Баева - Толерантность: идея, образы, персоналии

Монография Людмилы Владимировны Баевой «Толерантность: идея, образы, персоналии», опубликованная издательством Астраханского государственного университета в 2009 году, принадлежит к числу тех трудов, которые следует оценивать не только по их частным философским положениям, но и по масштабу поставленной культурной задачи. Книга создавалась в период, когда российское общество уже пережило идеологический распад советской системы, столкнулось с ростом этнических, конфессиональных и политических противоречий и одновременно оказалось включенным в процессы глобализации, массовой миграции, информационной открытости и мировоззренческого плюрализма. Поэтому толерантность рассматривается автором не как отвлеченная добродетель, относящаяся исключительно к области частной морали, а как один из главных принципов выживания человечества в мире, где народы и религии стали значительно ближе друг к другу географически и информационно, но далеко не всегда приблизились духовно. Баева исходит из парадокса современной эпохи: техническое, экономическое и коммуникационное единство человечества возрастает, тогда как взаимное понимание культур остается хрупким, а осознание общей судьбы не устраняет конфликтов идентичностей. В этом смысле книга представляет собой попытку построить целостную философию отношения к Другому, соединяющую историю идей, аксиологию, религиоведение, социальную философию, психологию, правоведение, семиотику и биографический материал.

Главная проблема, которую стремится разрешить автор, состоит в поиске такого понимания толерантности, которое не сводилось бы ни к пассивному терпению, ни к равнодушию, ни к отказу от истины и нравственной оценки. Баева хорошо видит двойственную репутацию самого понятия. Для одних толерантность означает уважение достоинства человека, свободу совести и мирное сосуществование различных традиций; для других она становится синонимом моральной беспринципности, снисходительного допущения зла или принудительного согласия с чуждыми ценностями. Поэтому исследование начинается с важнейшего разграничения между уважением к личности и безусловным одобрением всякого ее убеждения или поведения. Уже во введении автор определяет толерантность как «уважительное отношение к Другому, как к другому человеку, так и к другой культурной традиции», дополняя это признанием равной ценности Другого, готовностью к диалогу и открытостью взаимодействию. Существенно, что Баева не принимает релятивистскую формулу, согласно которой все поступки и мнения одинаково допустимы. Свобода самовыражения, по ее мысли, ограничивается жизнью, здоровьем и свободой другого существа. Метод книги поэтому можно охарактеризовать как сравнительно-исторический и аксиологический, с заметной экзистенциальной направленностью. Автор прослеживает происхождение идеи, сопоставляет религиозные и философские традиции, исследует общественные механизмы нетерпимости, обращается к юридическим документам и завершает рассуждение визуальными символами и биографиями людей, практически воплощавших принципы ненасилия и уважения.

Первая глава посвящена понятийному анализу толерантности и фактически задает теоретическую рамку всей монографии. Баева начинает с истории термина, обращая внимание на его сравнительно позднее распространение в русском интеллектуальном языке. Советская идеологическая культура, построенная на жестком противопоставлении истинного и ложного, прогрессивного и реакционного, своего и враждебного, почти не оставляла пространства для позитивного осмысления инакомыслия. В постсоветский период ситуация изменилась: плюрализм стал одним из важнейших требований общественной жизни, однако свобода нередко принимала форму интеллектуальной и нравственной анархии. Автор справедливо подчеркивает, что множественность взглядов сама по себе еще не создает культуры диалога. Она может одинаково легко привести и к уважению различий, и к распаду общих норм, и к борьбе замкнутых идентичностей. Сопоставление значений соответствующих слов в испанском, французском, английском, китайском, арабском и русском языках позволяет показать, что в одних традициях на первый план выходит терпение, в других — великодушие, прощение, признание чужого мнения или готовность допустить иной образ жизни. Это лингвистическое сравнение не является самоцелью: через него раскрывается переход от пассивной терпимости к деятельному уважению.

