том, каким образом вера в сакрального царя организовывала труд, ресурсы и общественное воображение.

Двадцать шестая глава переносит читателя к скальным гробницам Среднего и Нового царств, прежде всего в Фивы и Долину царей. Бадж описывает Бени-Хасан, Асуан, царские усыпальницы и особенно гробницу Сети I. Вместо внешней монументальности пирамиды здесь развивается внутреннее пространство, покрытое сложнейшими картинами ночного пути солнца. Стены превращаются в богословский текст, а движение по коридорам воспроизводит прохождение через области загробного мира. Автор обращает внимание на позднейшие попытки возрождать древние формы, но оценивает их в духе эволюционистской модели, полагая, что форма сохранялась после того, как ее покинул «дух, дававший им жизнь». Эта выразительная формула одновременно проницательна и спорна. Она правильно замечает возможность разрыва между живой традицией и механическим повторением, но слишком легко объявляет позднюю культуру духовно пустой. Современный подход скорее спросил бы, какие новые значения приобретала архаическая форма и почему поздние египтяне сознательно обращались к древности. Тем не менее глава убедительно показывает, как архитектура, текст и изображение сливались в единый ритуальный маршрут.

Двадцать седьмая глава посвящена материалам письма: папирусу, палитрам, тростниковым кистям, чернилам, краскам и принадлежностям писца. В контексте книги письмо оказывается не нейтральной технологией, а одним из главных инструментов бессмертия. Написанное имя продолжает существование человека, зафиксированная формула обеспечивает жертву, а папирус прокладывает путь через загробный мир. Бадж описывает производство папируса и практические стороны работы писца, позволяя увидеть материальность текста. Двадцать восьмая глава рассматривает происхождение и развитие египетской письменности, различая иероглифическое, иератическое, демотическое и коптское письмо. Автор склонен выводить письменность из раннего пиктографического изображения и показывает постепенное упрощение знаков. Особенно важна роль коптского языка, благодаря которому исследователи смогли восстанавливать значения древнеегипетских слов. Эти главы образуют смысловую пару со второй главой о дешифровке: в начале книги читатель узнает, как европейцы научились читать Египет, а теперь видит, как сами египтяне создавали тексты, ставшие основой этого знания. Письмо у Баджа выступает посредником между живыми и мертвыми, древностью и современностью.

Двадцать девятая глава возвращается к мумификации, но теперь речь идет о животных, птицах, рыбах и пресмыкающихся. Бадж описывает мумии быков Аписов, кошек, крокодилов, ибисов, соколов, змей и рыб, связывая их с соответствующими культовыми центрами. Этот материал раскрывает многозначность мумификации. Сохранение тела животного не всегда означало веру в его индивидуальное воскресение по аналогии с человеком. Мумия могла быть телом священного животного, воплощением божества, благодарственным приношением или посредником между молящимся и богом. Каталогический метод Баджа здесь особенно нуждается в богословском различении, поскольку внешне сходные предметы могли выполнять разные функции. Тридцатая глава посвящена стелам Хора на крокодилах. На них юный бог изображался побеждающим опасных животных, а нанесенные тексты использовались для исцеления и защиты от укусов. Вода, соприкасавшаяся с изображением и надписью, считалась воспринявшей их силу. Бадж подробно разбирает символику этих памятников и знаменитую стелу Меттерниха. Для сравнительного богословия особенно важна действенная роль священного повествования: рассказ о спасении Хора Исидой не только вспоминает прошлое, но воспроизводит его силу в настоящем. Однако здесь вновь нельзя безоговорочно переносить христианские категории на египетский материал. Сила изображения и формулы мыслится как доступная ритуальная энергия, тогда как христианская молитва обращена к свободному личному Богу и не действует как безличная техника.

