Бахмутский - Faithbook – Евангелие в городе

Книга Евгения Бахмутского «Faithbook. Евангелие в городе», вышедшая в 2016 году в Москве вторым, исправленным и дополненным изданием под грифом Российского союза евангельских христиан-баптистов, принадлежит к жанру пастырской миссиологии — прикладного богословия городской миссии, — но её нельзя в полной мере понять вне того конкретного исторического момента, в котором она родилась. Составленная по материалам проповедей, произнесённых автором, пастором-основателем московской Русской Библейской Церкви, в собственной общине и затем на всероссийской конференции молодых лидеров евангельского братства (февраль 2013 года, посвящённой теме «Бог в твоём городе»), книга обращена не к абстрактному читателю, а к вполне определённой аудитории постсоветского евангельского протестантизма, для которой сам факт городской жизни долгое время воспринимался скорее как духовная угроза, нежели как поле служения. Как прямо формулирует в предисловии Владислав Трескин, руководитель молодёжного служения РС ЕХБ и один из пасторов той же церкви, книгу «ждали долго», потому что российское евангельское сознание «ещё не до конца осознало» тот факт, что подавляющее большинство населения страны живёт именно в городе и не намерено оттуда уезжать. Этот диагноз — своего рода культурно-историческое отставание церковного мышления от демографической реальности — и есть главный вызов, на который отвечает вся книга: постсоветские евангельские церкви, сформировавшиеся в условиях гонений, часто продолжают нести в себе унаследованную от советской эпохи оборонительную, замкнутую, а нередко и подспудно антигородскую, ориентированную на общину-крепость экклезиологию, тогда как сама демографическая динамика — урбанизация как определяющий процесс XX и XXI веков — властно требует иного, миссионерски открытого и интеллектуально серьёзного отношения к мегаполису как к законному и стратегически важнейшему полю евангельской проповеди. Метод автора при этом принципиально экзегетический: вместо отвлечённой социологии города или публицистики на тему урбанизации Бахмутский избирает путь последовательного, главу за главой, разбора конкретных библейских текстов о городе — от покупки Иеремией поля в Анафофе и его призыва к пленникам искать «шалома» Вавилону до апокалиптического видения Нового Иерусалима, — сополагая ветхозаветную и новозаветную экзегетику с обильным привлечением современной западной евангельской миссиологии, прежде всего трудов Тимоти Келлера, а также фрагментами церковной истории, от раннехристианской Антиохии до полузабытых сегодня страниц истории русского баптизма начала XX века.

Первая глава, «Видение для города», открывается развёрнутым статистическим и историко-культурным обоснованием тезиса о центральной роли городов в современном мире: автор приводит данные об урбанизации населения планеты (с 14% городских жителей в 1900 году до прогнозируемых 80% к середине XXI века), цитирует историка Джона Ридера о городах как «артефактах цивилизации» и пастора Реймонда Бэкки о том, что «все народы» сегодня обитают именно в мегаполисах, замечая с не лишённой остроумия конкретностью, что в современной Москве живёт больше чукчей, чем на самой Чукотке, — деталь, которая наглядно иллюстрирует его центральный миссиологический тезис: недостигнутые народы мира сами пришли в город, и потому городская миссия сегодня равнозначна миссии международной. Опираясь на этот демографический фон, автор обращается к экзегезе тридцать второй главы Книги пророка Иеремии — эпизоду, в котором пророк в разгар осады Иерусалима вавилонянами, по прямому повелению Божьему, покупает поле у своего родственника Анамеила, зная, что город обречён на разрушение и что сделка эта в глазах всякого трезвомыслящего современника выглядит актом чистого безумия. Именно этот жест — вера как инвестиция в будущее города вопреки всякой видимой логике обстоятельств — становится для Бахмутского архетипическим образом всякого подлинного городского служения: молитвенное недоумение самого Иеремии («Ты сказал мне купить поле… а между тем город отдаётся в руки халдеев») и последовавший Божий ответ («Есть ли что трудное для Меня?») прочитываются автором как модель того доверия, которое требуется от современного служителя, вкладывающего силы, время и саму жизнь в основание церкви в городе, чей духовный и нравственный ландшафт может казаться столь же безнадёжным, как окружённый вражескими войсками Иерусалим. Здесь же автор впервые делится личным опытом — рассказом о том, как церковь, которую он основал, выросла за несколько лет из двадцати человек в общину, которая сама теперь способна посылать миссионеров, — и этот автобиографический пласт, ненавязчиво, но регулярно возникающий на протяжении всей книги, придаёт богословским построениям автора вес личного свидетельства, а не отвлечённой теории.