Далее автор вводит широкую историко-философскую панораму, в которой соседствуют Локк, Вольтер, Кант, Руссо, Спиноза, Коменский, Владимир Соловьев, Клод Леви-Стросс, Юрген Хабермас, Пол Фейерабенд, Владислав Лекторский и другие мыслители. Особенно значимо обращение к предложенным Лекторским моделям толерантности: как безразличию, как признанию невозможности взаимопонимания, как снисхождению и как критическому диалогу, способному изменить обе стороны. Собственная позиция Баевой ближе всего к последней модели, хотя она дополняет существующие классификации экзистенциальным измерением. Ее итоговое определение звучит как понимание толерантности в качестве «основанного на свободном выборе отношения к Другому как к равному себе, несмотря на любые расхождения в мышлении и ценностях, образе жизни, если они не несут вреда жизни, здоровью и свободе человека». Именно свободный выбор, а не страх наказания и не вынужденное подчинение, отличает подлинную толерантность от внешней корректности. В завершение главы автор классифицирует ее межэтнические, межконфессиональные, гендерные, социальные, экологические, педагогические, физиологические, политические, дипломатические, научные и административные формы. Такая классификация иногда выглядит чрезмерно расширительной, однако она демонстрирует фундаментальное намерение книги: показать толерантность как универсальную структуру отношений, проявляющуюся в самых разных областях человеческой жизни.

Вторая глава переносит обсуждение из понятийной сферы в историю мировых культур. Отправной точкой становится идея «осевого времени» Карла Ясперса, когда в Индии, Китае, Греции, Иране и Палестине почти одновременно возникли учения, поставившие в центр человеческую ответственность, духовное освобождение и отношение к ближнему. В индийской традиции Баева находит наиболее последовательную метафизическую основу толерантности. Буддизм выводит сострадание из преодоления иллюзии автономного «я» и осознания взаимозависимости всех живых существ; идеал бодхисаттвы предполагает отказ от окончательного освобождения до тех пор, пока страдают другие. Веданта утверждает тождество Атмана и Брахмана и тем самым обнаруживает единую духовную реальность за внешними различиями. Джайнизм, признающий множественность душ и относительность человеческих суждений, особенно важен для автора как пример соединения ненасилия с гносеологической скромностью. Притча о слепцах, ощупывающих разные части слона, становится образом частичности всякого человеческого знания. Вместе с тем Баева не скрывает противоречий индийской культуры и указывает на кастовую замкнутость как явление, несовместимое с равным достоинством людей.

Китайская традиция раскрывается через даосское единство противоположностей и конфуцианскую этику человечности. Символ инь и ян интерпретируется как образ мира, в котором различия не обязательно должны вести к уничтожению одной из сторон. Другая сторона присутствует внутри собственной, а предельное развитие одной крайности способно превратить ее в противоположность. Даосское недеяние у Баевой не означает пассивности, но выражает отказ от насильственного исправления мира и человека. Конфуцианство, напротив, подчеркивает общественную дисциплину, взаимность, уважение и гармонию ролей. Автор видит в этих учениях разные пути к ограничению агрессии: даосизм стремится смягчить столкновение противоположностей, тогда как конфуцианство упорядочивает отношения посредством нравственного воспитания. Эта часть книги особенно убедительна там, где Баева показывает, что толерантность имеет не только либерально-правовую, но и более древнюю духовно-этическую предысторию. Однако понятия сострадания, ненасилия, гармонии и толерантности иногда сближаются здесь слишком быстро, как будто между ними нет содержательных различий.

