Бахмутский - Рождественский пролог

Книга Евгения Бахмутского «Рождественский пролог» принадлежит к тому типу христианской литературы, который сознательно отказывается рассматривать Рождество как изолированный эпизод евангельской истории и стремится вернуть событие Воплощения в широкий контекст библейского повествования о творении, грехопадении и искуплении. В этом состоит одновременно простота и богословская сила авторского замысла. Издание 2023 года имеет сравнительно небольшой объем — 96 страниц — и состоит из вступления, трех основных глав, заключения и финального раздела «Секрет Рождества: или вместо послесловия». Центральные главы носят названия «Эдем, идеальное место для человека», «Разрушение Эдема» и «Обратно в Эдем!», причем уже сама композиция недвусмысленно показывает, что Бахмутский намерен говорить о Вифлееме через Эдем, а о Рождестве — через драму первых трех глав книги Бытия. Это решение особенно существенно на фоне современной рождественской культуры, в которой христианский праздник легко распадается либо на коммерческий набор сезонных символов, либо на привычный церковный ритуал, настолько знакомый верующему, что его радикальный богословский смысл перестает ощущаться. Сам автор помещает книгу в атмосферу общества, переживающего тревогу перед глобальными угрозами, социальными потрясениями, болезнями, экономической нестабильностью и неопределенностью будущего; поэтому вопрос о Рождестве для него непосредственно связан с вопросами страха, счастья, смысла и надежды. В предисловии эта антропологическая ситуация получает лаконичную характеристику: «Культура страха становится нашей повседневной реальностью». Рождество, следовательно, интересует автора не как религиозное украшение благополучной жизни, а как Божий ответ человеку, живущему восточнее Эдема.

Метод книги лучше всего определяется как популярная библейско-богословская экзегеза с отчетливо пасторской направленностью. Бахмутский не пишет академического комментария к Быт. 1–3, не вступает систематически в дискуссию с историко-критической школой, не рассматривает подробно древневосточные параллели космогонических текстов и не выстраивает сложного аппарата лингвистических наблюдений над еврейским оригиналом. Его интересует прежде всего место эдемского рассказа в единой истории спасения и способность этого рассказа объяснить человеческое существование здесь и сейчас. Характерно, что для объяснения своего подхода он обращается к современной идее приквела: чтобы понять центральное произведение, необходимо узнать то, что ему предшествовало. Рождественская история, утверждает автор, также имеет такой необходимый пролог, и поэтому «Предыстория имеет колоссальное значение!». В другом месте он прямо называет первые главы Бытия «самым настоящим приквелом к событиям Рождества Христова». Подобное сравнение могло бы показаться слишком популярным для богословской книги, однако здесь оно выполняет серьезную герменевтическую функцию: читателю предлагается перестать воспринимать Вифлеем как начало христианской истории и увидеть, что нужда в Вифлееме возникает уже в Эдеме. Матфей и Лука становятся понятнее на фоне Моисея; ясли обретают смысл только там, где известно, почему человек оказался изгнан из сада; имя Иисуса должно быть услышано после приговора, произнесенного над грешником, и после обещания, данного среди этого приговора. Автор фактически учит читать Библию канонически, хотя почти не употребляет академического термина «каноническая интерпретация».

