Бахметьева - Полная история христианской церкви

«Полная история Христианской Церкви» Александры Николаевны Бахметевой представляет собой произведение, которое трудно адекватно оценить, если подходить к нему исключительно как к учебнику церковной истории в современном академическом смысле. Перед нами прежде всего православное историко-катехизическое повествование XIX века, в котором историческое знание подчинено более широкой задаче: показать осуществление Божия Промысла в истории Церкви, преемственность апостольской веры и нравственное воздействие христианства на человека и общество. Уже библиографическое описание приложенного издания напоминает, что Бахметева, жившая в 1825–1901 годах и известная как популяризатор библейской и церковной истории, ориентировалась в значительной степени на молодого и неподготовленного читателя. Современные издатели усиливают именно такую перспективу, предваряя книгу рассуждением о Церкви как «столпе и утверждении истины» и рассматривая историю христианства как историю духовного преображения человечества. Однако собственное введение Бахметевой значительно важнее для понимания ее метода. История для нее не является нейтральной последовательностью политических, социальных и институциональных фактов. Она понимается как раскрывающаяся во времени борьба благодати Божией с грехом, истины с заблуждением, смирения с человеческой гордостью. Поэтому основной тезис книги фактически сформулирован автором в начале повествования: «Церковь, освященная Духом Божиим, хранимая Богом, не может погибнуть». Отсюда вытекает и вся композиция труда. Гонения подтверждают жизненную силу Церкви; ереси заставляют яснее формулировать догмат; падение империй обнаруживает ограниченность человеческой власти; святость отдельных людей показывает реальное действие евангельского слова; миссионерство свидетельствует о вселенской природе благовестия; литургическая преемственность служит доказательством исторической непрерывности христианской жизни. Бахметева сразу обозначает и свое конфессиональное положение: изучение древней Церкви должно, по ее мысли, убедить читателя, что «Православная Восточная Церковь, к которой мы принадлежим, сохранила верно все, завещанное Христом». Это не случайная ремарка, а герменевтический ключ ко всему последующему рассказу.

Введение начинается с богословия истории спасения. Автор связывает ветхозаветную и новозаветную Церковь единым Заветом Бога с человеком, рассматривая историю Израиля как приготовление к пришествию Мессии, а воплощение, крестную смерть и воскресение Христа — как центральное событие не только церковной, но и всемирной истории. Затем следует широкий очерк языческого мира накануне Рождества Христова. Рим предстает политически могущественным, но нравственно истощенным; греческая философия — интеллектуально высокой, но неспособной собственными силами достичь полноты богопознания; иудейство — обладателем Божественного Откровения, но во многом заслоняющим его национальными и политическими ожиданиями. Такой диагноз древнего мира чрезвычайно характерен для христианской историографии XIX века: история до Христа изображается как состояние ожидания, в котором возможности человеческой цивилизации практически исчерпаны. Бахметева не отрицает интеллектуальных достижений античности, однако считает принципиально невозможным окончательное разрешение человеческой трагедии без Откровения. Поэтому рождение Христа оказывается радикальным переломом всемирной истории. Важным здесь становится и методологическое утверждение об источниках: апостольский период автор реконструирует прежде всего по Деяниям и Посланиям, но сразу же вводит понятие Священного Предания, поскольку письменное апостольское наследие, по ее убеждению, не исчерпывает всей жизни первоначальной Церкви. История, догматика и экклезиология оказываются поэтому тесно соединены: историческая практика древней Церкви призвана подтвердить истинность православного понимания Писания, Предания, епископства, таинств и богослужения.