Тридцать первая, заключительная глава посвящена египетскому календарю, продолжительности года, наблюдению за Сотисом, солнечным и лунным циклам, делению месяцев и суток. На первый взгляд календарная тема далеко отстоит от мумии, но композиционно она завершает книгу закономерно. Погребальная религия Египта невозможна без сакрального времени. Праздники, поминовения, храмовые службы и солнечное путешествие подчинены повторяющимся циклам. Посмертное существование вписано не в безвременную неподвижность, а в космический порядок возвращений. Умерший проходит ночь, соединяется с солнцем, принимает жертвы в установленные дни и участвует в ритме обновления. Бадж тем самым завершает путь от политической истории Египта к структуре египетского времени: мумия оказывается не изолированным телом, а центром целой системы пространства, текста, ритуала, изображения и календаря. За основными главами следуют примечания и справочные материалы, усиливающие энциклопедический характер издания. Книга не приводит читателя к единой итоговой формуле, но сама ее организация создает впечатление постепенно раскрывающейся погребальной вселенной.

Сильнейшей стороной труда является способность Баджа показать внутреннее единство чрезвычайно разнообразного археологического материала. После прочтения мумия уже не воспринимается как экзотический музейный объект, а саркофаг, скарабей или ушебти — как занимательная древность. Все они становятся элементами религиозного ответа на распад, забвение и страх суда. Автор обладает редким даром связывать незначительную вещь с большой картиной мира. Подголовник сообщает о надежде на пробуждение, канопа — о сохранении целостности, стела — о борьбе за память, статуя — о продолжении присутствия, папирус — о спасительной силе знания, гробница — о превращении смерти в упорядоченный переход. Не менее важна широта его исторического взгляда. Бадж постоянно сопоставляет эпохи и показывает изменения форм, хотя его периодизация не всегда соответствует современному знанию. Высокой оценки заслуживает и доступность изложения. Книга была рассчитана не только на специалистов, но и на музейных посетителей, коллекционеров и образованных читателей. При всей плотности материала автор умеет объяснить назначение предмета, воспроизвести надпись и поместить находку в религиозный контекст. Его труд остается превосходной школой внимательного рассматривания материальной культуры.

Для богословского клуба особенную ценность представляет возможность увидеть религию не как собрание отвлеченных представлений, а как целостную практику. Египетская вера формировала отношение к телу, времени, труду, памяти, социальной иерархии, письму и искусству. Бадж убедительно показывает, что учение о посмертии существовало не только в текстах жрецов: оно было воплощено в архитектуре, ремесле и повседневной экономике. Эта особенность позволяет поставить более общий вопрос о связи вероучения и материальной жизни. Любая религия проявляет свое настоящее богословие не только в формулах, но и в том, что она делает с телом умершего, как хранит имена, каким образом оплакивает смерть и на чем основывает надежду. В этом отношении книга Баджа способна обогатить христианское осмысление погребения, памяти и воскресения, хотя прямое отождествление египетских и библейских представлений было бы ошибочным. Египетское сохранение тела свидетельствует о серьезном отношении к телесности, но христианская вера не связывает воскресение с физической сохранностью останков. Тот же Бог, Который сотворил человека, способен воскресить его независимо от разрушения тела. Поэтому мумия может рассматриваться как трагически величественное свидетельство человеческой жажды бессмертия, но не как древний эквивалент апостольского учения о воскресении.

Конструктивная критика книги должна начинаться с ее центральной объяснительной модели. Бадж слишком охотно сводит многообразие египетских представлений к вере в возвращение души в сохраненное тело. Такая схема не вполне учитывает различия между ка, ба, ах, именем, сердцем, тенью и телесными формами личности. Египетская антропология скорее предполагает сложную сеть отношений, чем простую пару тела и души. Сохранение мумии было одним из условий посмертной целостности, но не единственным и не обязательно понималось как буквальное повторное вселение нематериальной души в прежнюю оболочку. Современная египтология осторожнее говорит о теле как опоре идентичности и месте взаимодействия различных аспектов личности. Употребление Баджем слова «воскресение» также может вводить христианского читателя в заблуждение. Осирическое возрождение, солнеческое обновление и христианское воскресение принадлежат разным структурам веры. В египетской религии возобновление жизни часто циклично, ритуально воспроизводимо и связано с сохранением социального положения; в Новом Завете воскресение есть эсхатологическое преображение, разрушение власти смерти и начало нового творения.

