Бахмутский - Битва за евангелие

Книга Евгения Бахмутского «Битва за Евангелие: изучение Послания Иуды» принадлежит к тому типу современной евангельской литературы, в котором библейский комментарий сознательно соединяется с пастырским наставлением, апологетикой и материалом для группового изучения Писания. Это обстоятельство существенно для правильной оценки труда: перед нами не академический комментарий в строгом смысле слова и не популярная книга о ересях, а последовательное прочтение одного из самых коротких и одновременно наиболее резких новозаветных посланий, предпринятое ради конкретной церковной задачи. Автор обращается к ситуации, в которой христианская община окружена множеством конкурирующих версий христианства, распространяемых уже не только посредством кафедры или печатной книги, но через телевидение, интернет, конференции и медийную культуру. Особенно уязвимой Бахмутский считает молодежь, поэтому современный конфликт вокруг истины он называет «битвой за молодые души». В его понимании опасность состоит не просто в интеллектуальной ошибке: ложное богословие способно сформировать ложную духовность, а потому принципиальным становится утверждение, что «искаженное Евангелие не может спасти». Так обозначается исходная богословская перспектива книги: Евангелие для автора является не одним из вариантов религиозного мировоззрения, а данной Богом спасительной истиной, содержание которой Церковь не вправе произвольно изменять. Поэтому древний призыв Иуды «подвизаться за веру» превращается у Бахмутского в hermeneutical key ко всему посланию и одновременно в программу церковного существования в условиях богословского плюрализма.

Исторический контекст самой книги следует отличать от исторического контекста Послания Иуды, но Бахмутский постоянно заставляет эти два горизонта взаимно освещать друг друга. Древнее послание возникает в ситуации внутренней, а не внешней угрозы: опасные учителя не стоят за пределами общины, а проникли внутрь нее, пользуются ее языком и претендуют на принадлежность к христианству. Именно поэтому Иуда оказывается для современного автора особенно актуальным. Гонение извне легче идентифицировать, чем подмену изнутри; открытое отрицание христианства менее коварно, чем сохранение христианской лексики при изменении содержания благодати, святости, господства Христа и спасения. Отсюда и преимущественно конфессиональный, церковный характер книги: Бахмутского интересует не столько сравнительное религиоведение, сколько способность самой Церкви различать истину и ложь. Его метод в основе своей экспозиционный. Он движется по тексту Иуды практически стих за стихом, превращая двадцать пять стихов послания в четырнадцать занятий, а затем добавляет три приложения, посвященные Божьей любви, сущности Евангелия и цели человеческой жизни. Тем самым структура книги воспроизводит движение самого послания: сначала утверждается идентичность верующих, затем описывается угроза, после чего рассматривается Божий суд над отступлением, раскрывается духовный портрет лжеучителей, формулируется положительная программа церковной стойкости и, наконец, все завершается славословием Богу. Именно эта последовательность делает пособие более содержательным, чем простая тематическая книга о лжеучениях.

Первое занятие, посвященное Иуд. 1–2 и озаглавленное «Бог и мы», задает фундамент всей дальнейшей аргументации. Битва за истину начинается у Бахмутского не с перечисления ересей и не с возбуждения подозрительности по отношению к окружающим, а с вопроса о христианской идентичности. Иуда представляет себя рабом Иисуса Христа и братом Иакова, а адресатов описывает как призванных, возлюбленных и сохраняемых Богом. Здесь особенно важна логика порядка: прежде чем христианину предлагается защищать веру, ему напоминают, кому он принадлежит. Противостояние лжеучению невозможно вести из автономной позиции человека, воображающего себя владельцем истины; истина принадлежит Богу, а человек сам является призванным и сохраняемым. В такой постановке вопроса уже содержится скрытая коррекция религиозной гордости. Полемика становится не самоутверждением «правильной» группы, а разновидностью верности Господу. Это позволяет Бахмутскому удерживать важное напряжение между ответственностью верующего и суверенной Божьей благодатью: христианин должен бодрствовать, но его окончательная безопасность коренится не в безошибочности его собственного богословского суждения, а в действии Бога.