Рассмотрение европейской традиции закономерно сосредоточено на христианстве. Баева показывает внутреннее напряжение между евангельской заповедью любви и исторической практикой конфессионального принуждения. С одной стороны, христианство возвещает равенство людей перед Богом, требует любви к врагу, прощения, милосердия, служения слабому и отказа от мести. Апостольское определение любви как долготерпящей, милосердствующей, не ищущей своего и не мыслящей зла предстает высшим нравственным основанием уважения к человеку. С другой стороны, убеждение в обладании единственной спасительной истиной неоднократно превращалось в основание преследования еретиков и инаковерующих. Автор подробно рассматривает Реформацию, религиозные войны, Нантский эдикт, английский Акт о веротерпимости, ограничения, сохранявшиеся в отношении католиков, иудеев и атеистов, и приходит к важному выводу: европейская толерантность первоначально возникла не как следствие отвлеченного гуманизма, а как вынужденный способ прекратить взаимное уничтожение людей, неспособных достичь вероучительного согласия. Она стала политико-правовой формой мирного сосуществования там, где богословское единство оказалось недостижимым.

Этот вывод имеет большое значение для богословского читателя. Толерантность исторически не отменяет убежденности и не требует признать все догматы одинаково истинными; она ограничивает право принуждать совесть и уничтожать человека ради исправления его веры. Однако сама Баева не всегда выдерживает это различие. В некоторых местах она понимает межконфессиональную толерантность как признание другой религии «равноправной формой достижения спасения». Такое определение выходит за пределы гражданской и этической терпимости и превращается в утверждение сотериологического плюрализма. Верующий может защищать свободу чужой совести, уважать достоинство иноверца и вступать с ним в честный диалог, не признавая при этом все религиозные пути богословски равноценными. Для христианской традиции различие между любовью к человеку и согласием с его учением принципиально, и его недостаточная разработанность станет одним из наиболее серьезных ограничений монографии.

Исламская часть второй главы построена как попытка преодолеть упрощенное отождествление ислама с экстремизмом. Автор внимательно рассматривает коранические тексты, в которых соединяются утверждение милосердия, щедрости, смирения и единства человечества с суровыми предписаниями в отношении неверия и законным применением насилия. В результате ислам предстает не как однозначно мирная или однозначно воинственная религия, а как сложная традиция, допускающая различные интерпретации в зависимости от исторического контекста и герменевтических установок общины. Наиболее толерантный потенциал ислама Баева связывает с суфизмом, особенно с представлением о присутствии единой божественной истины за многообразием форм поклонения. После этого автор обращается к интегральным учениям Мартина Бубера и Пьера Тейяра де Шардена, стремившимся осмыслить духовное единство человечества. В целом глава развивается от древних религиозных интуиций сострадания и единства к современному поиску межконфессионального диалога, хотя ее заключительная формула о неизбежном взаимном отрицании монотеистических религий представляется чрезмерно категоричной.

Третья глава посвящена цивилизационному подходу и его роли в преодолении европоцентризма. Баева подробно разбирает многочисленные значения понятия цивилизации, рассматривает географические, экономические, органицистские, религиозные и культурологические теории, после чего сосредоточивается на Николае Данилевском, Константине Леонтьеве, Освальде Шпенглере, Арнольде Тойнби и Карле Ясперсе. Главный вклад цивилизационного подхода автор видит в признании самостоятельной ценности различных исторических путей. История перестает быть единственной лестницей, на вершине которой расположена Западная Европа, а остальные народы оцениваются лишь по степени приближения к европейскому образцу. Идея множества культурно-исторических типов создала интеллектуальные предпосылки для более уважительного отношения к неевропейским обществам. Вместе с тем Баева замечает опасность превращения цивилизаций в замкнутые, почти непроницаемые организмы: защита самобытности легко переходит в этноцентризм и миф собственной исключительности.

Особое внимание уделено столкновению цивилизационной парадигмы с советским формационным каноном и последующему распространению постмодернизма. Марксистская схема, по мнению автора, подчиняла многообразие истории единому обязательному порядку социально-экономических стадий, тогда как постсоветское обращение к цивилизационным теориям стало способом восстановить ценность отдельных народов и культур. Постмодернизм доводит эту множественность до предела: он отвергает метаповествования, абсолютные истины и универсальные схемы, утверждая открытость интерпретаций. Баева оценивает этот поворот двойственно. Постмодернистская критика тотальности освобождает Другого от необходимости соответствовать единственному образцу, но одновременно порождает толерантность без интереса, то есть равнодушное признание чужого права существовать без стремления понять его внутренний мир. Автор верно улавливает, что уважение и безразличие внешне могут выглядеть сходно, но аксиологически противоположны: первое признает ценность Другого, второе просто не считает его значимым.