Вторая глава, «Призвание в город», разворачивает экзегезу знаменитого двадцать девятого послания Иеремии к вавилонским изгнанникам, обращая особое внимание на то, что стих одиннадцатый этой главы («ибо только Я знаю намерения, какие имею о вас… чтобы дать вам будущность и надежду») в оригинальном контексте относится не к абстрактному упованию отдельной души, а к жизни всего Божьего народа именно в городе, причём в городе откровенно чуждом и даже враждебном ему по духу — в Вавилоне. Отталкиваясь от этого наблюдения, автор ставит диагноз тому, что он называет «отрицательной миграцией» русского евангельского протестантизма: исторически советские гонения выталкивали верующих на периферию общественной жизни и нередко в буквальном смысле — из городов в сёла, а девяностые годы довершили дело экономическим бегством в деревню ради выживания, так что даже те верующие, что переселялись позднее в мегаполис, часто приносили с собой сельскую, замкнутую духовность, вовсе не приспособленную к миссионерскому вызову большого города. Здесь автор вводит центральную для всей книги категорию «шалома» — древнееврейского понятия, объемлющего, по его определению вслед за богословом Жаком Дюканом, «порядок, здоровье, безопасность, гармонию, целостность, процветание, полноту, счастье», — и настаивает, что три повеления Божьи вавилонским пленникам (обосноваться в городе, искать его благополучия, молиться о нём) остаются нормой и для церкви сегодня. Особенно важным для автора оказывается различение социального и духовного измерения этой заповеди: он охотно признаёт вслед за Доном Карсоном, что «иногда болезнь может быть приостановлена; иногда сексрабство может быть заметно уменьшено; иногда рабство может быть упразднено» усилиями человеческой культуры и справедливого законодательства, но тут же настаивает, что добрые дела сами по себе не могут принести городу подлинного, библейского «шалома», ибо мир с Богом обретается только через Христа, — и потому вся глава выстроена как последовательное движение от социального к евангелизационному, кульминирующее в утверждении, что вечный шалом «был завоёван Христом на кресте». Завершается глава ярким и по-настоящему запоминающимся образом, заимствованным у Чарльза Сперджена, который в одной из своих проповедей говорил: «Я был помещён в это место с особой целью. Если это тёмная часть города, то я помещён туда быть светом… ради полезности, любящие сердца будут предпочитать жить в плохих районах города, чтобы творить добро. Делаешь ли ты всё, что можешь для Иисуса? Выходи и ответь, как честный человек!» — цитата, которая точно выражает практический, деятельный этос, пронизывающий всю книгу.

