Бахофен - Материнское право - Том 1 - 3

«Материнское право» Иоганна Якоба Бахофена принадлежит к тому редкому типу книг, которые оказываются одновременно научным памятником своей эпохи, источником последующих исследовательских программ и самостоятельной философией истории. Впервые опубликованный в 1861 году труд швейцарского правоведа и исследователя древности был задуман как исследование «гинекократии древнего мира в соответствии с ее религиозной и правовой природой»; уже сама эта формулировка существенно шире обычного вопроса о том, существовали ли когда-либо общества, где женщины обладали политическим господством. Бахофена интересует не столько «матриархат» в популярном современном значении слова, сколько целостный культурный тип, в котором происхождение, наследование, представления о справедливости, погребальный культ, брачные нормы, отношения полов, мифология и образ божественного определяются первичностью матери. Поэтому книга является не историей женщин и даже не историей семьи в узком смысле, а попыткой реконструировать исчезнувшую систему сознания. Автор прямо предупреждает читателя, что за разрозненными обычаями он намерен увидеть «не беспорядок, а систему, не произвол, а необходимость». В этом утверждении содержится одновременно величие и главная методологическая опасность всего трехтомного труда.

Основной вызов, которому отвечает Бахофен, связан с представлением о патриархальной семье как естественном, первоначальном и почти универсальном состоянии человечества. Он пытается доказать, что знакомый греко-римскому и европейскому праву патернитет является не исходным пунктом, а результатом длительной духовной революции. До него существовали иные способы понимать родство и власть: сначала беспорядочная или слабо регулируемая половая общность, называемая им «гетеризмом», затем реакция женщины против этого состояния, воплощенная в амазонстве, затем собственно материнское право деметрического типа, основанное уже не на отрицании мужчины, а на браке, земледелии, материнском достоинстве и упорядоченной социальной жизни; далее возникают дионисийские переходные формы, после чего окончательную победу одерживает аполлонический принцип духовного отцовства. Земля, Луна и Солнце становятся для Бахофена не просто природными объектами, но символами последовательных культурно-религиозных миров: теллурическое материнство связано с землей и телесным рождением, развитая гинекократия — с Луной, занимающей промежуточное положение между землей и солнечным светом, а патернитет — с небесной и солнечной духовностью. Эта символическая схема проходит через все три тома и организует огромное количество материала, от Геродота и Эсхила до римских юристов, индийского эпоса, Псевдо-Каллисфена и позднеантичных религиозных систем. Уже структура первого тома показывает, что Бахофен намеренно движется от Ликии через Крит к Афинам, то есть от наиболее наглядных форм материнского происхождения к классическому миру, где отцовское право утверждается через преодоление более древнего порядка.

Первый том начинается с Ликии, потому что именно здесь Бахофен находит свое исходное и, по его мнению, наиболее надежное свидетельство. Сообщение Геродота о том, что ликийцы называли себя по матери, выводили родословную по женской линии и определяли социальное положение ребенка через мать, соединяется с известиями о преимущественном наследовании дочерей. В первых десяти главах этот юридический факт постепенно превращается в ключ к целой религиозной системе. Беллерофонт, его отношения с женщинами, мотивы смерти, растительные образы, Деметра, материнская земля и лунная символика рассматриваются как различные языки, говорящие об одном и том же принципе. Особенно важно, что Бахофен не отождествляет материнское право с первобытной сексуальной свободой: напротив, гинекократия возникает как преодоление гетеризма. Женщина, прежде всего мать, требует устойчивости рождения, дома, земледелия и нравственного порядка, а потому материнская стадия становится у него первым великим шагом от природной неразличенности к цивилизации. Позднее, возвращаясь к Ликии в дополнениях третьего тома, он сформулирует это особенно ясно: «Вся правовая система есть верное выражение деметрической религиозной мысли», а понимание связи религии и гражданских форм жизни назовет «последним объяснением материнского права в целом». Для понимания Бахофена это принципиально: правовые нормы никогда не существуют сами по себе; они являются внешним выражением метафизического представления о мире.