Вторая группа недостатков обусловлена научной эпохой автора. Его хронология и транскрипция во многих случаях устарели, а рассуждения о расе и происхождении египтян не соответствуют современным методологическим требованиям. Бадж широко пользуется Геродотом, Диодором и другими поздними античными авторами, иногда соединяя их рассказы с археологическими данными более уверенно, чем позволяет характер источников. Его понятие магии слишком часто служит универсальным объяснением различных ритуалов. Между тем молитва, заклинание, храмовая литургия, домашняя защита, врачевание, царский ритуал и погребальная формула могли обладать различными социальными и богословскими функциями. Каталогический метод позволяет собрать множество предметов, но не всегда раскрывает региональные различия, внутренние споры и историческую изменчивость верований. Египет в книге временами выглядит как единый религиозный субъект, сохранявший одну и ту же систему на протяжении нескольких тысячелетий. Сам Бадж приводит немало данных, опровергающих такую неподвижность, но не всегда доводит их до концептуального вывода.

Сомнение вызывает и повествование о художественном упадке. Автор склонен считать поздние формы менее живыми, а возвращение к древним образцам — механическим подражанием. Подобный взгляд отражает характерное для XIX века представление о цивилизации, которая проходит молодость, зрелость и старость. Он недостаточно учитывает возможность сознательного архаизма, богословского переосмысления и продуктивного синкретизма. Не менее заметна колониальная музейная перспектива. Предметы описываются прежде всего как экземпляры коллекций, а история их извлечения, перемещения и приобретения редко подвергается нравственному анализу. Бадж хорошо знает рынок древностей и предупреждает о подделках, однако почти не ставит вопроса о правомерности вывоза погребальных предметов и человеческих останков. Современный читатель не может полностью отделить знание, созданное музейной египтологией, от политических условий европейского господства в Египте. Это не уничтожает научной ценности книги, но требует критического внимания к тому, чьим взглядом представлены гробницы и почему священный предмет оказался за стеклом лондонского или кембриджского музея.

Наибольшую пользу труд принесет студентам истории религий, библеистам, пастырям, преподавателям и участникам богословских семинаров, желающим глубже понять религиозный мир древнего Ближнего Востока. Он особенно полезен тем, кто привык изучать религию преимущественно через идеи и тексты, поскольку постоянно возвращает внимание к телу, вещи и пространству. Преподаватель Библии найдет здесь богатый материал для осторожного сопоставления погребальных обычаев, символики сердца, суда, имени, благовоний, амулетов и представлений о загробном мире. Историк искусства получит развернутую типологию предметов, а музейный посетитель — способность читать экспозицию как связное повествование. Мирянину книга поможет преодолеть массовый образ мумии как предмета ужаса или приключенческой экзотики. Для профессионального египтолога труд сегодня представляет прежде всего историографическую ценность и не может заменить современные исследования, критические издания текстов, археологические отчеты и естественно-научный анализ мумий. Наиболее плодотворным будет чтение Баджа в сопровождении новой литературы и с постоянным учетом поправок, внесенных за прошедшее столетие.

Итоговая оценка книги должна соединять признательность и трезвость. Бадж создал не безупречную систему египетского богословия, а огромную карту некрополя, на которой каждая вещь указывает на человеческую борьбу со смертью. Его сила состоит в накоплении, сопоставлении и оживлении материала; его слабость — в стремлении иногда слишком быстро превратить этот материал в единую доктрину. Труд впечатляет уважением к серьезности древнеегипетской надежды. Египтяне не примирялись с исчезновением личности, не считали тело случайной оболочкой и не соглашались отдать имя забвению. Они окружили смерть словами, образами, ремеслом и архитектурой, создав одну из самых сложных погребальных культур в истории. Но именно величие этой системы обнаруживает ее трагическую напряженность. Она требует постоянной защиты, точного знания, дорогих предметов, магических заместителей и сохранности останков. Христианская весть о воскресении отвечает на ту же человеческую жажду, но переносит основание надежды с мумии, гробницы и формулы на верность Творца и воскресение Иисуса Христа. Поэтому книга Баджа важна для богословского читателя не только как справочник по Египту. Она становится масштабным свидетельством того, как человек перед лицом смерти стремится сохранить себя собственными средствами, и одновременно позволяет яснее увидеть своеобразие веры в Бога, Который не просто оберегает остатки прежней жизни, но творит жизнь новую.