Второе занятие сосредоточено практически на одном стихе — пожелании, чтобы милость, мир и любовь умножались. На первый взгляд подобное дробление небольшого послания может показаться чрезмерным, однако оно обнаруживает существенную богословскую интуицию автора. Защита ортодоксии у Иуды не противопоставлена милости и любви. Напротив, именно человек, живущий Божьей милостью, способен правильно вести борьбу за веру. Бахмутский тем самым препятствует превращению Послания Иуды в манифест холодной конфессиональной агрессии. Мир и любовь не устраняют необходимость проводить догматические границы, но определяют духовное качество того, кто эти границы защищает. Полемист, утративший милость, мир и любовь, рискует фактически усвоить дух тех самых людей, которых он обличает. В контексте всей книги второе занятие поэтому выполняет функцию нравственного предохранителя: прежде чем автор даст читателю суровый язык суда и отступничества, он напоминает, что христианская проницательность должна возрастать внутри пространства Божьих даров.

Третье занятие, «Церковь в опасности», обращается к знаменитому третьему стиху Послания Иуды. Здесь окончательно формулируется центральный тезис книги. Иуда собирался писать об общем спасении, но обстоятельства вынудили его призвать читателей бороться за веру, однажды преданную святым. Для Бахмутского эта перемена первоначального литературного замысла Иуды чрезвычайно показательна. Защита истины оказывается не факультативным увлечением богословов-полемистов, а обязанностью, которую иногда навязывает Церкви сама ситуация. При этом «вера» понимается прежде всего объективно: это не субъективная способность доверять, а определенное содержание апостольского свидетельства, полученное Церковью и потому не принадлежащее ей на правах материала для бесконечного переизобретения. Здесь особенно отчетливо звучит консервативно-евангельская экклезиология автора. Церковь является не создателем Евангелия, а его хранителем и свидетелем. Поэтому верность измеряется не оригинальностью, а соответствием однажды переданному апостольскому благовестию. Именно из этой предпосылки вырастает вся дальнейшая критика лжеучения.

Четвертое занятие, посвященное Иуд. 4, переводит разговор от абстрактной опасности к портрету людей, которые эту опасность воплощают. Лжеучители проникли в общину незаметно, превращают благодать в основание для распущенности и фактически отрицают владычество Христа. Для Бахмутского принципиально единство доктрины и нравственности. Ересь нельзя ограничить неправильным утверждением в богословской формуле: искаженное понимание Бога обязательно меняет практический образ жизни. В этом отношении комментарий оказывается направлен против распространенного разделения между «теоретическим» богословием и «практическим» христианством. Ложь о благодати обнаруживает себя в злоупотреблении благодатью; отрицание господства Христа проявляется не только в формальной христологической ереси, но и в жизни, которая фактически отказывается признавать Его власть. Такое расширение понятия лжеучительства — сильная сторона книги, поскольку оно возвращает догматике экзистенциальную серьезность. Одновременно именно здесь возникает вопрос, который будет сопровождать критическое чтение всего труда: насколько широко допустимо употреблять категорию «лжеучитель» и где проходит граница между опасной ересью, богословской ошибкой, духовной незрелостью и просто отличием второстепенных убеждений? Бахмутский превосходно передает серьезность Иуды, но его полемическая модель требует от читателя дополнительной зрелости, чтобы библейские категории не превратились в универсальные ярлыки.