Главы о Крите расширяют эту модель. Здесь внимание обращается на язык родины как «материнской земли», на особое значение сестринства, материнские генеалогии, Деметру и Иасиона, Рею и критского Зевса, Ариадну и целый комплекс женских персонификаций природы. Но именно на Крите Бахофен начинает отчетливее строить динамическую схему: от теллурической через лунную к солнечной ступени. Мужской принцип также проходит развитие. На низшей стадии он остается стихийным, посейдоническим, связанным с физическим оплодотворением; затем обретает дионисийскую самостоятельность; наконец, в аполлонической форме освобождается от непосредственной зависимости от материального рождения. Поэтому борьба полов у Бахофена не является простой социальной конкуренцией мужчин и женщин. Это борьба различных онтологий: материя и дух, земля и небо, ночь и день, физическое рождение и духовное происхождение. Именно поэтому книга постоянно переходит от семейного права к космологии и от брачного обычая к мистериям. С точки зрения современной дисциплинарной науки эти переходы нередко выглядят слишком быстрыми, но внутри бахофеновской системы они совершенно последовательны: общество для него устраивается в соответствии с тем образом священного порядка, который оно исповедует.

Афинский цикл первого тома доводит эту драму до ее классического выражения. Главы XXIII–XLIII сосредоточены вокруг Тесея, амазонок и особенно Ореста. «Эвмениды» Эсхила становятся для Бахофена не просто трагедией о семейном преступлении, а документом религиозно-правовой революции. Эринии защищают материнскую кровь: Орест убил Клитемнестру, и поэтому с точки зрения древнего теллурического закона его преступление не может быть нейтрализовано тем обстоятельством, что он мстил за отца. Аполлон, напротив, представляет новое понимание родства, в котором отец становится подлинным источником рождения, а мать — воспринимающим вместилищем. Афина своим решающим голосом санкционирует новую систему. Отсюда Бахофен развивает противопоставление кровной мести и очищения, хтонических Эриний и олимпийских богов, материнской необходимости и аполлонической свободы. Даже числовая символика — противостояние пятерицы и семерицы — включается им в ту же историю перехода. Клитемнестра, Эрифила, Немезида, афинские брачные обычаи, отношения ионийцев, дорийцев и карийцев становятся различными фрагментами единой картины. Том завершается уже не локальным исследованием отдельных народов, а тезисом о радикальном различии доэллинского и эллинского миров: классическая Греция оказывается великой победительницей над древним материнским космосом, но сама ее культура может быть понята лишь через память о побежденном противнике.

Второй том открывается Лемносом, и это композиционно закономерно. Миф об убийстве лемнийскими женщинами своих мужей позволяет Бахофену вновь показать кризис гинекократии, но уже в иной конфигурации. Гипсипила спасает своего отца Фоанта, вступает в отношения с Ясоном, и через эти персонажи автор исследует переход от женского господства к мужскому началу. Лемнийский праздник огня интерпретируется как культовое воспоминание о глубокой перемене религиозного порядка. Здесь хорошо видна характерная особенность метода Бахофена: миф, культовый календарь, генеалогия и правовой обычай для него взаимно объясняют друг друга. Он не спрашивает прежде всего, «произошло ли событие буквально», но какую историческую духовную реальность сохраняет рассказ. В этом смысле его мифология напоминает археологию сознания: поздний текст способен удерживать след общественного порядка, давно исчезнувшего к моменту его письменной фиксации.