Третья глава, «Церковь для города», без преувеличения составляет интеллектуальное и богословское ядро всей книги и является наиболее насыщенной по плотности мысли и цитирования. Отправной точкой служит текст из одиннадцатой главы Деяний апостолов о рождении Антиохийской церкви, и автор посвящает несколько страниц историческому фону этого древнего мегаполиса — третьего по величине города античного мира после Рима и Александрии, космополитического узла торговых путей между Западом и Востоком, печально известного своей нравственной распущенностью настолько, что римский сатирик Ювенал сетовал на то, как воды сирийского Оронта «пришли в Тибр», развратив своими нравами сам Рим, — с явной и продуманной целью провести прямую параллель между древней Антиохией и современной Москвой как городом, одновременно культурной столицей и средоточием безнравственности. На этом историческом фоне Бахмутский выделяет четыре структурные характеристики Антиохийской церкви — свидетельствующую, учащуюся, любящую и посылающую, — и последовательно разворачивает каждую из них в отдельный богословский сюжет, самый значительный из которых касается природы подлинного благовестия. Здесь автор вводит различение, которое он определяет как ключевое отличие евангельского благовестия и от морализма, и от релятивизма: если морализм требует от слушателя стать лучше собственными усилиями, а религиозность в целом строится на мотиве вины, страха и стыда, то подлинное Евангелие, по формулировке, восходящей к Тиму Келлеру, но развёрнутой автором в собственную сравнительную таблицу, утверждает, что человек «принят Богом» и потому послушен — то есть послушание оказывается следствием благодати, а не условием принятия. Эта же логика лежит в основе продолжительного пассажа об идолах современной городской жизни — деньгах, карьере, отношениях, даже «добрых поступках» и «нравственности», — которые автор, вновь опираясь на Келлера, определяет как всё то, что «занимает первое место в жизни человека, что больше и значимее, чем Бог», подчёркивая, что поклонение любому из этих идолов неизбежно искажает человека по образу того, чему он служит. Не менее важен для главы и раздел о здоровой контекстуализации — то есть о том, как сделать евангельскую весть понятной городской культуре, не размывая при этом её содержания; здесь автор прямо цитирует Келлера: «Здравая контекстуализация означает передачу и адаптацию коммуникации и служения Евангелия в конкретной культуре без подрыва сущности и деталей самого Евангелия… Если мы не сможем использовать культуру или не будем обличать её — если мы недо- или переконтекстуализируем — наше служение не принесёт должного плода», — формулу, которая задаёт методологический тон всей последующей практической части книги. Глава завершается размышлением о миссионерской посланнической природе Антиохийской церкви — рассказом о том, как община, ведомая Духом Святым, отделила и отпустила на служение своих лучших людей, Варнаву и Савла, — и автор проницательно замечает вслед за Филипом Янси, что подобная община являет собой «альтернативное общество на глазах у мира, который неуклонно движется по пути размежевания и вражды», — фраза, которая в устах автора звучит не отвлечённой социальной критикой, а прямым призывом к собственной общине читателя.

Четвёртая глава, «Молитва за город», строится как галерея из трёх ветхозаветных персонажей, представляющих три принципиально разных типа отношения верующего человека к судьбе безбожного города. Авраам, неотступно ходатайствующий перед Богом за обречённый Содом и торгующийся за него от пятидесяти праведников до десяти, представлен как образец настойчивого, но в конечном счёте не вознаграждённого зримым результатом заступничества; Иона, надувшийся на Бога за то, что тот помиловал раскаявшуюся Ниневию, и в буквальном смысле усевшийся в тени куста наблюдать за судьбой города со стороны, вместо того чтобы молиться о нём, — как предостерегающий пример «горького равнодушия», в котором автор с некоторой прямотой узнаёт типичное состояние многих современных верующих; наконец, сам Иеремия, повелевающий вавилонским изгнанникам молиться за «шалом» города, разрушившего их собственный Иерусалим и убившего их родных, — как высшая точка библейского учения о заступнической молитве за врага. Автор показывает, что моделью для этой немыслимой прежде молитвы становится сто двадцать первый псалом — песнь восхождения паломников к Иерусалиму, — и что теперь та же самая молитвенная нежность, которую Израиль веками испытывал к своей священной столице, должна быть перенесена на чужой, враждебный Вавилон; здесь же приведена и обширная выписка из Дональда Карсона о том, что даже добрые по видимости прошения легко искажаются нечистыми мотивами, если человек «занимает место Бога» в собственном сердце, — предостережение, которое, помимо непосредственного отношения к теме молитвы, задаёт и более широкий этический камертон всей книги. Глава завершается утверждением, что подлинным и единственным до конца исполнившим повеление молиться о городе оказывается Сам Христос, Который «пошёл в сердце этого города, любя его людей», и умер за него на кресте, — так что практика заступнической молитвы за мегаполис оказывается не просто благочестивой рекомендацией, а прямым продолжением искупительного дела Спасителя. Пятая глава, «Надежда для города», обращается к последним двум главам Книги Откровение и разворачивает подробную, почти архитектурную экзегезу образа Нового Иерусалима — города-куба со стенами из яшписа и вратами из цельных жемчужин, реки жизни и древа, приносящего плод двенадцать раз в году, — причём здесь автор позволяет себе неожиданное и по-своему обаятельное культурное сравнение, уподобляя торжество нисходящего с небес города-невесты финальной сцене киноэпопеи «Возвращение короля», где принц Арагорн не может испытать полноты радости победы, пока к нему не выходит его невеста Арвен. Показательна для этой главы и историческая справка о попытках русских евангельских христиан начала XX века, в частности Ивана Проханова, буквально построить на земле «город Солнца» или «Евангельск» — утопическую христианскую колонию с образцовыми домами и садами, — эпизод почти забытой отечественной истории, который автор удачно вплетает в разговор об эсхатологической надежде, показывая, что тоска по граду Божьему имеет в русском евангельском движении собственную, доморощенную родословную. Важной для главы оказывается и мысль об уже наступившем, а не только грядущем гражданстве Нового Иерусалима: опираясь на Послание к Филиппийцам и Ефесянам, автор настаивает, что верующий уже сегодня, во временном и несовершенном земном городе, является жителем небесного — и потому эсхатологическая надежда книги не уводит читателя от повседневной городской жизни, а, напротив, требует являть красоту и святость грядущего города уже сейчас, в самых обыденных её проявлениях — от заботы о чистоте своего двора до верности в браке.