Пятое занятие охватывает Иуд. 5–7, где Иуда обращается к трем устрашающим примерам суда: поколению Израиля, не поверившему после избавления из Египта, согрешившим ангелам и Содому с Гоморрой. Бахмутский показывает, что библейская память здесь служит не удовлетворению исторического любопытства, а нравственному предупреждению. Полученная привилегия не делает человека неуязвимым для суда. Израиль пережил избавление, ангелы имели свое установленное положение, города равнины существовали внутри порядка Божьего творения, однако сознательное восстание против Бога приводит к суду. Для церковной аудитории это звучит особенно остро: принадлежность к религиозной среде, знакомство с библейским языком и даже опыт Божьих благословений сами по себе не заменяют persevering faith. Бог Бахмутского — не сентиментальная проекция человеческой терпимости, а святой Судья. Именно поэтому первое приложение получает провокационное название «Бог есть любовь, не я»: любовь должна определяться Божьим откровением, а не индивидуальными представлениями о том, каким Бог обязан быть.

Шестое занятие, рассматривающее Иуд. 8–10, вводит тему бунта против власти. Лжеучители описаны как люди, оскверняющие плоть, отвергающие начальства и дерзко говорящие о духовных реальностях, которых не понимают. Контрастом служит архангел Михаил, который даже в споре с диаволом не присваивает себе окончательный судебный приговор, но предоставляет суд Господу. Здесь Бахмутский извлекает из необычного для современного читателя текста весьма практическую идею: духовная дерзость не является признаком духовной силы. Напротив, подлинное благочестие знает границы человеческой власти и речи. Это ценный корректив для религиозной культуры, в которой громкость заявления, харизма проповедника или демонстративная уверенность легко принимаются за духовный авторитет. Иуда разрушает эту иллюзию: лжеучитель может говорить чрезвычайно уверенно именно потому, что не сознает масштаба того, о чем говорит. Богословское смирение, таким образом, оказывается одной из форм сопротивления ереси.

Седьмое занятие концентрируется на одном стихе, Иуд. 11, но этот стих содержит три ветхозаветные траектории: путь Каина, заблуждение Валаама и мятеж Корея. Бахмутский читает их типологически, как повторяющиеся духовные модели. Каин воплощает религиозность, не подчиненную Богу и в конечном счете обращающуюся против брата; Валаам связывает религиозное влияние с корыстью; Корей представляет восстание против установленной Богом власти. Благодаря этому лжеучение перестает выглядеть исключительно как интеллектуальная система. Оно имеет психологию, нравственный вектор и социальную динамику. Особенно современно звучит мотив Валаама: коммерциализация религиозного влияния способна сделать богословскую ложь экономически выгодной. Вместе с тем Бахмутский не сводит проблему к деньгам. Все три примера объединяет отказ человека принять Божий порядок и желание использовать религиозное пространство для самоутверждения. Именно поэтому вопрос об истинности учения неразделим с вопросом о характере учителя.

Восьмое занятие, посвященное Иуд. 12–13, работает с одной из наиболее впечатляющих серий образов во всем Новом Завете. Лжеучители подобны опасным подводным препятствиям на братских трапезах, пастухам, которые пасут самих себя, безводным облакам, бесплодным деревьям, бушующим морским волнам и блуждающим звездам. Богословская сила этого раздела состоит в том, что Иуда описывает ложное служение через категорию несбывшегося обещания. Облако обещает дождь, но не дает воды; дерево существует для плода, но остается бесплодным; пастырь поставлен ради стада, но кормит себя; звезда должна помогать ориентироваться, но сама блуждает. Лжеучение поэтому опасно не только тем, что сообщает неверные сведения о Боге, но и тем, что предлагает духовную помощь, которой не может дать. В пастырском отношении это, вероятно, одна из наиболее сильных частей книги. Читателю предлагается оценивать духовного лидера не по силе впечатления, а по плодам, направленности служения и способности действительно вести людей к Христу. При всей суровости образов здесь содержится чрезвычайно трезвая экклезиология: духовная должность и фактическая духовная полезность не тождественны.