Затем почти весь второй том захватывает Египет и связанный с ним африканско-восточный мир. Начав с Данаид и Гипермнестры, Бахофен видит в отказе Гипермнестры убить Линкея переход от старого женского закона к браку, в котором мужской принцип постепенно получает самостоятельное достоинство. Далее следуют Сесострис, ливийские амазонки, африканские системы наследования через сестру, египетские царицы, закон Бинотриса, Нитокрис, культ Исиды, Кандакия и многочисленные сравнительные экскурсы. Структура глав XLVIII–LXXVI особенно показательна: собственно египетский материал постепенно перерастает в универсальную философию женского права, где Исида, Афродита, Деметра, яйцо, женская диада, естественное право, освобождение рабов и римский ius naturale соединяются в единой системе. Если первый том преимущественно показывает существование материнского порядка, то второй задается вопросом о его внутренней этике. Материнство для Бахофена означает равенство детей общей матери, теллурическую справедливость, склонность к миру, состраданию и защите слабого; отсюда он пытается вывести связь гинекократической культуры с идеями естественного равенства и даже с освобождением рабов. Это один из наиболее интеллектуально смелых моментов книги: история родства превращается в генеалогию различных типов права.

Особенно важны главы, посвященные Деметре. Для Бахофена Деметра — не просто богиня земледелия, а религиозный образ преобразованного материнства. Гетеризм принадлежит к неоформленной природе, амазонство является насильственной реакцией женщины, но деметрическое материнское право предполагает брак, обработанную землю, дом, закон и мирную культуру. Поэтому земледелие имеет у него нравственный смысл: подобно тому как поле получает границы и становится плодоносящей человеческой землей, половая жизнь вводится в правовой порядок и становится материнством. Это позволяет лучше понять, почему Бахофен столь настойчиво связывает женское начало с возникновением цивилизации. Он отнюдь не представляет всю историю как освобождение мужчины от женского господства. Напротив, без первоначального нравственного труда женщины никакой последующий патернитет был бы невозможен. Позднее в третьем томе эта мысль получит почти афористическое выражение: «восхождение человеческого рода к высшему уровню культуры связано с женщинами». В этом отношении Бахофен значительно сложнее как своих патриархальных, так и своих матриархальных популяризаторов.

В последних разделах второго тома география исследования снова расширяется. Кирена, пеласгийские народы, символика левой стороны, Пиндар, Пирра, Эдип, набатеи, сабеи и ливийские города включаются в общую модель, после чего центральное место занимает большой цикл о Кандакии и Александре Великом. Встреча македонского завоевателя с царицей превращается в символ столкновения двух цивилизационных принципов. Александр несет мужскую героическую и в конечном счете духовную силу, но Кандакия воплощает древнейшее достоинство материнства, которое невозможно просто уничтожить военной победой. Их состязание в мудрости Бахофен толкует как победу более высокого духовного принципа, однако завершающая парадоксальность состоит в том, что африканско-египетское материнское право затем вновь заявляет о себе уже внутри мира Птолемеев. Так второй том не заканчивается окончательной смертью гинекократии. Побежденные культурные формы способны переживать политические революции, переходить в титулатуру, культ, династическую практику и семейную память.

Третий том непосредственно продолжает тему Кандакии, перенося исследование в Индию и Центральную Азию. Его первые главы XCIII–C сопоставляют мероитскую царицу с индийской традицией о Пандее, Кунти и Пандавах, обращаются к «Махабхарате», полиандрии Драупади, левирату, древним сообщениям о женских царствах, персидским обычаям, амазонкам Центральной Азии и китайским свидетельствам о тибетских государствах, управляемых женщинами. Сам Бахофен здесь демонстрирует сущность своего сравнительного метода особенно ярко: сведения Плиния, Арриана, Мегасфена, индийские эпические предания, законы Ману, путешествия и этнографические описания объединяются в попытке восстановить огромный пояс древней гинекократической культуры. Том III русского издания открывается именно этим индийско-центральноазиатским продолжением и доводит исследование от главы XCIII до CLXIV. В лучшем случае такой метод позволяет увидеть связи, которые узкоспециализированное чтение никогда не заметило бы; в худшем — сходство начинает автоматически приниматься за доказательство общего происхождения.