Первая глава, построенная вокруг Быт. 1:31–2:9, 15–17, имеет принципиальное значение, потому что Бахмутский начинает антропологию не с греха, а с добра творения. Это важный богословский выбор. Христианское благовестие часто излагается так, что человек появляется в повествовании почти исключительно как виновный грешник, нуждающийся в прощении. Библейская история, однако, начинается раньше: человек является Божьим творением, помещенным в добрый мир, призванным к осмысленной жизни перед лицом Творца. Поэтому трагедия третьей главы Бытия может быть правильно оценена только после того, как читатель увидел нормальность второй главы. Эдем для Бахмутского — не декоративный фон рассказа об Адаме и Еве, а образ человеческого существования, каким оно задумано Богом. Мир не возникает как враждебная человеку среда, а человек не появляется как случайная частица безразличного космоса. Он получает место, задачу, отношения, границы и присутствие Бога. Именно сочетание этих элементов образует целостность библейского счастья. Особенно важно, что счастье в этой конструкции не сводится к потреблению удовольствий. Эдем — не курорт и не рай в современном рекламном смысле. Человеку поручено возделывать и хранить сад; следовательно, труд принадлежит первоначальному благу мира, а не появляется лишь вследствие проклятия. Цель человеческого существования заключается не в максимальном освобождении от ответственности, а в согласии между Божьим замыслом и человеческой жизнью. Здесь заметно пасторское преимущество книги: Бахмутский способен перевести богословие творения из области отвлеченных доктрин в сферу вопроса о том, почему современный человек, обладая несравненно большими материальными возможностями, чем большинство предшествующих поколений, продолжает испытывать неудовлетворенность.

В этом же контексте становится понятна тема «тоски по Эдему», которая проходит через авторское рассуждение. Бахмутский видит в человеческом стремлении к дому, безопасности, справедливости, признанию, плодотворному труду, гармоничным отношениям и устойчивой радости не просто набор психологических потребностей, а поврежденную память человеческой природы о том порядке, для которого она сотворена. Автор формулирует библейскую историю как драму трех актов: творение, грехопадение и надежда; третий акт он выражает словами: «Бог дает надежду на будущее искупление». Такое построение предохраняет книгу от двух крайностей. С одной стороны, автор не принимает пессимистической антропологии, будто человек по своему первоначальному замыслу ничтожен и бесперспективен. С другой — он отвергает оптимистическую идею, согласно которой достаточно правильно организовать общество, терапию, образование или экономику, чтобы восстановить человеческое благополучие. Тоска по Эдему реальна, потому что Эдем был Божьим замыслом; невозможность самостоятельно вернуться в Эдем столь же реальна, потому что между первоначальным порядком и нынешним состоянием человека лежит грех. Именно поэтому первая глава книги оказывается уже косвенно рождественской: она показывает, что в Вифлееме начинается не создание совершенно нового Божьего проекта, а осуществление спасительного замысла, восстанавливающего нарушенное предназначение творения.

Важнейший элемент этого первоначального порядка — граница, выраженная Божьей заповедью относительно дерева познания добра и зла. Здесь авторский замысел позволяет увидеть, насколько современному человеку чуждо библейское понимание свободы. В массовой культуре свобода обычно означает максимальную автономию личности: человек считается тем свободнее, чем меньше внешних норм вправе определять его выбор. В Эдеме все устроено иначе. Огромное пространство Божьей щедрости сочетается с одной запрещающей заповедью, и именно способность жить внутри этой установленной Творцом границы характеризует подлинную свободу твари. Бог не конкурирует с человеческим счастьем; Его воля является условием этого счастья. Запрет поэтому оказывается не произвольным испытанием и не проявлением божественной ревности, а знаком фундаментального различия между Творцом и творением. Человек может быть образом Божьим, но не может стать источником добра и зла. Он призван познавать нравственную реальность как полученную от Бога, а не производить ее собственным суверенным решением. Эта мысль чрезвычайно важна для перехода ко второй главе книги, потому что грехопадение предстает не просто нарушением отдельного правила. Оно является попыткой переместить центр моральной вселенной: перестать принимать добро от Бога и самому занять место того, кто определяет, что является добрым.