Первая часть открывается Пятидесятницей. В первой главе сошествие Святого Духа становится собственно днем рождения видимой апостольской Церкви: избрание Матфия, проповедь Петра, обращение тысяч слушателей, исцеление хромого, первые столкновения с синедрионом и история Анании и Сапфиры складываются в картину общины, живущей молитвой, братством и непосредственным действием Духа. Во второй главе акцент перемещается к расширению служения: учреждаются семь служителей, особенно подробно рассказывается о Стефане, его речи, мученичестве и молитве за убийц. Из гонения рождается миссия, а фигура Савла вводится именно в момент смерти первомученика, чтобы последующее обращение гонителя выглядело особенно выразительным свидетельством силы благодати. Здесь же рассказ о Филиппе, Самарии и эфиопском вельможе показывает географическое расширение благовестия. В третьей главе решается важнейший экклезиологический вопрос: принадлежит ли спасение исключительно Израилю или Церковь действительно становится вселенской. Видение Петра, обращение Корнилия, деятельность Павла и Варнавы и, наконец, Апостольский Собор в Иерусалиме позволяют Бахметевой подчеркнуть освобождение обращенных язычников от обязательного принятия Моисеева закона. Четвертая глава посвящена путешествию Павла в Македонию и Грецию: Филиппы, темница и обращение стража, Фессалоники, Верия, Афины, ареопаг и Коринф дают автору возможность сопоставить Евангелие и эллинскую мудрость. Пятая глава продолжает Павлову линию рассказом о третьем путешествии, длительном служении в Ефесе, столкновении христианской проповеди с экономическими интересами языческого культа, трудностях Коринфской церкви и пастырском содержании апостольских посланий. Таким образом, первые пять глав не просто пересказывают Деяния: они задают основные темы всей книги — благодать, миссию, вселенскость Церкви, борьбу с религиозным и общественным сопротивлением и необходимость сохранять единство веры.

Шестая глава завершает повествование о миссионерских странствиях Павла: арест в Иерусалиме, выступления перед правителями, апелляция к кесарю, кораблекрушение и прибытие в Рим превращаются в парадоксальную историю того, как узник становится проповедником в самом центре империи. Рядом помещена мученическая кончина Иакова, брата Господня, что позволяет связать римское служение Павла с судьбой первоначальной Иерусалимской Церкви. Седьмая глава расширяет перспективу до нравственного и социального портрета Рима. Бахметева подробно описывает роскошь, рабство, гладиаторские зрелища и упадок нравов, после чего на этом фоне изображает Нероново гонение и мученичество Петра и Павла. Восьмая глава собирает предания о трудах остальных апостолов и ближайших преемников, включая Игнатия, а также вводит знаменитый материал о Плинии и Траяне, показывающий, что конфликт государства с христианами постепенно приобретает административно-правовой характер. Девятая глава неожиданно отступает от собственно церковной истории к Иудейской войне и разрушению Иерусалима. В интерпретации Бахметевой это событие получает ярко выраженный провиденциальный смысл и связывается с отвержением Христа; именно здесь особенно заметна дистанция между конфессиональной историографией автора и осторожностью, необходимой современному исследователю в богословском объяснении исторических катастроф. Десятая глава сосредоточена на Иоанне Богослове, его ссылке на Патмос, Апокалипсисе, посланиях и борьбе с ранними лжеучениями. Одиннадцатая завершает апостольский цикл общим обзором устройства Церкви: Бахметева говорит о мужах апостольских, евхаристическом собрании, Крещении, Покаянии, браке, помощи бедным, служении диаконис и зарождении гностических течений. Для замысла всей книги эта глава принципиальна, поскольку именно жизнь Церкви I века становится тем нормативным образцом, с которым далее сравниваются последующие эпохи.