Хорошим примером обеих сторон метода является работа Бахофена с индийским материалом. Он сопоставляет полиандрию Драупади с материнским исчислением родства, левиратом и преимущественной ролью материнского «поля» по отношению к мужскому «семени», а древние рассказы о женских правителях — с предполагаемой исторической памятью о гинекократии. Здесь же обнаруживаются его чрезвычайно смелые этимологии: Кандакия сближается с Кунти, различными словами с корнем kand, названиями городов, Землей-Матерью и лунной символикой; Александр оказывается новым Кришной-Гераклом, а противостояние Кандавла и Хорага соотносится с Пандавами и Кауравами. Чтение впечатляет широтой эрудиции, однако именно здесь современный читатель особенно ясно видит, насколько часто вероятность становится у автора доказательством. Фонетическое сходство имен, сходная брачная практика и похожий мифологический мотив могут иметь совершенно разные исторические причины. Бахофен постоянно предпочитает гипотезу единой древней структуры гипотезе независимого возникновения сходных явлений.

После Индии книга возвращается в греческий мир через Орхомен и минийцев. Главы CI–CXVIII связывают минийские генеалогии, Ясона, Медею и аргонавтическую традицию с материнским происхождением, а затем переходят к одной из наиболее интересных бахофеновских тем — дионисийской гинекократии. Дионис занимает промежуточное положение. Его мир по-прежнему телесен, эротичен и тесно связан с женщинами, однако он уже является мужским божеством и потому готовит возвышение патернитета. Бахофен формулирует изменение выразительно: «Гибнет древняя гинекократия, но ее место занимает гинекократия новая». Амазонка утрачивает прямое политическое и военное господство, зато женщина приобретает религиозную власть внутри дионисийского культа. Затем сам дионисийский патернитет должен уступить аполлоническому. Еврипидов «Ион», различные формы усыновления и даже этнографически известная кувада — обычай символически превращать отца в роженицу — используются Бахофеном для изображения постепенного отделения отцовства от телесного факта рождения. Чем выше патернитет, тем меньше он нуждается в физической imitatio naturae и тем яснее становится духовным принципом.

Большой элейский цикл, главы CXIX–CXXXIII, показывает ту же историческую логику на материале Келеэлиды, Писатиды и Трифилии. Здесь обсуждаются коллегия шестнадцати элейских матрон, священный мир Элиды, Гипподамия и Пелоп, Геракл и Олимпийские игры, Тиро, Хлорида и Перо, право последнерожденного, развитие мантики от меламподической к аполлонической, Иамиды, Алкмеон и Эрифила. Итог этого длинного анализа выражен самим Бахофеном чрезвычайно отчетливо: «Над вещественным материнским правом возвышается принцип света аполлонического патернитета». Элида особенно ценна для его системы тем, что здесь древнее и новое не просто сменяют друг друга, а продолжают существовать рядом. Теллурический Посейдон не исчезает после утверждения олимпийского Зевса; женские религиозные функции не уничтожаются мужским порядком; новая культура вбирает побежденную древность. Тем самым история у Бахофена оказывается не механической лестницей стадий, а процессом наложения культурных слоев.

Раздел об эпизефирских локрах развивает тему еще сложнее. Бахофен соединяет локрийцев с лелегами, феаками и Аретой, читает гесиодовские «Каталоги женщин», «Эои» и «Навпактии» как поэзию материнской генеалогии, связывает гинекократию с евномией, гостеприимством и консервативным общественным укладом, а затем реконструирует движение от афродитически-гетерической формы к строгому брачному законодательству Афины. Главы CXXXIV–CXLI одновременно касаются амазонских следов в Италии, Залевка, Тарента и лакедемонских Парфениев, противопоставления Афродиты и Афины и мистериального смысла локрийских преданий. В этом материале особенно заметно, что «женское» у Бахофена не имеет одного неизменного значения. Афродитическое, деметрическое, амазонское, дионисийское и афинское начала могут все быть связаны с женщиной, но представляют разные нравственные уровни. Поэтому называть его теорию простым учением о «власти женщин» означает серьезно ее обеднять.