Вторая глава, «Разрушение Эдема», обращается к Быт. 2:15–3:15 и описывает не случайную нравственную ошибку, а распад всего человеческого порядка. Змей начинает с переописания Бога. В этом заключается глубокая библейская логика искушения: прежде чем человек нарушает заповедь, он принимает ложное богословие. Бог, который в первых главах Бытия выступал как щедрый Творец, дающий человеку мир, жизнь, пищу, призвание и общение, в словах искусителя превращается в подозрительного Властителя, удерживающего некое высшее благо. Поэтому грех начинается с сомнения в Божьей благости. Если Бог перестает восприниматься как добрый, послушание Ему начинает выглядеть не свободой, а рабством; нарушение же заповеди — не мятежом, а освобождением. Этот механизм Бахмутский убедительно связывает с современной жизнью. Сущность греха остается прежней даже там, где больше нет дерева посреди сада: человек постоянно подозревает, что Божьи нормы мешают ему стать счастливым, что настоящее удовлетворение лежит за пределами Божьей воли, что собственное определение истины надежнее откровения. Именно поэтому нравственная проблематика книги не ограничивается перечнем плохих поступков. Автор подводит читателя к более радикальному вопросу о бунте человеческого сердца, которое предпочитает Божьим дарам независимость от Дающего.

Последствия этого выбора показаны через разрушение тех связей, которые определяли Эдем. В отношении человека к самому себе появляется стыд; в отношении к Богу — страх и попытка скрыться; в отношении мужчины и женщины — отчуждение и взаимное обвинение; в отношении к труду и земле — сопротивление, боль и истощение; над всей человеческой жизнью возникает перспектива смерти. Особенно существенным оказывается появление страха. В начале книги современная «культура страха» могла восприниматься как реакция на объективные угрозы — войны, болезни, нестабильность или экологические катастрофы. Теперь Бахмутский предлагает увидеть более глубокий слой проблемы. Конкретные объекты тревоги меняются от эпохи к эпохе, однако сама экзистенциальная уязвимость человека восходит к разрыву отношений с Богом. Человек боится не только потому, что мир опасен; мир стал опасным для человека потому, что порядок Эдема разрушен. Более того, страх связан с виной: Адам скрывается прежде, чем Бог причиняет ему какое-либо зло. Он прячется от Того, в Чьем присутствии прежде заключалась полнота жизни. Это одно из наиболее сильных богословских наблюдений, лежащих в основании всей книги: грех заставляет человека воспринимать источник жизни как угрозу и одновременно искать безопасность в удалении от этого источника.

Такое понимание позволяет автору говорить и о человеческом поиске счастья. После Эдема человек продолжает искать эдемские блага — любовь, дом, признание, защищенность, плодотворность, красоту, справедливость, — но стремится получить их автономно, без Бога или вместо Бога. Поэтому сами по себе хорошие вещи оказываются перегружены ожиданиями, которых не способны исполнить. Семья должна дать абсолютную безопасность, работа — окончательное чувство значимости, материальное благополучие — свободу от тревоги, успех — доказательство собственной ценности, общественное признание — оправдание существования. Когда этого не происходит, человек либо впадает в разочарование, либо увеличивает дозу того же самого средства. В этом отношении «Рождественский пролог» соприкасается с классической августиновской темой беспокойного сердца, хотя автор разворачивает ее в современном популярном языке. Наши желания не обязательно ложны в своем основании; ложным становится ожидание, что конечные блага смогут заменить бесконечное Благо. Именно поэтому Рождество невозможно понять как просто Божий подарок, улучшающий уже существующую человеческую жизнь. Если проблема ограничивается недостатком счастья, Христос превращается в средство повышения качества жизни. Если же проблема — изгнание из Эдема, вина, смерть и потеря общения с Богом, тогда Воплощение оказывается началом спасительной миссии несравненно большего масштаба.

При всей тяжести второй главы автор не позволяет рассказу завершиться изгнанием и проклятием. Уже в тексте суда появляется обещание. Это принципиально для библейской теологии Бахмутского: Бог не реагирует на грех лишь наказанием; среди развалин Эдема начинается история надежды. Таким образом, Быт. 3:15 превращается в ключевой мост между Эдемом и Вифлеемом. Здесь книга следует древней христианской традиции чтения этого стиха как protoevangelium, первого Евангелия: вражда между змеем и семенем женщины достигнет кульминации в победе Того, Кто сокрушит врага. Бахмутский не превращает эту тему в сложное исследование истории толкования, но использует ее как каноническую ось повествования. После этого весь Ветхий Завет может быть прочитан как история ожидания обещанного Победителя, даже если небольшие размеры книги не позволяют подробно пройти путь от Бытия через Авраама, Иуду, Давида и пророков к евангельским родословиям. Здесь обнаруживается одновременно сила и определенная незавершенность авторского метода. Сила состоит в том, что читатель ясно видит: первое мессианское ожидание возникает не в результате политического кризиса Израиля и даже не с установлением монархии, а в самой точке человеческого падения. Незавершенность же заключается в том, что богатейший канонический путь от обещания семени до рождения Сына Давидова очерчен скорее пунктиром, чем подробно доказан.