С двенадцатой главы повествование вступает во II век. При Траяне гонение получает конкретное воплощение в судьбе Игнатия Богоносца и в государственной практике, отраженной перепиской Плиния; при Адриане Бахметева соединяет рассказы о мучениках с рассмотрением новых ересей и упоминает первых церковных историков. Тринадцатая глава построена вокруг Иустина Мученика, в личности которого особенно удачно соединяются важные для автора темы: поиски истины в философии, обращение к пророческому и христианскому Откровению, апологетическая защита веры и мученическая смерть. Бахметева использует свидетельство Иустина и для реконструкции евхаристической практики древних христиан, благодаря чему история мученика становится одновременно источником сведений о богослужении. Четырнадцатая глава продолжает мартирологическую тему рассказом о Поликарпе Смирнском и мучениках Галлии, причем героизм исповедников подается не как культ страдания, а как доказательство того, что вера способна победить страх смерти. В пятнадцатой главе рассказ замедляется: вместо очередной волны гонений читатель получает обзор состояния Церкви на исходе II века, ее писателей, школ, богословских споров и формирования христианского просвещения. Шестнадцатая глава вновь возвращает читателя к мученичеству, особенно ярко представляя Перпетую и ее товарищей. Семнадцатая посвящена Оригену, Александрийской школе, очередному гонению и другим церковным учителям. Отношение к Оригену у Бахметевой характерно: она восхищается его ученостью и самоотверженностью, но не позволяет интеллектуальному величию заслонить последующие догматические проблемы его наследия. Церковная история здесь предстает не черно-белой галереей безошибочных героев, а пространством, где даже выдающийся христианский мыслитель может соединять великие заслуги с серьезными заблуждениями.

Восемнадцатая глава посвящена гонениям середины III века и множеству мучеников Александрии, Малой Азии и других областей. Девятнадцатая выводит на первый план Киприана Карфагенского и кризис, связанный с отпавшими во время преследований. Здесь становится заметна одна из сильных сторон Бахметевой: ее интересует не только героизм тех, кто устоял, но и пастырская проблема возвращения слабых. Церковь должна одновременно хранить святость и проявлять милосердие, и потому вопросы покаяния, дисциплины и единства оказываются не менее значимыми, чем мученические подвиги. Двадцатая глава соединяет рассказ о новых преследованиях с обобщением церковной жизни II–III веков: устройством епископата, богослужением, катакомбами, возникновением монашеского подвижничества и борьбой с манихейством и другими учениями. Двадцать первая описывает последнюю и самую масштабную волну преследований при Диоклетиане и его соправителях. Автор сознательно доводит повествование до крайней точки человеческого бессилия перед государственной машиной, чтобы тем сильнее прозвучал перелом следующей главы. В двадцать второй Константин, Миланский эдикт и Первый Вселенский Собор знаменуют переход от Церкви гонимой к Церкви, получившей общественную свободу. Центральной становится арианская полемика и Никейское исповедание единосущия Сына Отцу. Собор в понимании Бахметевой не изобретает новую веру, а словесно определяет уже существующую апостольскую истину. Именно этот принцип — догматическое развитие как уточнение, а не изменение первоначальной веры — затем определяет ее отношение ко всем Вселенским соборам.

Двадцать третья глава показывает, что победа христианства при Константине вовсе не устраняет внутренних кризисов. Строительство храмов, распространение веры и императорское покровительство соседствуют с придворными интригами, возвращением арианского влияния и изгнанием Афанасия. Здесь Бахметева неожиданно формулирует важное предостережение против идеализации «христианского государства»: «Тяжело нам видеть вражду и неправды среди общества, называвшего себя христианским». По ее мысли, прекращение гонений создало новую опасность — теперь христианином стало выгодно называться, и внешняя принадлежность к Церкви перестала гарантировать внутреннее обращение. Двадцать четвертая глава разворачивает это наблюдение на материале жизни Афанасия Великого: многократные изгнания святителя и давление государственной власти на епископов становятся свидетельством того, что православие может оказаться в меньшинстве даже внутри официально христианской империи. Двадцать пятая глава противопоставляет придворным конфликтам египетскую, палестинскую и сирийскую пустыню. Антоний, Павел Фивейский, Пахомий и другие подвижники изображаются людьми, ищущими не бегства от Церкви, а радикального осуществления евангельского идеала. Наконец, двадцать шестая глава первой части переносит читателя в семьи, воспитавшие Василия Великого и Григория Богослова. Этот переход весьма выразителен: святость существует не только в мученичестве и пустыне, но и в христианском доме, образовании, дружбе, аскезе и интеллектуальном труде. Так первая половина книги завершается поколением, которому предстоит защищать никейскую веру уже внутри христианизированной империи.