Шестая глава, «Городской служитель», меняет ракурс с экклезиологического на пастырско-этический, обращаясь к экзегезе второй главы Первого послания к Фессалоникийцам, где апостол Павел описывает характер и методы миссионерской команды, впервые пришедшей в крупный македонский торговый город. Автор последовательно разбирает верность, чистоту учения, чистоту мотивов и методов, авторитетность слова, смирение и материнскую нежность апостольского служения, но подлинной кульминацией главы становится обширный, занимающий несколько страниц исторический экскурс, посвящённый фигуре Василия (Вильгельма) Фетлера — одного из виднейших русских баптистских проповедников начала XX века, основателя Дома Евангелия в Санкт-Петербурге и Дома Спасения в Риге. В шестнадцати пунктах, от личной смелости и целеустремлённости до умения находить достойных друзей и никогда не останавливаться на достигнутом, Бахмутский выстраивает из биографии Фетлера настоящий образцовый портрет городского служителя, кульминацией которого служит афористичная фраза самого Фетлера в ответ на упрёки в чрезмерных амбициях: «Россия выслала меня одного, а я пошлю вместо себя тысячи», — и здесь же, чуть раньше в этой же главе, приведены не менее яркие исторические зарисовки другого рода: молитва Джона Нокса «Дай мне Шотландию, иначе я умру!», ночные бдения его зятя Джона Уэллса и лаконичный ответ генерала Армии спасения Уильяма Бутса отчаявшемуся офицеру — «Попробуй слёзы!» — фразы, которые вместе образуют своего рода малую антологию молитвенной ревности протестантской миссиологической традиции.

Седьмая, завершающая основной корпус текста глава, «Городская церковь», носит наиболее откровенно практический, почти консультационный характер и распадается на два больших раздела — советы уже существующим пасторам о том, как сделать свою церковь подлинно городской, и советы миссионерам о том, как основать новую церковь в условиях мегаполиса. В первом разделе автор диагностирует шесть системных проблем постсоветских евангельских общин: унаследованную от эпохи гонений оборонительную ментальность, вырождение поместной церкви в приход с ослабевшей внутренней диаконией, слабое пасторское попечение, сведённое к административно-хозяйственным функциям, недостаточное богословское осмысление гражданской ответственности верующих, отсутствие стратегического видения служения и, наконец, неполное понимание христианского ученичества, ограниченного внутрицерковными навыками и не готовящего верующего к свидетельству в его повседневной, светской жизни. В качестве позитивной альтернативы автор предлагает четырёхчастную программу — командное, а не единоличное пресвитерское руководство, полнокровную общинную жизнь через малые группы и вовлечённость каждого члена в служение согласно его духовным дарам, благовестие как образ повседневной жизни, а не эпизодический проект, и, наконец, богослужение как праздник поклонения, который, однако, не должен становиться единственным центром жизни общины. Во втором разделе, обращённом к церковным плантаторам, автор подробно останавливается на проверке подлинных мотивов миссионера, необходимости слаженной команды служителей по образцу шестой главы Деяний, принципе «посылающей церкви» как гарантии духовной подотчётности новой общины и, наконец, выстраивает изящную матрицу «релевантность — библейская истина», показывающую, что подлинно здоровая городская церковь должна сочетать культурную понятность своего служения с неизменной верностью библейскому содержанию, избегая как сухого законнического архаизма, так и размывания вести в угоду культурной моде. Завершают книгу шесть приложений и заключительный блок практических списков, заимствованных из материалов западной миссионерской сети Verge Network, — материалы сугубо прикладного характера, включающие подробное описание «ДНК» Русской Библейской Церкви, сравнительную таблицу трёх моделей развития церкви в России и экзегетический разбор знаменитого пунктуационного вопроса четвёртой главы Послания к Ефесянам о том, кто именно призван «на дело служения» — только рукоположенные служители или все святые.