Третья глава, «Обратно в Эдем!», сосредоточенная на Быт. 3:9–15, переводит повествование от диагноза к Божьей инициативе спасения. Символически чрезвычайно важно, что движение начинается не с человека, возвращающегося к Богу, а с Бога, ищущего человека. Вопрос «где ты?» является не выражением недостатка Божественного знания, а словом Творца к прячущейся твари, вызовом выйти из укрытия и предстать перед Ним. В пасторском богословии книги этот эпизод имеет непосредственное евангелизационное значение. Человек после грехопадения постоянно создает укрытия — нравственные, религиозные, социальные, психологические. Он оправдывается обстоятельствами, обвиняет других, конструирует образ себя, который должен скрыть вину, или просто избегает вопросов окончательного смысла. Но Бог входит в пространство человеческого бегства. Уже это делает рассказ Бытия рождественским в глубоком смысле: движение Бога к Адаму предвосхищает движение Бога к человеку во Христе. Между голосом Господа в саду и ангельским возвещением о рождении Спасителя проходит вся история Завета, однако инициатива остается одной и той же — спасение начинается потому, что Бог приходит к тем, кто самостоятельно вернуться не может.

Выражение «обратно в Эдем» при этом не следует понимать слишком буквально. Библейское спасение не сводится к простому восстановлению условий Бытия 2, словно история после грехопадения должна быть аннулирована и человечество помещено в исходную точку. Каноническая перспектива значительно богаче: Писание движется от сада к городу-саду, от первого творения к новому творению, от первого Адама ко Христу, от первоначальной невинности к искупленному человечеству, которое знает благодать Агнца. Именно здесь замысел Бахмутского естественно открывается к Откр. 21–22, даже если сама небольшая книга не превращается в развернутый трактат о новой земле. Дерево жизни появляется вновь, проклятие исчезает, Божье присутствие становится непосредственным, а человеческое существование наконец достигает той цели, которая была обозначена еще в первых главах Бытия. Поэтому Рождество — не конечный пункт истории, а решающий поворот. Ребенок в Вифлееме рождается ради креста, воскресения, царства и окончательного обновления всего творения. Такой масштаб спасает рождественское богословие от сентиментальности: ясли значимы не своей бедностью или трогательностью как таковой, а личностью лежащего в них Младенца и той миссией, ради которой Сын Божий принял человеческую природу.

Именно поэтому заключительные страницы книги следует воспринимать не как приложение к основной аргументации, а как возвращение к исходному пасторскому вопросу. Зачем современному человеку Рождество? Не просто затем, чтобы однажды в году почувствовать семейное тепло, временно ослабить тревогу или вдохновиться историей о чуде. Рождество возвещает, что Бог вошел в разрушенный Эдем человеческой истории. Человек не способен восстановить утраченное царство собственными культурными, политическими, терапевтическими или религиозными проектами, но Бог не оставил мир в состоянии изгнания. Поэтому христианская радость принципиально отличается от оптимизма. Оптимизм предполагает благоприятный прогноз относительно обстоятельств; евангельская надежда сохраняется даже тогда, когда обстоятельства становятся хуже, поскольку основана не на вероятности, а на Божьем действии во Христе. В этом смысле книга особенно удачно соединяет древнейший библейский сюжет с современным опытом тревожности. Она не обещает читателю, что после правильного понимания Рождества исчезнут болезни, войны, семейные конфликты или страх смерти. Она предлагает более глубокое основание: зло и смерть перестают быть последним словом истории, потому что история принадлежит Богу, Который уже начал восстановление падшего творения.