Первая глава второй части посвящена Юлиану Отступнику. Бахметева показывает, что попытка реставрации язычества отличалась от ранних гонений большей идеологической изощренностью: Юлиан стремился не только наказать христиан, но и создать нравственно привлекательное язычество, используя некоторые формы христианской благотворительности и церковной организации. Его поражение служит для автора очередным подтверждением невозможности повернуть историю назад. Вторая глава возвращает читателя к арианскому конфликту при Валенте и одновременно дает зрелые портреты Василия Великого и Григория Богослова; отсюда повествование ведет ко Второму Вселенскому Собору, завершению формирования Никео-Цареградского Символа и утверждению учения о Святом Духе. Третья глава переносит действие на Запад, к Грациану, Валентиниану II, Амвросию Медиоланскому, Мартину Турскому, Иерониму и кругу образованных христианских женщин. Четвертая посвящена Феодосию Великому и особенно отношениям императора с Амвросием. Для Бахметевой знаменательно не то, что правитель носит христианское имя, а то, способен ли он признать над собой нравственный закон Евангелия; поэтому покаяние Феодосия после жестокости в Фессалонике становится почти программным эпизодом христианского понимания власти. Пятая глава о Иоанне Златоусте развивает ту же тему в еще более трагической форме: проповедник, бесстрашно осуждающий роскошь и несправедливость, оказывается жертвой придворных интриг и церковной политики. Через его судьбу Бахметева показывает, насколько легко государственное покровительство Церкви превращается в давление на нее.

Шестая глава представляет обращение Августина как внутреннюю драму человека, мучительно ищущего истину. Особая роль Моники, кризис философских и манихейских убеждений, влияние Амвросия и знаменитый момент окончательного решения позволяют автору показать обращение не как мгновенный интеллектуальный акт, а как преобразование воли. Седьмая глава соединяет пелагианский спор с крушением Западной Римской империи. Догматический вопрос о благодати и свободе развивается на фоне вторжений варваров, разграбления Рима и политического распада, и это дает Бахметевой возможность еще раз противопоставить преходящую империю непрерывности Церкви. Восьмая глава чрезвычайно насыщенна: Несторий, Кирилл Александрийский и Эфесский Собор сменяются Евтихием, «разбойничьим» собором и Халкидоном, затем рассматриваются продолжение монофизитских споров и Пятый Вселенский Собор. Логика изложения остается неизменной: крайности появляются как попытки рационально упростить тайну Боговоплощения, тогда как соборная Церковь вынуждена сохранять полноту исповедания Христа как истинного Бога и истинного человека. Девятая глава показывает последствия этих догматических конфликтов в Персии, Армении и Иверии, где церковная принадлежность переплетается с политическим противостоянием империй и национальной идентичностью. Десятая вновь обращается к подвижникам и писателям Востока и Запада. Египет, Синай, Сирия, Палестина и западное монашество выступают хранителями молитвенной и интеллектуальной традиции в эпоху политической нестабильности.

Одиннадцатая глава переносит центр повествования на крайний запад христианского мира — в Британию, Ирландию и Галлию. Значительное место занимает Патрик и ирландское христианство, а обращение Хлодвига используется для критики поверхностной христианизации. Бахметева прямо замечает: «Христианство, однако, нисколько не смягчило свирепых обычаев Хлодвига и его дружины». Это важный текст для понимания всей книги: принятие Крещения и политический союз с духовенством еще не означают евангельского преображения. Двенадцатая глава подробно рассматривает миссию Августина Кентерберийского и столкновение римской миссии со старобританским христианством. Здесь уже начинает формироваться антиримская линия позднейших глав: Бахметева с явным сочувствием относится к независимости кельтской традиции и видит в требованиях Рима симптомы будущей централизации папской власти. Тринадцатая глава расширяет европейскую панораму до Германии, франкских земель и Испании, рассказывая о миссионерах и особенно о Вонифатии. Четырнадцатая вновь возвращает повествование на Восток: войны с Персией, возникновение ислама, арабские завоевания и монофелитский спор соединяются с историей Максима Исповедника и Шестого Вселенского Собора. Сам рассказ об исламе весьма краток и отражает конфессионально-полемические представления эпохи автора; для современного читателя это один из тех участков книги, где особенно необходима историческая корректировка. Пятнадцатая глава посвящена иконоборчеству, Иоанну Дамаскину, гонениям против почитателей икон, Седьмому Вселенскому Собору и окончательному Торжеству Православия. Именно здесь соборная догматика, монашеское сопротивление государственной власти и литургическое творчество вновь соединяются в единую картину.