Девятое занятие обращено к пророчеству Еноха в Иуд. 14–15. Перед автором здесь неизбежно встает один из самых известных вопросов Послания Иуды: использование традиции, связанной с 1 Еноха. Для пастырского пособия Бахмутского, однако, главным остается не история формирования межзаветной литературы, а содержание самого предупреждения: Господь приходит судить нечестие. Эсхатология приобретает нравственную функцию. Будущий суд означает, что история не является пространством бесконечной неопределенности, в котором истина и ложь в конечном счете остаются всего лишь конкурирующими интерпретациями. Бог Сам вынесет окончательное суждение. Именно поэтому Церкви не нужно создавать собственный окончательный суд посредством человеческой агрессии; ее задача — свидетельствовать, различать и сохранять верность, помня, что последний приговор принадлежит Богу. В этом месте книга могла бы дать значительно более широкий академический экскурс в проблему цитирования неканонической литературы, природы авторитета 1 Еноха для Иуды и отношения между каноничностью текста и истинностью отдельной традиции. Однако Бахмутский сознательно удерживает внимание на пастырской оси послания. Для целевой аудитории это делает изложение ясным, хотя специалисту по Новому Завету неизбежно захочется более подробного разговора.

Десятое занятие, «Называя вещи своими именами», строится вокруг Иуд. 16. После сложных ветхозаветных и апокалиптических образов Иуда неожиданно предлагает почти бытовой список узнаваемых черт: ропот, недовольство, жизнь по собственным желаниям, высокомерная речь и лесть ради выгоды. Бахмутский тем самым возвращает читателя из мира древних примеров в повседневность общины. Лжеучитель может обнаруживаться не только в программном еретическом трактате, но в устойчивой манере отношения к Богу и людям. Особенно значима связь речи и сердца. Хвастовство и лесть представляют две стороны одного эгоцентрического служения: перед аудиторией человек возвеличивает себя, а перед теми, от кого ожидает выгоды, умеет искусно возвеличивать их. Такой анализ обладает большой пастырской ценностью, потому что учит рассматривать духовное лидерство не только на уровне содержания публичной проповеди, но и на уровне характера, мотивации и отношений.

Одиннадцатое занятие открывает положительную часть книги. В Иуд. 17–19 звучит призыв вспомнить слова апостолов о насмешниках последних времен. Первое средство против лжеучения оказывается удивительно простым: память. Церковь погибает не только тогда, когда сознательно отвергает истину, но и тогда, когда забывает уже полученное. Поэтому борьба за веру требует не постоянного поиска новизны, а возвращения к апостольскому свидетельству. Здесь проявляется одно из наиболее последовательных убеждений Бахмутского: христианская зрелость несовместима с зависимостью от сенсации. Лжеучитель обычно предлагает нечто особенное, новое, скрытое или более глубокое; апостольская стратегия, напротив, говорит: вспомните. Люди, создающие разделения и следующие природным желаниям, характеризуются Иудой как не имеющие Духа, и тем самым читателю вновь напоминается, что духовность проверяется не заявлениями о сверхъестественном опыте, а соответствием апостольской вере и плодами жизни. В современном медийном пространстве эта мысль сохраняет очевидную силу: скорость появления нового религиозного контента многократно превышает скорость формирования богословской зрелости, а потому память Церкви становится формой духовной устойчивости.

Двенадцатое занятие разворачивает Иуд. 20–21 и, пожалуй, наиболее ясно показывает, что Бахмутский не хочет оставить читателя в оборонительной позиции. Церковь не призвана бесконечно изучать врагов; она должна созидать себя. Иуда говорит о назидании на святейшей вере, молитве Духом Святым, хранении себя в Божьей любви и ожидании милости Иисуса Христа к вечной жизни. Этот текст обладает почти тринитарной насыщенностью и переводит внимание от чужой ошибки к собственной духовной жизни. Лучшей защитой от лжеучения становится не энциклопедическое знание всех ересей, а глубокая укорененность в Евангелии. Это один из наиболее здравых тезисов книги. Человек, который знает лишь ложь, остается зависим от нее даже в процессе опровержения; человек, сформированный истиной, способен распознавать ложь именно потому, что имеет положительный богословский центр. Поэтому Бахмутский строит защиту веры не на страхе, а на созидании. Апологетика здесь становится частью ученичества.