По своему адресату книга рассчитана в первую очередь на практикующих пасторов и миссионеров-плантаторов, работающих или собирающихся работать в условиях российского мегаполиса, — именно для них предназначены детальные, почти пошаговые рекомендации седьмой главы и приложений, и именно этой аудитории адресован интонационно узнаваемый регистр прямого пастырского обращения, которым пронизана вся книга. Не менее ценной она будет для студентов библейских институтов и семинарий евангельского направления, ищущих модель того, как соединять серьёзную экзегетику ветхозаветных и новозаветных текстов с современной миссиологической рефлексией, а также для рядовых членов городских церквей, ищущих не отвлечённого богословствования, а практического ответа на вопрос, как жить христианином в своём районе, на своей работе, в своём подъезде — недаром сам автор во введении и предисловии подчёркивает, что книга адресована не только служителям, но и «рядовым членам церкви». Определённую пользу из неё извлекут и историки русского евангельского движения — прежде всего благодаря главам о Фетлере и Проханове, возвращающим в оборот подзабытые сегодня страницы дореволюционной и раннесоветской истории русского баптизма. В то же время профессиональному систематическому богослову или историку церкви, ищущему строгого академического аппарата, оригинального источниковедческого анализа или диалога с широкой межконфессиональной традицией городского богословия, книга предложит сравнительно немного нового: её обращение с библейским текстом носит скорее гомилетический, проповеднический, чем исследовательский характер, а библиография, при всей своей обширности, почти целиком сосредоточена в границах современной англоязычной евангельской миссиологии.

Говоря о сильных сторонах этого труда, необходимо прежде всего отметить редкую для жанра практического пастырского руководства последовательность и добросовестность экзегетического метода: вместо того чтобы использовать библейские тексты как декоративные эпиграфы к заранее сформулированным практическим советам, автор на протяжении всей книги действительно выстраивает свою миссиологию из последовательного, идущего от книги к книге чтения библейского канона о городе — от покупки поля в Анафофе через изгнание в Вавилон, антиохийское благовестие и фессалоникийскую миссию к апокалиптическому видению Нового Иерусалима, — и эта архитектура сообщает всей книге интеллектуальную цельность, которой часто недостаёт более фрагментарным сборникам проповедей. Заслуживает высокой оценки и подлинность личного пастырского опыта, стоящего за текстом: истории собственной церкви автора, ссылки на конкретных знакомых служителей, честное признание собственных ошибок в благовестии — вроде эпизода с семинаристом, безуспешно пытавшимся проповедовать коллегам по стройке на непонятном им религиозном языке, — придают книге достоверность практика, а не кабинетного теоретика. Значительным достоинством является и то, что автор вводит русскоязычного читателя евангельского клуба в широкий контекст современной западной городской миссиологии, прежде всего в мысль Тимоти Келлера о контекстуализации, идолопоклонстве и целевых группах городского благовестия, — притом делает это не путём механического пересказа, а путём органичного встраивания этих идей в собственную, укоренённую в российских реалиях аргументацию. Наконец, отдельного упоминания заслуживает историческая часть книги — главы о Фетлере и Проханове восстанавливают в церковной памяти русских евангельских христиан фигуры и эпизоды, которые в советскую эпоху были практически стёрты из коллективного сознания, и это возвращение исторической памяти само по себе представляет самостоятельную культурную и назидательную ценность.