Затем следуют Лесбос, Мантинея и пифагорейство. Сапфо у Бахофена перестает быть только поэтом частной любовной страсти и становится носительницей эолийско-орфической религиозности; ее лирика включается в историю мистерий, Афродиты, женской аристократии и трансформации Эроса. Диотима из Мантинеи получает сходный статус: ее наставничество Сократу рассматривается как сохранение древнейшего религиозного авторитета пеласгийской женщины. Далее Пифагор, Феано и пифагорейские женщины оказываются сознательными восстановителями деметрической традиции, противопоставленной ионийско-аттическому миру. Бахофен даже видит аналогичное возвращение материнского принципа в развитии христианского почитания Марии и в позднейших формах государственной гинекократии. Именно здесь труд окончательно выходит за рамки архаической истории: материнское начало становится постоянно возвращающейся возможностью человеческой культуры.

Завершающие главы о платонизме, эпикуреизме, гностических и карпократианских системах приводят Бахофена к непосредственно богословскому противопоставлению языческого и христианского миров. В наиболее концентрированной форме его понимание христианства выражено в финале этого анализа: древний материально-материнский принцип противопоставляется «исходящему от отца духовному», и именно здесь автор усматривает глубочайшее отличие дохристианской и христианской нравственности. Для Бахофена христианство поэтому является не просто еще одной религией после язычества, а высшим историческим утверждением духовного отцовства. Но последние дополнения вновь усложняют картину: он возвращается к Ликии, Криту и Египту, анализирует птолемеевские папирусы и титулы «Филометор», «Филопатор» и «Евпатор», сопоставляет римский патернитет с восточными материнскими представлениями и заканчивает кантабрами и баскским обычным правом. В титуле «Филометор», например, он видит не сентиментальную характеристику царя, а государственно-правовое обозначение полученной через мать власти. Последняя глава тем самым возвращает читателя к исходному вопросу: возможно ли обнаружить единообразное действие материнской системы у народов, разделенных пространством и веками? Именно утвердительным ответом на этот вопрос и завершается архитектура всего труда.

Сильнейшей стороной «Материнского права» остается способность Бахофена читать миф не как бессодержательную сказку и право не как изолированную совокупность норм. Его настоящее открытие состоит не столько в доказательстве исторического матриархата, сколько в демонстрации взаимосвязи религии, символа, родства и общественного устройства. Родословная по матери оказывается у него связана с образом Земли; наследование дочерей — с представлением о продолжении матери в дочери; особое положение сестры — с ненадежностью отцовства и очевидностью материнской крови; культ умерших — с возвращением в материнскую землю; лунарная символика — с промежуточным положением зрелой гинекократии; Деметра — с браком и земледельческой упорядоченностью; Аполлон — с освобождением от телесной необходимости. Даже там, где конкретные исторические выводы вызывают сомнение, сама привычка задавать вопрос о том, какое представление о мире делает возможным тот или иной правовой обычай, сохраняет огромную эвристическую ценность. Не случайно влияние Бахофена далеко вышло за рамки истории права и затронуло антропологию, философию, психоанализ и литературу; русское издание также справедливо указывает на очень различное воздействие его идей — от Энгельса и Юнга до Фромма и Беньямина. Исследования его рецепции действительно показывают, насколько разные политические и интеллектуальные направления XX века могли обращаться к одному и тому же бахофеновскому наследию.