С шестнадцатой главы начинается последняя большая линия книги — история постепенного отчуждения Востока и Запада. Бахметева описывает рост папской политической самостоятельности, приобретение территорий и союз Рима с франкскими правителями. Семнадцатая глава рассматривает Карла Великого, культурные реформы его эпохи и появление Filioque в западном Символе веры. При всем уважении к заботе Карла о школах, Писании и проповеди автор видит в вмешательстве государственной власти в догматические вопросы начало серьезного нарушения церковного порядка. Восемнадцатая глава посвящена ослаблению императорской власти после Карла, Лжеисидоровым декреталиям и папе Николаю I, причем именно здесь повествование приобретает наиболее выраженный полемический характер: развитие папства понимается как постепенное присвоение полномочий, неизвестных древней Церкви. Девятнадцатая глава сосредоточена на Фотии и его конфликте с Николаем. Бахметева однозначно воспринимает Фотия как защитника православной экклезиологии и древнего церковного предания. Двадцатая глава несколько замедляет полемику и дает обзор образования, богословия, монастырей, суеверий, церковных судов и состояния духовенства в Средней Европе до X века. Благодаря этому папская история включается в более широкий социальный фон: западный христианский мир не сводится у автора к Риму и содержит значительные центры учености и благочестия.

Двадцать первая глава обращается к Скандинавии, Ансхарию, королю Альфреду и положению христиан в мусульманской Испании. Двадцать вторая, одна из наиболее значимых для русскоязычного православного читателя, рассказывает о просвещении славян Кириллом и Мефодием, создании славянской письменной церковной культуры и конфликте с противниками богослужения на народном языке. Бахметева воспринимает славянскую миссию как принципиально важный пример того, что Церковь должна не поглощать народ культурно, а давать ему возможность принять Писание и богослужение на собственном языке. Двадцать третья глава продолжает эту панораму обращением Польши, Венгрии, северогерманских и скандинавских земель. В двадцать четвертой автор вновь сосредоточивается на папстве X–XI веков, причем наряду с критикой римских притязаний подробно описывает и нравственный кризис самого папского престола, его зависимость от партий и императоров, а затем реформаторские попытки восстановить дисциплину. Двадцать пятая глава приводит повествование к конфликту Михаила Керуллария с римскими легатами. Важная особенность текста состоит в том, что Бахметева не изображает 1054 год совершенно внезапной катастрофой: «Не было еще явного, осознанного разрыва, но уже не было и единения». Сам обмен анафемами оказывается не причиной, а симптомом длительного отчуждения. В двадцать шестой главе автор подводит общий итог развитию монашества, просвещения и церковно-государственных отношений Востока и Запада. Здесь появляется одна из наиболее зрелых мыслей книги: «К сожалению, к мирным победам Церкви гражданская власть присоединяла иногда и силу, в которой святая истина не нуждалась». Эта фраза существенно осложняет возможное представление о Бахметевой как о простой апологете христианской империи. Она сознает, что принуждение порождает лицемерные обращения, озлобление и политизацию веры. Завершающая, двадцать седьмая глава представляет развернутый очерк богослужения, таинств, праздников, храмовой архитектуры, церковного пения, почитания святых и погребальных обычаев. Тем самым книга заканчивается не политическим расколом, а повседневной жизнью Церкви, словно вновь возвращая читателя к исходной мысли: историческое существование христианства выражается прежде всего в молитве, таинствах и передаваемом из поколения в поколение церковном Предании.