Вместе с тем при внимательном чтении обнаруживается ряд слабых мест, которые невозможно обойти молчанием. Прежде всего бросается в глаза степень концептуальной зависимости книги от трудов Тимоти Келлера: центральные аналитические ходы третьей главы — таблица морализма, релятивизма и Евангелия, учение об идолах, принципы здоровой контекстуализации, четыре целевые группы городского благовестия — почти целиком заимствованы у американского богослова, и хотя автор честно указывает источники в примечаниях, местами граница между творческим усвоением чужой мысли и её пересказом становится довольно зыбкой, так что читатель, знакомый с «Center Church» Келлера, обнаружит в книге скорее адаптацию, чем самостоятельный богословский синтез. Второе замечание касается уже упомянутого портрета Фетлера: перечисление его шестнадцати добродетелей и достижений выстроено настолько последовательно панегирически, что фигура реального исторического человека — со всеми неизбежными противоречиями, конфликтами внутри баптистского братства, драматической историей эмиграции и разрывов с прежними соратниками — оказывается сглаженной до идеальной модели-иллюстрации, что психологически понятно для проповеднического жанра, но методологически обедняет разговор об исторической личности, сложность которой могла бы дать современному читателю не менее ценные уроки, чем её добродетели. Третье и, пожалуй, наиболее существенное замечание касается некоторой недостаточности той самой категории «шалома», которая объявлена центральной для всей книги: снова и снова автор верно настаивает, что социальное благополучие города не может заменить проповеди Евангелия, но эта справедливая богословская осторожность приводит к тому, что содержательный разговор о структурной, институциональной стороне городской несправедливости — о жилищной политике, экономическом неравенстве, положении трудовых мигрантов, о которых автор упоминает лишь мимоходом, — так и остаётся нераскрытым, и «дела милосердия» в итоге описываются почти исключительно как индивидуальные акты помощи нуждающемуся ближнему или как площадки для личного благовестия, а не как предмет самостоятельного, институционально осмысленного христианского социального действия в городе. Показательно в этом смысле, что и процитированные автором слова самого Карсона о возможности «приостановить болезнь» или «упразднить рабство» усилиями культуры остаются у Бахмутского скорее данью богословской честности, нежели отправной точкой для развёрнутой социальной этики: обозначив эту возможность, автор тут же спешит вернуться к безусловному приоритету личного благовестия, так и не показав, как конкретно приходская или городская церковь могла бы системно, а не эпизодически участвовать в улучшении условий жизни своего города. Схожим образом обходится стороной и вопрос о том, как соотносится проповедуемая автором активная гражданская позиция христианина с реальными политическими и правовыми ограничениями, в которых работают религиозные объединения в современной России, — тема, которая для практикующего городского служителя может оказаться не менее насущной, чем экзегеза Иеремии. Наконец, стоит указать и на то, что вся экклезиологическая программа книги — командное пресвитерство, недвусмысленно мужское лидерство молодёжного и детского служения, конгрегационалистское понимание членства и практики крещения — принимается как самоочевидно библейская данность и предлагается без какого-либо диалога с иными христианскими традициями городского служения, будь то православное, католическое или пятидесятническое богословие города; для аудитории межконфессионального богословского клуба это сужение перспективы стоит иметь в виду, воспринимая книгу именно как компетентное и по-своему яркое свидетельство одной конкретной, евангельско-баптистской традиции городской миссиологии, а не как исчерпывающий или конфессионально нейтральный труд по богословию города как таковому.

В конечном счёте «Faithbook. Евангелие в городе» стоит оценивать не как строгий академический трактат, а как то, чем она по сути и задумана быть, — как пастырски выстраданное, экзегетически добросовестное и практически насыщенное руководство для церкви, которая только учится видеть в мегаполисе не угрозу своей духовности, а поле для той самой веры, которая некогда побудила пророка Иеремию купить поле в обречённом городе. Именно в этом качестве, а не в качестве системного богословского трактата о городе, книга Евгения Бахмутского заслуживает внимательного и благодарного чтения в кругу тех, кто ищет практических и укоренённых в Писании ответов на вопрос о призвании христианина в современном урбанизированном мире, — при том понимании, что многие из поднятых ею тем, прежде всего вопрос о структурной, а не только личной ответственности церкви за судьбу города, ждут ещё своего более глубокого богословского раскрытия.