Целевой аудиторией «Рождественского пролога» действительно может быть чрезвычайно широкий круг читателей; издательское описание прямо адресует книгу и людям, лишь интересующимся христианством, и церковным служителям. Для ищущего человека ее преимущество состоит в том, что она объясняет христианское Евангелие не через специальную церковную лексику, а через универсально узнаваемые вопросы: почему при огромном количестве возможностей человек остается неудовлетворенным, почему страх нельзя окончательно устранить, откуда возникает ощущение, что мир должен быть иным, и почему даже хорошие вещи не способны дать окончательной полноты. Для недавно уверовавшего книга может стать кратким введением в библейское богословие творения, грехопадения и искупления. Для студентов богословия она полезна уже по другой причине: показывает пример того, как сложную каноническую идею можно изложить без профессионального жаргона, не утратив евангельского центра. Пасторам и проповедникам особенно пригодится сама композиционная находка — начинать рождественскую проповедь не с Лк. 2 и даже не с Ис. 7 или 9, а с Бытия, чтобы показать необходимость пришествия Спасителя. Внешняя рецензия на книгу справедливо отмечает ее пасторский характер, культурную узнаваемость примеров и постоянное движение от проблем человеческой жизни к корню этих проблем — греху и бунту против Бога.

К числу наиболее значительных достоинств книги следует отнести ее способность восстановить единство библейского повествования. В популярном христианском сознании отдельные библейские события часто существуют как самостоятельные религиозные истории: сотворение мира, грех Адама, Авраам, исход, Давид, пророки, Рождество, Голгофа, воскресение. Бахмутский показывает, что между ними существует драматическая причинно-следственная связь. Рождество необходимо именно потому, что произошел Эдем; Воплощение есть ответ на проблему, возникшую в начале человеческой истории. Второе преимущество — ясная антропология. Автор не начинает благовестие с требования принять набор религиозных убеждений, а сначала помогает человеку увидеть себя внутри библейской истории. Страх, неудовлетворенность, склонность прятаться, обвинять, искать полноту в творении вместо Творца — все это превращает Бытие 3 из древнего рассказа в зеркало современности. Третье достоинство — органическое соединение богословия и пастырского применения. Книга не предлагает богословие отдельно, а практические советы отдельно; применение вырастает из экзегезы. Наконец, особенно ценно отсутствие искусственной сентиментальности. Бахмутский возвращает Рождеству серьезность, помещая ясли на фоне змея, проклятия, смерти и обещанной победы. Только так слова об ангельской радости обретают свой настоящий вес.

Вместе с тем именно популярность и компактность книги определяют ее ограничения. Наиболее заметное из них связано с Быт. 3:15. Христологическое прочтение этого стиха глубоко укоренено в христианской традиции и богословски плодотворно, однако современная экзегеза различает непосредственный смысл текста в контексте Бытия и его последующее каноническое раскрытие. Было бы полезно яснее показать, каким образом переход от «семени женщины» к Иисусу Христу совершается не посредством простого наложения новозаветной догматики на древний текст, а через развитие темы семени во всем каноне: обещание Аврааму, царственную линию Иуды, Давидов завет, пророческое ожидание и, наконец, новозаветное исполнение. Подобная разработка придала бы центральному мосту книги большую экзегетическую прочность. Вторая потенциальная слабость связана с метафорой возвращения в Эдем. В популярном изложении она чрезвычайно выразительна, но богословски требует уточнения: христианская эсхатология обещает не реставрацию первоначального состояния, а новое творение, превосходящее Эдем. Спасенный человек — не просто Адам до падения; он соединен со Христом, последним Адамом, и введен в более полное эсхатологическое общение с Богом. Если эту разницу не проговорить, образ «обратно в Эдем» может невольно сузить масштаб новозаветной надежды.