Главным достоинством книги является необычайная цельность ее богословского видения. Бахметева никогда не забывает, о чем, собственно, рассказывает: для нее история Церкви не совпадает с историей христианских государств, императоров, патриархов или соборов. За всеми этими явлениями стоит вопрос о верности Христу. Поэтому мученик, безвестный монах, благочестивая мать семейства или миссионер порой оказываются в повествовании значительнее императора. Автор умеет видеть нравственный парадокс христианской истории: Церковь побеждает Рим не силой, но мученичеством; получив свободу, сама сталкивается с искушением власти; православный император способен поддерживать ересь, а изгнанный епископ — сохранять верность соборной вере; массовое Крещение народа еще ничего не говорит о глубине его христианизации; монастыри могут сохранять культуру тогда, когда политический мир разрушается. Не менее ценна способность Бахметевой связывать догматическую историю с живой религиозностью. Никейский, Константинопольский, Эфесский, Халкидонский и последующие соборы не превращаются у нее в сухую последовательность формул. Читатель видит, почему возник спор, какие вопросы о Христе или Святом Духе стояли за отдельными терминами, какие человеческие страсти усиливали конфликт и каким образом догматическое решение входило затем в молитву и богослужение. Этому же служит постоянное внимание к Евхаристии, Крещению, исповеди, праздникам, монашеству и церковному искусству.

Особой похвалы заслуживает повествовательный талант автора. Несмотря на огромный хронологический диапазон, книга редко превращается в справочник имен и дат. Бахметева умеет строить сцену: допрос мученика, разговор правителя с епископом, путешествие миссионера, столкновение монаха с императором, церковный собор или семейная беседа становятся маленькими драматическими эпизодами. Именно поэтому труд, первоначально рассчитанный в том числе на юного читателя, сохраняет образовательную ценность и для взрослого. Он дает не только хронологический каркас первого тысячелетия, но и своего рода духовную галерею персонажей: Игнатий, Поликарп, Иустин, Киприан, Афанасий, Антоний, Василий, оба Григория, Амвросий, Златоуст, Августин, Иоанн Дамаскин, Максим Исповедник, Кирилл и Мефодий запоминаются именно как личности. Для пастырей книга может быть полезна богатством ярких исторических примеров для катехизации и проповеди; для студентов богословия — как введение в общую последовательность ранней и средневековой церковной истории; для мирян — как доступный рассказ, помогающий понять происхождение догматов, соборной традиции и богослужебных обычаев. Специалисту же она интересна уже несколько иначе: как характерный памятник русской православной церковно-исторической культуры XIX века, позволяющий увидеть, каким образом история раннего христианства использовалась для формирования конфессиональной идентичности.

Именно последнее обстоятельство определяет и основные ограничения труда. Если оценивать его по критериям современной академической историографии, Бахметева явно недостаточно различает исторический факт, позднее церковное предание, агиографический рассказ и богословскую интерпретацию. Традиционные сообщения о деятельности апостолов, мучениках или ранних миссиях часто принимаются без подробного обсуждения характера источников. Цифры жертв, рассказы о чудесных событиях и нравственные характеристики исторических персонажей преимущественно используются в том виде, в каком они были унаследованы церковной традицией. Авторская телеология также заранее определяет смысл многих событий: гонения почти неизменно обращаются во благо Церкви, ересь становится поводом к уточнению истины, а сохранение православного Предания рассматривается как непосредственно наблюдаемая линия от апостолов до Восточной Церкви. В рамках православной катехизической истории эта логика понятна, но как исследовательская модель она требует дополнения источниковедением, социальной историей, археологией и анализом альтернативных интерпретаций. Особенно заметна ограниченность подхода в оценке иудаизма, ислама и некоторых форм западного христианства, которые часто появляются прежде всего как фон или противники православной истории, а не как сложные религиозно-исторические явления, заслуживающие изучения из собственных источников.