Тринадцатое занятие продолжает эту линию в Иуд. 22–23 и вносит необходимую пастырскую дифференциацию. На воздействие заблуждения нельзя отвечать одинаково во всех случаях. Одни сомневаются и нуждаются в милости, других следует буквально вырывать из огня, к третьим необходимо проявлять милость со страхом, сохраняя дистанцию от самого осквернения. Это особенно важный текст для книги с воинственным названием. «Битва» не означает одинаково жесткого отношения ко всем, кто оказался рядом с ложным учением. Иуда различает обманщика и обманутого, степень вовлеченности, характер опасности и требуемую форму пастырской помощи. Именно здесь риторика защиты истины получает миссионерское измерение. Цель состоит не в том, чтобы выиграть спор и классифицировать заблуждающегося как чужого, а в том, чтобы по возможности спасти человека от разрушительной лжи. Поэтому зрелая ортодоксия должна обладать не только способностью исключать ошибку, но и способностью возвращать сомневающегося.

Четырнадцатое занятие завершает книгу Иуд. 24–25 — одним из величайших новозаветных славословий. После предупреждений о суде, отступничестве, духовной распущенности и разрушительном влиянии лжеучителей последнее слово принадлежит не ереси и даже не человеческой бдительности, а Богу, Который способен сохранить верующих от падения и поставить их перед Своей славой непорочными в радости. Название занятия — «Торжествуйте в Евангелии» — точно выражает эту перемену тональности. Здесь раскрывается одна из наиболее глубоких богословских дуг всей книги. В начале Иуда обращался к «сохраненным», в середине призывал верующих хранить себя в Божьей любви, а в финале исповедует Бога способным сохранить их окончательно. Человеческая ответственность помещена внутрь Божьей сохраняющей благодати. Поэтому битва за Евангелие не должна производить тревожную духовность, постоянно подозревающую, что Церковь находится в одном шаге от окончательной гибели. Бдительность необходима, но христианская надежда основана не на совершенстве церковных механизмов контроля. Последняя уверенность принадлежит Богу.

Три приложения подтверждают, что Бахмутский понимает проблему лжеучения значительно шире простого анализа Послания Иуды. Первое, построенное вокруг 1 Ин. 4:8–12, возвращает разговор к природе Божьей любви и предостерегает от превращения фразы «Бог есть любовь» в оправдание автономного человеческого представления о любви. Второе задает фундаментальный вопрос: что такое Евангелие? Такое приложение совершенно логично для книги о защите Евангелия, поскольку невозможно охранять содержание, которое само остается неопределенным. Третье, обращаясь к Рим. 4:22–25 и 1:22–32, связывает благовестие с вопросом о конечной цели человеческого существования. Тем самым автор выходит к доксологической антропологии: проблема греха состоит не только в нарушении отдельных норм, но в радикальном смещении центра жизни от Творца к творению, тогда как спасение восстанавливает человека для жизни перед Богом и ради Его славы. Композиционно приложения помогают увидеть, что борьба с ересью является лишь негативной стороной более широкого проекта. Положительная цель — не общество людей, умеющих быстро распознавать неправильные формулировки, а община, которая знает Евангелие, любит Бога и живет ради Его славы. Структура всех четырнадцати занятий и трех приложений подтверждает именно такой замысел книги.