Четвертая глава рассматривает толерантность в условиях глобализации. Баева описывает неравномерный культурный обмен между Востоком и Западом: западное влияние изменило экономическую, научную и технологическую организацию традиционных обществ, тогда как восточные учения воздействовали преимущественно на философию, искусство, религиозные поиски и представления о внутреннем освобождении. Глобализация оказывается одновременно интеграцией и унификацией. Она расширяет информационный доступ, мобильность, возможности образования, международное сотрудничество и совместное решение общих проблем, но усиливает экономическое неравенство, разрушает локальные традиции, стандартизирует потребление и превращает культуру в экспортируемый товар. Особенно содержателен анализ современной ценностной среды, в которой индивидуализм, прагматизм, потребительская ориентация и внешняя коммуникабельность соединяются с одиночеством, потерей устойчивой идентичности и неспособностью к глубокому диалогу. Автор подчеркивает, что самодовольная замкнутость на собственном «я» не является толерантностью: человек может не преследовать Другого лишь потому, что вообще не воспринимает его как значимую реальность. Поэтому одним из практических выводов главы становится необходимость расширения гуманитарного образования, способного знакомить человека с языком, памятью и духовными достижениями иных культур.

Пятая глава переводит нравственный идеал в юридическую плоскость. Значительная ее часть посвящена воспроизведению и комментированию Декларации принципов толерантности ЮНЕСКО 1995 года, Манифеста 2000 года в поддержку культуры мира и ненасилия, положений российского законодательства и федеральных программ профилактики экстремизма. Центральное значение имеет формула ЮНЕСКО, согласно которой толерантность не является уступкой, снисхождением или потворством, а представляет активное отношение, основанное на признании универсальных прав и свобод человека. Баева показывает, что правовая норма способна ограничивать дискриминацию, насилие и пропаганду ненависти, однако не может автоматически создать внутреннее уважение. Закон регулирует поступки и устанавливает минимальные границы общественного порядка; нравственная культура должна преобразовать внешне исполняемое требование во внутреннее убеждение. В композиционном отношении эта глава несколько перегружена пространным воспроизведением документов, но для преподавательской и просветительской работы она остается полезной, поскольку демонстрирует институциональное оформление обсуждаемой ценности.

Шестая глава исследует механизмы формирования толерантного и интолерантного сознания. В разделе о ненасилии особенно отчетливо раскрывается экзистенциальная аксиология автора. Баева пишет: «Толерантность предполагает право другого быть другим, мыслить и действовать по-своему, при условии, если это не угрожает жизни, здоровью и свободе людей». Тем самым граница терпимости проходит не между привычным и непривычным, а между различием и разрушением. Автор отвергает представление о ненасилии как о пассивной капитуляции перед злом. Подлинное ненасилие требует интеллекта, способного предвидеть отдаленные последствия возмездия, воли, не подчиняющейся инстинкту мести, и сострадания, распространяющегося даже на врага. Характерная формула книги — «Быть сильным означает — не испытывать потребность в насилии» — выражает ее этический максимализм. Насилие рассматривается как проявление не силы, а неспособности преобразовать конфликт иными средствами. Люди, способные к бескорыстной заботе, прощению и духовному сопротивлению, составляют, по Баевой, особую духовную элиту человечества.

Психологический анализ интолерантности строится вокруг границы «свой — чужой», страха неопределенности, интеллектуальной ограниченности, проекции собственных неудач на внешнюю группу и потребности укреплять идентичность посредством образа врага. Автор обращается к теориям авторитарной личности, к исследованиям ксенофобии, этноцентризма и предрассудков. Важным является наблюдение, что нетерпимость психологически проще толерантности: она не требует внутренней работы, способности удерживать несогласие без уничтожения оппонента и готовности подвергать критике собственные убеждения. Толерантность же представляет напряженное состояние, в котором человек сохраняет верность своим ценностям, но отказывается превращать несогласие в унижение и насилие. Формировать такую установку должны правовая защищенность, демократические институты, культурологическое образование и искусство.