Вторая сильная сторона заключается в необычайной филологической насыщенности книги. Бахофен не ограничивается несколькими хрестоматийными сюжетами об амазонках или Оресте. Он сводит воедино эпиграфику, древнюю географию, трагедию, эпос, позднеантичные компиляции, римское право, этимологию, путешествия, обрядовые описания, генеалогии и культовые титулы. Из этого рождается почти энциклопедическая панорама древних представлений о поле и родстве. Даже читатель, отвергающий центральную схему автора, обнаружит в трех томах огромное собрание текстов и вопросов, которые редко рассматриваются совместно. Особенно плодотворны его наблюдения над фигурой матери в генеалогии, правом дочерей, ролью сестринских отношений, символикой Земли, сопоставлением погребальной религии и семейного права, а также постоянное требование принимать религиозное сознание древнего общества всерьез, а не сводить культ к поздней декоративной оболочке социальных институтов.

Но именно энциклопедическая широта становится источником главной слабости. Бахофен чрезвычайно легко переходит от аналогии к исторической генеалогии. Сходство лунных культов, матрилинейности, полиандрии или женского наследования у двух народов для него часто оказывается свидетельством принадлежности к одной культурной ступени; созвучие имен способно превратиться в доказательство древней связи народов; мифологический образ интерпретируется как сохраненная память о конкретном социальном институте. Современная антропология не принимает бахофеновскую универсальную последовательность гетеризма, материнского права и патернитета как доказанную историю человечества; в новейшей историографии сама идея всеобщей матриархальной предыстории рассматривается прежде всего как важнейшая глава истории антропологической мысли и европейских представлений о поле, а не как установленная хронология общественного развития. Это не делает книгу бессмысленной, но существенно меняет способ ее чтения: Бахофена следует воспринимать как великого интерпретатора символических структур и одного из создателей проблематики истории родства, а не как поставщика готовой реконструкции всемирной доистории.

С богословской точки зрения книга одновременно исключительно плодотворна и требует еще большей осторожности. Плодотворна она потому, что Бахофен показывает невозможность радикально отделить религию от семейной и общественной жизни. Для библеиста особенно интересны его обсуждения левирата, которые он сопоставляет со Втор 25, Быт 38 и книгой Руфь, его внимание к родословиям, к символическому значению отцовства и материнства и к тому, как религиозное представление о происхождении формирует социальную этику. Но его собственная система слишком легко превращает богословские категории в элементы универсальной мифологической эволюции. Христианское Отцовство Бога нельзя без остатка вывести из исторического движения от лунного материнства к солнечному мужскому принципу. Библейская теология не противопоставляет дух и материю так, как это нередко делает Бахофен: повествование о творении объявляет материальный мир благим, мужчина и женщина вместе создаются по образу Божию, воплощение Сына утверждает достоинство плоти, а воскресение не освобождает человека от телесности, но обещает ее преображение. Поэтому бахофеновское сближение мужского с духом и женского с материей должно рассматриваться как характерная метафизика XIX века, а не как христианская антропология.

То же относится к его интерпретации почитания Марии. Наблюдение о возможном культурном сродстве между древними материнскими культами и позднейшим усилением образа Богоматери способно быть продуктивным для истории религии, но богословски его нельзя превращать в прямую генеалогию. Деметра, Исида, Кибела и христианская Мария принадлежат принципиально различным системам веры, и сходство символики материнства еще не доказывает тождество религиозного содержания. Более того, в христианстве Мария не является самостоятельным женским божественным принципом, соперничающим с Отцом, и потому бахофеновское понятие «возвращения гинекократии» описывает скорее его собственную сравнительно-религиоведческую модель, чем внутреннюю догматику Церкви. Для протестантского богословия этот раздел особенно интересен как пример того, каким образом развитая мариология может быть прочитана историком религии через дохристианские материнские архетипы; однако именно поэтому он требует строгого различения истории религиозных форм и догматического содержания веры.