Наибольшую пользу «Битва за Евангелие» способна принести пасторам, руководителям малых групп, молодежным служителям и христианам, которые начинают переходить от эпизодического чтения Библии к последовательному изучению текста. По форме это именно церковное учебное пособие, и рекомендательные материалы книги также представляют ее как руководство для малых групп, ориентированное на целостное следование авторскому замыслу Послания Иуды, а не на набор разрозненных доказательных стихов. Для студентов богословия книга полезна несколько иначе: она показывает, как экзегетический материал может быть преобразован в пастырское наставление без полного растворения текста в современной тематике. Для зрелых служителей особенно ценно наблюдать за внутренней логикой курса: автор не начинает с каталогизации современных ересей, а формирует идентичность, затем показывает угрозу, далее учит распознаванию, после чего переводит читателя к духовному созиданию и заканчивает доксологией. Такая последовательность сама по себе является педагогической моделью. Мирянин получит от книги язык для осмысления духовного авторитета и критерии оценки религиозных влияний; молодежный лидер — материал для разговора о медийных учителях; пастырь — основание для серии групповых занятий или проповедей. Специалист по раннему христианству, напротив, найдет книгу менее удовлетворительной именно потому, что ее задачи лежат в другой области.

К числу несомненных достоинств труда относится прежде всего его текстоцентричность. Бахмутский не использует Послание Иуды как повод написать заранее задуманную книгу о современном упадке, но старается позволить внутренней структуре послания определять последовательность обсуждения. Вторым достоинством является соединение догматики и этики. Лжеучение здесь не существует отдельно от характера лжеучителя, а ортодоксия — отдельно от молитвы, любви, милости и заботы о сомневающихся. Третье достоинство связано с серьезным отношением к Божьей святости и суду. В современной популярной христианской литературе суд нередко оказывается неудобной темой; у Бахмутского он занимает то место, которое занимает у самого Иуды, и благодаря этому благодать не превращается в религиозную вседозволенность. Четвертая сильная сторона — удивительно удачный финальный акцент. Книга с названием «Битва за Евангелие» могла бы закончиться призывом к еще большей настороженности, однако заканчивается славословием. Это богословски существенно: сохранение истины в конечном счете является частью Божьего сохраняющего действия.

Сильна книга и как произведение русскоязычной евангельской пастырской литературы. Автор пишет изнутри церковной жизни, а не с дистанции религиоведческого наблюдателя. Его беспокоит не абстрактная история идей, а судьба конкретных общин и людей, которые могут оказаться под влиянием харизматичного, но духовно разрушительного лидера. Эта вовлеченность придает тексту энергию и объясняет настойчивость его риторики. По данным книжных платформ, труд продолжает переиздаваться и распространяться как 138-страничное пособие, что вполне соответствует его практическому характеру. Особенно удачно Бахмутский показывает, что духовная проницательность не равна подозрительности. Вторая половина Иуды требует созидать себя, молиться, пребывать в Божьей любви, ожидать милости Христа и помогать людям, оказавшимся в заблуждении. Поэтому центральная антитеза книги проходит не между «нами» и «ими», а между Евангелием, которое производит святость, любовь и надежду, и религиозной подменой, которая в конечном счете служит человеческим желаниям.

Однако достоинства книги одновременно обозначают пределы ее метода. Наиболее очевидный из них — сравнительно небольшое внимание к историко-критическим вопросам Послания Иуды. Сам текст буквально провоцирует исследователя на разговор о 1 Еноха, предании о споре Михаила с диаволом, иудейской апокалиптической традиции, социальной природе противников Иуды, возможной связи Послания Иуды со 2 Петром и критериях, по которым следует реконструировать конкретное учение оппонентов. Для пастырского пособия отсутствие развернутого обсуждения этих проблем понятно, но для читателя с академической подготовкой оно заметно. Особенно полезно было бы подробнее объяснить, каким образом новозаветный автор может использовать неканоническое предание, не делая автоматически каноническим весь источник. Этот вопрос имеет прямое отношение к учению о Писании, а потому мог бы существенно обогатить именно евангельскую аудиторию книги.