Следующая часть книги, вновь обозначенная как седьмая глава, посвящена символам и образам толерантности. Автор обращается к мифам о первочеловеке Пуруше, Пань-гу, Гайомарте и Адаме, усматривая в них память об изначальном единстве человеческого рода. Ноев ковчег становится образом совместного спасения многообразия жизни, голубь — знаком мира, радуга — символом различий, образующих единый спектр. Далее анализируются современный знак мира, художественные флаги ЮНЕСКО, «Танец» Матисса, «Спортсмены» Малевича, плакаты и экуменические композиции. Этот раздел делает книгу зрительно насыщенной и педагогически привлекательной. Он показывает, что нравственная идея действует не только через логические определения, но и через образы, способные формировать эмоциональную память. В то же время некоторые символические интерпретации выглядят субъективными: не всякий миф о первопредке непосредственно выражает равенство, а иерархическое происхождение варн из тела Пуруши может говорить не только о единстве, но и о сакрализации социального неравенства.

Заключительная энциклопедическая часть представляет толерантность «в лицах». В алфавитной галерее соединены религиозные деятели, философы, ученые, политики, правозащитники, писатели и художники. Здесь появляются Лаура Джейн Аддамс, Кофи Аннан, Мартин Бубер, Владимир Вернадский, Курт Воннегут, Михаил Горбачев, Далай-лама XIV, Мартин Лютер Кинг, Конфуций, Клод Леви-Стросс, Нельсон Мандела, Мать Тереза, Джавахарлал Неру, Николай Рерих, Владимир Соловьев, Лев Толстой, Генри Торо, Десмонд Туту, Альберт Швейцер, Ширин Эбади и Альберт Эйнштейн. Выбор намеренно эклектичен: автор стремится показать, что культура мира создается не представителями одной религии, нации или профессии. Кто-то воплощает ненасилие в политической борьбе, кто-то защищает права угнетенных, кто-то формулирует философию всеединства, а кто-то воздействует на общественное сознание научным или художественным авторитетом. Биографический материал превращает теоретическую категорию в свидетельство личного выбора, хотя критерии включения отдельных фигур не всегда достаточно объяснены.

Наибольшую пользу книга может принести студентам философских, богословских, религиоведческих, педагогических и социальных специальностей, преподавателям гуманитарных дисциплин, организаторам межкультурного образования и пастырям, работающим в конфессионально неоднородной среде. Для начинающего читателя она служит обширной картой проблемы и знакомит с множеством традиций, документов, имен и символов. Для церковного служителя ценность труда состоит в постановке практических вопросов: как соединять верность исповеданию с уважением свободы совести, каким образом противостоять злу, не воспроизводя его насильственную логику, где проходит граница между свидетельством об истине и принуждением. Специалисту книга будет полезна скорее как материал для критической дискуссии, чем как окончательная теория. Ее широта позволяет увидеть связи между богословием, политикой, психологией и культурой, но одновременно требует проверки многих обобщений по более специализированным исследованиям.

Сильнейшей стороной монографии является ее нравственная серьезность. Баева не превращает толерантность в модный лозунг и постоянно возвращается к вопросу о цене человеческого достоинства. Она убедительно отделяет уважение от равнодушия, ненасилие от слабости, свободу от вседозволенности, культурный плюрализм от отказа от нравственной оценки. Не менее важна историческая широта исследования: читатель видит, что проблема отношения к Другому не возникла вместе с современными политическими декларациями, а присутствовала в древних религиях, философии Просвещения, спорах о цивилизациях и опыте общественных движений. Заслуживает высокой оценки и переход от теории к практике: понятие последовательно рассматривается как идея, правовая норма, психологическая установка, символ и личное действие. Благодаря этому книга способна работать не только как академическая монография, но и как образовательное пособие.