Еще одна область, которая могла бы получить более основательное развитие, — связь Воплощения с крестом и воскресением. Само название книги естественно сосредоточивает внимание на Рождестве, однако с точки зрения новозаветного богословия нельзя полностью объяснить, зачем Сын Божий родился, не показав, зачем Он умер и воскрес. Вифлеем и Голгофа принадлежат одной спасительной миссии. Если грех означает вину перед Богом, проблему нельзя решить одним присутствием Бога среди людей; требуется искупление, примирение и победа над смертью. Если авторская логика творения — падения — надежды была бы расширена через Рим. 5 и 1 Кор. 15, параллель Адам — Христос приобрела бы еще большую богословскую глубину. Полезным оказалось бы также более заметное включение Еф. 1, Кол. 1 и Рим. 8, поскольку они позволяют показать космический масштаб искупления: Христос приходит не только избавить отдельного человека от тревоги и вернуть ему субъективное чувство смысла, но привести к примирению и обновлению все творение. Пасторская концентрация на страхе, счастье и личной удовлетворенности делает книгу доступной, но временами может создавать впечатление, будто главная проблема грехопадения заключается в том, что человеку стало психологически плохо. В действительности библейская картина шире: грех оскорбляет святость Бога, разрушает общественные отношения, поражает творение и вводит смерть в человеческую историю.

Наконец, читателю академического склада будет недоставать взаимодействия с альтернативными толкованиями текста, ссылок на исследовательскую литературу и более четкого разграничения между непосредственной экзегезой Бытия и систематико-богословскими выводами. Однако превращать эту особенность в безусловный недостаток было бы несправедливо. Бахмутский явно пишет не научную монографию и не технический комментарий. Внешний рецензент справедливо отмечает, что книга сознательно избегает сложной богословской терминологии и ориентирована на понятность широкой аудитории. Ее нужно оценивать прежде всего как пасторское богословие, а не как исследование для специалистов по Пятикнижию. В пределах этого жанра автор достигает главной цели: читатель, который прежде видел Рождество преимущественно через привычные образы младенца, яслей, пастухов и волхвов, получает возможность увидеть за ними драму всей человеческой истории. Младенец оказывается Тем, Чье появление было необходимо уже в тот момент, когда первые люди спрятались среди деревьев сада. Рождественская радость перестает быть праздничным настроением и становится радостью о том, что Бог не отказался от Своего творения.

Именно поэтому итоговая оценка «Рождественского пролога» должна быть высокой, хотя и с учетом его жанровых границ. Это небольшая книга о громадной теме, и ее достоинство состоит не в исчерпывающем анализе, а в правильно найденной точке обзора. Бахмутский заставляет читателя посмотреть на Вифлеем из Эдема и одновременно посмотреть на собственную жизнь из перспективы Вифлеема. Тогда становится очевидно, что человеческая тоска по настоящему дому не является ни романтической слабостью, ни простым недовольством обстоятельствами. Человек создан для мира, в котором Божье присутствие, человеческое призвание, отношения, труд, тело и творение находятся в гармонии, и потому все заменители этой гармонии в конечном счете разочаровывают. Но столь же очевидно и другое: путь домой не может быть построен человеческими усилиями. Именно здесь рождественское Евангелие приобретает подлинную остроту. Рождество означает, что Бог Сам вошел в пространство нашего изгнания; Сын Божий стал человеком не для того, чтобы добавить религиозный элемент к человеческой культуре, а чтобы осуществить обещанное восстановление. Поэтому лучшим результатом чтения этой книги будет не просто более содержательное празднование декабря, а изменение самого способа читать Писание: от творения к падению, от падения к обещанию, от обещания ко Христу и от Христа к новому творению. В таком прочтении Эдем перестает быть только утраченным прошлым, а Рождество — только памятной датой прошлого. Первое объясняет нашу тоску, второе дает ей основание для надежды, а окончательное исполнение этой надежды лежит впереди, когда Божья история искупления достигнет цели и то общение Творца и творения, которое человек потерял в начале Библии, будет восстановлено в славе уже не как хрупкая возможность невинности, но как непреходящая реальность царства Искупителя.