Не менее серьезной проблемой является эссенциализм Бахофена. Он способен писать о женщине как естественной носительнице миротворчества, религиозности и сострадания, а о мужчине — как носителе индивидуализации, духовности и света. «Всякая женщина и, прежде всего, мать», говорит он в одном из наиболее характерных мест, оказывается «единственной хранительницей мира, порядка и справедливости». Подобные формулы обладают большой поэтической и философской силой, но смешивают символические архетипы с утверждениями о реальных мужчинах и женщинах. Они способны одновременно возвышать женщину и замыкать ее в заранее установленной роли. В этом отношении Бахофен не является современным теоретиком женской эмансипации: высоко оценивая культурную миссию матери, он все же считает аполлонический духовный патернитет более высокой ступенью исторического развития. Поэтому его нельзя без значительных оговорок присваивать ни современному феминизму, ни современному консерватизму. Именно внутренняя противоречивость этой системы впоследствии позволила совершенно разным интеллектуальным движениям находить в Бахофене собственного предшественника.

Наибольшую пользу три тома принесут прежде всего исследователям античной религии, истории права, классической филологии, истории семьи и антропологической мысли. Для библеиста книга полезна не как источник нормативных выводов о браке и семье, а как школа сравнительного внимания к древнему миру: она заставляет замечать, насколько вопросы родства, наследования, земли, чистоты, смерти и культа могут составлять единую религиозно-социальную систему. Студенту богословия Бахофен поможет увидеть опасность анахронизма, хотя парадоксальным образом сам автор часто становится жертвой другого анахронизма — собственной универсальной схемы. Историку Церкви будут особенно интересны поздние главы о переходе от язычества к христианству и о культе Марии. Пастырю или широкому читателю книгу труднее рекомендовать как последовательное введение: она предполагает хорошее знание античной мифологии и терпение к длинным филологическим экскурсам. Но именно для интеллектуально подготовленного читателя ее медленный способ аргументации может стать ценным упражнением в чтении культуры как целостности.

В конечном счете значение «Материнского права» заключается не в том, убедит ли Бахофен современного читателя в существовании повсеместной эпохи женского господства. В буквальном историческом смысле его грандиозная схема слишком спекулятивна, а многие этимологии, универсальные параллели и реконструированные ступени развития сегодня не могут быть приняты без серьезной проверки. Ее непреходящая ценность находится глубже. Бахофен одним из первых увидел, что привычный порядок семьи не является внеисторической очевидностью; что родство — это не только биология, но и символически организованный социальный мир; что юридическая норма может иметь религиозный фундамент; что миф способен сохранять память о конфликтах культурных порядков; что отношения полов невозможно понять, изучая только законы и не принимая во внимание богов, погребения, космологию, язык, поэзию и ритуал. Финальное возвращение автора к кантабрам и баскским обычаям поэтому не является случайным приложением к огромному исследованию. Бахофен хочет показать, что материнское право представляет для него не локальную причуду нескольких древних народов, а один из фундаментальных способов организации человеческого мира, следы которого способны переживать тысячелетия. Даже там, где этот вывод приходится отвергнуть как историческую универсалию, поставленный им вопрос остается чрезвычайно важным.

Поэтому трехтомное «Материнское право» лучше всего читать не как опровергнутый учебник по первобытной истории и не как манифест матриархата, а как выдающийся опыт религиозно-правовой герменевтики древности. Его сила — в способности увидеть за юридическим фактом космос, за мифом — социальную память, за отношением матери и ребенка — модель справедливости, а за столкновением Ореста с Эриниями — смену целой цивилизационной парадигмы. Его слабость — в постоянном искушении превратить красивое символическое соответствие в доказанный исторический факт. Именно сочетание этих двух качеств делает Бахофена столь трудным и столь плодотворным собеседником. Читать его сегодня следует критически, проверяя каждую конкретную историческую реконструкцию, но не теряя из виду главную интуицию всего труда: право, религия и человеческое понимание родства возникают не в независимых областях, а образуют единый символический мир. В этом смысле «Материнское право» остается не просто памятником антропологии XIX века, но одной из самых масштабных попыток объяснить, каким образом представления о рождении, материнстве, отцовстве, смерти и Боге становятся историей культуры.