Конструктивная критика должна прежде всего отметить чрезмерную широту замысла, которая приводит к неравномерности аргументации. Сложнейшие религиозные традиции иногда сводятся к нескольким доминирующим принципам: Индия связывается с состраданием и множественностью путей, Китай — с гармонией, Запад — с борьбой, монотеизм — с исключительностью. Подобные схемы полезны как первоначальная ориентация, но не выдерживают применения к внутреннему разнообразию каждой традиции. Особенно спорно изображение христианского вероучения как синтеза иудаизма, индуизма, платонизма, стоицизма и зороастризма, где догмат Троицы, например, сопоставляется с индийскими представлениями без достаточного исторического доказательства зависимости. Сходство религиозных форм еще не свидетельствует о генетическом заимствовании. Встречаются редакционные и фактические неточности, включая повторную нумерацию двух разных глав как седьмой и ошибочную датировку событий 11 сентября. Часть статистических данных и интернет-источников уже на момент дальнейшего чтения неизбежно приобретает характер исторического материала.

С богословской точки зрения наиболее существенная проблема состоит в недостаточном различении онтологического достоинства человека, гражданского равноправия, религиозной свободы и догматической истинности. Христианство действительно обязывает любить всякого человека как носителя образа Божия, отвергать принуждение совести и защищать ближнего от унижения, но из этого не следует признание всех религиозных утверждений равноистинными или всех путей равноспасительными. Толерантность может быть укоренена не в релятивизме, а в смиренном признании ограниченности человеческого суда, в отказе присваивать себе власть Бога над чужой совестью и в заповеди любви. Баева приближается к этому пониманию, но ее экзистенциальная аксиология остается преимущественно антропоцентрической. В книге почти не разработаны учение о грехе, благодати, церковной общине и преобразовании личности действием Божиим. Поэтому нетерпимость объясняется главным образом интеллектуальной и нравственной ограниченностью, тогда как богословие видит более глубокое повреждение человеческой воли, затрагивающее и образованных, и религиозных, и внешне нравственных людей.

Столь же неполно исследована проблема допустимого принуждения. Автор справедливо утверждает, что «способность прощать не означает бездействия и позволения насилия», однако вопрос о защите жертвы, ответственности государства, справедливом наказании и границах применения силы остается почти неразрешенным. Ненасильственное сопротивление представлено как высшая духовная форма борьбы, но не проанализированы ситуации, в которых отказ остановить агрессора может обернуться соучастием в страдании слабого. Для богословской этики здесь потребовался бы обстоятельный диалог с традициями христианского пацифизма, учением о справедливой войне, представлением о власти как ограничителе зла и различением личного прощения и общественного правосудия. Без такого анализа нравственная красота ненасилия рискует остаться героическим идеалом, не полностью переведенным на язык институциональной ответственности.

Несмотря на эти ограничения, итоговая интуиция книги заслуживает серьезного внимания. Баева пишет, что «толерантность сегодня не означает терпение — сегодня она предполагает большее — признание инакомыслия с позиции равноправного и достойного изучения». Этим утверждением монография выводит читателя за пределы снисходительного терпения, при котором сильный временно позволяет слабому существовать. Подлинная встреча начинается тогда, когда Другой воспринимается не как помеха, объект перевоспитания или представитель враждебной категории, а как личность, чья история и убеждения требуют честного понимания. Авторская формула о толерантности как «признании за Другим права быть Другим» не исчерпывает христианской любви, но обозначает необходимый минимум общественного мира, без которого невозможно ни свидетельство истины, ни свободное обращение человека к Богу. Монография Баевой ценна именно как масштабное приглашение к разговору о том, каким образом сохранить убежденность без фанатизма, идентичность без исключительности, нравственную принципиальность без жестокости и единство человечества без уничтожения его многообразия.