Наиболее дискуссионной оказывается поздняя часть книги, посвященная папству и разделению Востока и Запада. Бахметева последовательно читает историю Рима через православную полемическую схему постепенного удаления папства от древней соборной Церкви: территориальная независимость, Лжеисидоровы декреталии, притязания Николая I, Filioque, конфликт с Фотием и действия легатов 1054 года выстраиваются практически в единую линию. В этой перспективе присутствует серьезное историческое основание для постановки вопроса о развитии папской юрисдикции, но само повествование очевидно асимметрично. Восточная Церковь получает право быть нормативным мерилом, тогда как западные изменения чаще объясняются властолюбием, политическим интересом или отходом от Предания. Даже когда Бахметева признает нравственное оскудение и формализм на Востоке, ответственность распределяется неравномерно. Современному читателю поэтому полезно читать эти главы вместе с более новыми исследованиями истории папского примата, каролингского богословия, Фотиевого конфликта и событий XI века. Аналогичной осторожности требует характерное для книги название раннего Средневековья «темными веками»: оно хорошо передает авторское ощущение культурного упадка после распада Западной империи, но слишком грубо описывает сложную интеллектуальную, монастырскую и миссионерскую культуру этого периода.

И все же подобные ограничения не отменяют большого достоинства книги, потому что Бахметева значительно интереснее простой конфессиональной полемистки. Она умеет направить критический взгляд и внутрь христианского общества. Она осуждает духовенство, потворствующее жестокости Хлодвига; показывает честолюбие епископов; говорит о нравственном падении монастырей; не оправдывает вмешательства императоров в богословские споры; замечает, что государственное насилие способно одинаково вредить истине и тогда, когда преследует православных, и тогда, когда пытается насильно утвердить православие. Именно эта нравственная мера придает книге внутреннюю убедительность. Ее настоящий герой — не Византия, не православная империя и даже не церковная институция сама по себе, а верность Христу, которая может проявляться и вопреки империи, и вопреки общественному большинству, и вопреки поведению церковной элиты. Поэтому «Полная история Христианской Церкви» наиболее плодотворно читается не как окончательный справочник по истории первого тысячелетия, а как историко-богословское свидетельство о том, каким образом православное сознание осмысляет собственное прошлое. Она учит видеть за догматическими формулами реальные духовные конфликты, за институциями — людей, за миссионерскими успехами — вопрос о подлинности обращения, за политической христианизацией — опасность формализма, а за внешним единством — необходимость внутреннего единства любви и истины.

Для богословского клуба книга поэтому может оказаться особенно полезной именно при двойном чтении. С одной стороны, ее следует воспринимать всерьез как целостное православное повествование о первом тысячелетии: оно вводит читателя в логику Предания, объясняет значение апостольского периода, делает понятными догматические споры, связывает соборные определения с литургией и показывает огромную географию христианской миссии от Палестины до Ирландии, Скандинавии и славянских земель. С другой стороны, полезно постоянно задавать книге критические вопросы: где заканчивается источник и начинается благочестивое предание, где богословская оценка предваряет исторический анализ, почему одинаковые явления на Востоке и Западе иногда оцениваются различно, каким образом опыт автора XIX века влияет на изображение Средневековья и насколько справедливо отождествлять сохранение апостольского наследия с конкретными формами более поздней церковной жизни. Именно при таком чтении недостатки книги превращаются в достоинство для серьезного обсуждения. Она не только сообщает историю, но вынуждает размышлять о самой возможности христианской историографии: может ли церковный историк видеть Промысл, не превращая всякую победу своей конфессии в доказательство Божьего одобрения; как соединить веру в действие Святого Духа с честным признанием человеческих ошибок; каким образом отличить Священное Предание от исторической привычки; где проходит граница между защитой истины и использованием государственной силы. В этом смысле труд Бахметевой остается богословски живым. Он принадлежит иной историографической эпохе и не способен заменить современный академический учебник, но как широкая, ярко написанная православная история первого тысячелетия и как памятник церковного исторического сознания он сохраняет значительную ценность. Его лучшее послание состоит, пожалуй, в той мысли, которая проходит через все повествование от Пятидесятницы до разделения Востока и Запада: историческое могущество, культурное превосходство и политическая поддержка сами по себе никогда не доказывают верности Евангелию; подлинная жизнеспособность Церкви обнаруживается там, где сохраняются истина, святость, смирение, любовь и готовность служить Христу даже тогда, когда это не приносит земной выгоды.