Вторая зона возможной критики касается самой категории «лжеучитель». Риторика Иуды предельно сурова, и Бахмутский намеренно сохраняет эту суровость. Но современная церковная практика требует ясного различения между отрицанием сердцевины Евангелия, серьезной доктринальной ошибкой, экзегетическим заблуждением, конфессиональным различием и просто неудачной формулировкой. Если такого различения не проводить достаточно последовательно, призыв защищать веру легко превращается в механизм бесконечного внутреннего размежевания. Иными словами, чем серьезнее христианин принимает Иуду, тем ответственнее он должен обращаться с самим понятием ереси. Полезным дополнением к книге могла бы стать более разработанная богословская карта: какие истины относятся к сердцевине апостольского Евангелия, какие — к необходимым церковным убеждениям, а какие допускают добросовестное разномыслие внутри ортодоксального христианства. Это не ослабило бы полемический пафос автора, а, напротив, сделало бы его более точным.

Третья трудность связана с военной метафорой, вынесенной в название. Она вполне оправдана самим призывом Иуды бороться за веру, однако в современной религиозной культуре язык битвы обладает собственной инерцией. Он способен сформировать сознание, для которого всякая встреча с отличающейся позицией заранее воспринимается как столкновение с противником. Внутренняя логика книги значительно тоньше ее названия: Бахмутский говорит и о любви, и о милости, и о помощи сомневающимся, и о Божьем сохранении. Именно поэтому читать ее лучше целиком, а не извлекать только воинственную лексику первых разделов. Наиболее зрелое прочтение книги обнаружит, что настоящий противник у Иуды — не человек как таковой, а разрушительная ложь, причем человек, оказавшийся под ее влиянием, нередко становится объектом спасительной милости Церкви. Если этот нюанс потерять, апологетика перестанет быть евангельской именно в процессе защиты Евангелия.

Наконец, богословская перспектива Бахмутского отчетливо принадлежит консервативной евангельской традиции. Для читателя, разделяющего высокое учение об авторитете Писания, окончательности апостольского откровения, необходимости личного обращения и исключительности спасительного Евангелия Христа, это будет естественной и сильной стороной книги. Читатель из иной конфессиональной или академической традиции обнаружит здесь ряд предпосылок, которые автор преимущественно исповедует и применяет, а не подвергает продолжительной аргументации. Экуменическая проблема критериев ортодоксии, роль Предания, историческое развитие догматических формулировок, различие между каноном как завершенным свидетельством и процессом церковной интерпретации почти неизбежно потребовали бы другого формата. Поэтому труд Бахмутского следует судить в соответствии с его собственным жанром. Как универсальная академическая монография о Послании Иуды он был бы недостаточен; как экспозиционно-пастырское руководство для евангельской церкви он достигает своей цели значительно успешнее.

В конечном счете «Битва за Евангелие» ценна тем, что возвращает современному читателю неудобное Послание Иуды во всей его богословской остроте. Бахмутский отказывается нейтрализовать язык суда, отступничества и лжеучения, но одновременно не позволяет этим темам стать последним словом. Защищаемая вера — это вера в Бога, Который призывает, любит, хранит, милует и способен поставить Своих людей перед Собой в радости. Поэтому главная мысль книги значительно глубже простого лозунга «боритесь с ересями». Церковь сохраняет Евангелие тогда, когда сама остается сформированной Евангелием; она распознает ложную благодать тогда, когда знает настоящую; она противостоит корыстному пастырству тогда, когда ее собственные пастыри служат стаду; она отвечает на духовную гордость смирением; на разделение — созиданием; на заблуждение слабых — милостью; на страх перед будущим — славословием. Именно движение от тревоги к доксологии является, пожалуй, самым важным достижением книги. Бахмутский напоминает, что ортодоксия нужна Церкви не ради самого чувства обладания правильными ответами. Истина должна привести к поклонению. И потому подлинная «битва за Евангелие» завершается там, где сам Иуда завершает свое послание: не самодовольством победившего полемиста, а признанием славы, величия, силы и власти единственного Бога, Которому принадлежит как Евангелие, так и окончательная победа.