Книга Бахьи бен Йосефа бен Пакуды «Обязанности сердца» принадлежит к тому редкому типу религиозной классики, значение которой определяется не оригинальностью отдельного догматического тезиса, а изменением самой оптики богословского мышления. Перед нами труд, пытающийся заставить верующего спросить не только о том, что он совершает перед Богом, но и о том, кем он становится в самом акте исполнения заповеди. В этом смысле Бахья переносит центр религиозной жизни из области одного лишь внешнего нормативного действия в глубину человеческого намерения, памяти, желания, доверия, покаяния и любви. Автор вовсе не противопоставляет внутреннюю религию внешней и не призывает заменить Тору субъективной духовностью. Напротив, вся его этика укоренена в заповеди, Писании, предании мудрецов и убеждении в обязательности Божьего Закона. Но именно поэтому он столь настойчиво утверждает, что внешний акт без внутреннего соответствия может сохранить форму религии и одновременно утратить ее духовную правду. В русском издании 1992 года перед нами не полный оригинальный текст, а «сокращенный перевод с иврита Э. Ратнера», причем предисловие напоминает, что произведение первоначально было написано по-арабски и лишь позднее, в XII веке, получило ставший классическим еврейский перевод Иегуды ибн Тибона. Следовательно, оценивать отдельные формулировки этого русского текста следует с известной осторожностью: читатель имеет дело не просто с переводом средневекового сочинения, но с сокращенным переводом текста, уже прошедшего через более раннюю переводческую традицию. Это обстоятельство существенно и для богословского анализа, поскольку некоторые концептуальные оттенки неизбежно могли быть сглажены или переосмыслены. Тем не менее сама архитектура мысли Бахьи проступает в книге предельно отчетливо. Русское оглавление представляет десять глав — о монотеизме, проницательности, богослужении, уповании на Всевышнего, искренности стремлений, покорности Богу, покаянии, бескорыстном служении, умеренности и любви к Богу, — а помещенное в конце издания еврейское оглавление показывает исходную структуру десяти «врат», или шаарим. Уже это сопоставление обнаруживает некоторую интерпретативность русского сокращения: например, восьмые врата в еврейском тексте называются «Хешбон ха-нефеш», то есть буквально связаны с «отчетом души», духовным самоисследованием, тогда как русская версия озаглавлена «О бескорыстном служении Богу»; девятые врата, «ха-перишут», традиционно принадлежат языку воздержания или аскетической отделенности, тогда как перевод смягчает их до «принципа умеренности». Поэтому рецензируемое издание следует воспринимать одновременно и как свидетельство великой средневековой традиции, и как современную русскоязычную адаптацию этой традиции.
Исторически «Ховот ха-левавот» возникает в интеллектуальной атмосфере средневекового еврейства Испании, где библейская вера, раввинистическая традиция, арабская философия и греческое наследие вступали в сложное взаимодействие. Предисловие издания осторожно относит жизнь Бахьи к периоду между серединой XI и серединой XII века и связывает его с Сарагосой. В числе мыслителей, чье влияние возможно или вероятно, называются Саадия-гаон, Шломо ибн Гвироль, Аристотель и косвенно арабская философско-мистическая традиция; при этом редактор справедливо подчеркивает, что Бахья не пытается создать законченную философскую систему. Его задача иная. Он хочет систематически изложить этику верующего человека и показать внутренний смысл исполнения заповедей. Именно эта постановка вопроса делает книгу одной из ключевых в истории еврейской духовности: философия здесь подчинена не метафизическому любопытству, а преобразованию личности. Бахья может рассуждать о сотворении мира, единстве Бога, структуре человеческой души, свободе, провидении, природе знания, но все эти темы в конечном счете служат практическому вопросу: каким должно быть сердце человека, живущего перед лицом единого Бога? Поэтому его аргументация постоянно движется между Писанием, высказываниями мудрецов, рациональным рассуждением и бытовым примером. Он может начать с богословского принципа, затем привести библейское свидетельство, после этого предложить аналогию из медицины, ремесла, царского двора, земледелия или человеческих отношений и завершить нравственным обращением к читателю. Такая методика делает текст одновременно философским и пастырским. Бахья не столько доказывает систему, сколько обучает религиозному зрению.
Ключ к книге дан уже во вступлении через различение «обязанностей тела» и «обязанностей сердца». Первые осуществляются конкретными внешними действиями, вторые относятся к вере, любви, страху Божию, намерению, внутренней покорности, искренности и духовному самоиспытанию. Но мысль автора нельзя свести к простому бинарному противопоставлению обряда и духа. Бахья прямо говорит о необходимости «двойной работы»: тело должно быть дисциплинировано исполнением заповедей, а дух — этическими и интеллектуальными усилиями. Проблема возникает там, где внешняя форма становится самодостаточной и человек начинает считать религиозный поступок завершенным только потому, что технически исполнил предписание. Отсюда одно из самых сильных утверждений книги: «этические заповеди… основа основ, и если их не исполнять, то все заповеди теряют смысл». Вслед за этим формулируется принцип, фактически определяющий всю дальнейшую аргументацию: «Послушание Богу измеряется не количеством, а качеством, чистотой внутренних побуждений». Религиозная этика Бахьи тем самым является этикой интеграции: внешнее действие должно стать телесным выражением внутренней истины, а внутреннее состояние — получить конкретное воплощение в жизни. Вера, остающаяся чувством, столь же недостаточна, как ритуал, оставшийся механическим жестом. Весь человек должен стать участником богослужения.
Первая глава, посвященная монотеизму, закладывает догматическое основание всей этой внутренней работы. Единство Бога для Бахьи не является абстрактной формулой, которую достаточно повторить вместе с «Шма». Он различает несколько уровней отношения к этой истине: человек может просто усвоить ее от окружающих; может получить ее как семейное наследие; может рассматривать единство Бога как философскую гипотезу; наконец, может сделать его предметом постоянного разумного и духовного осмысления. Последнее и есть зрелое исповедание. Из этого возникает характерная для автора установка на необходимость интеллектуальной ответственности верующего. Человек, способный размышлять о смысле заповедей, обязан это делать. Слепое следование религиозному предписанию сравнивается с поведением больного, который доверяется врачу, совершенно не интересуясь правильностью лечения. В средневековом контексте здесь особенно заметна уверенность Бахьи в союзничестве разума и откровения. Он не боится рационального исследования веры, потому что воспринимает разум как один из даров Творца. Его аргумент от устроенности мира к Творцу сегодня покажется читателю скорее телеологическим и риторическим, чем строгим философским доказательством: устройство мира сравнивается с рукописью, которую невозможно объяснить случайным разливом чернил. Но важнее самого аргумента его духовное назначение. Созерцание порядка творения призвано не столько победить атеиста в споре, сколько пробудить в человеке способность видеть мир как свидетельство о Боге.
Из первой главы поэтому совершенно естественно вырастает вторая, названная в русском переводе главой «о проницательности». Здесь знание Бога переносится в область созерцания благости творения. Человек окружен дарами, но привыкает к ним и перестает их замечать. Парадокс человеческого желания состоит в том, что рост обладания сам по себе не производит благодарности: получив больше, человек начинает желать еще большего. Только сознательное внимание к миру способно вернуть религиозному субъекту чувство дара. Бахья предлагает изучать природу, человеческое тело, психику, общественную жизнь, науки и ремесла как различные уровни проявления Божественной мудрости. Человек здесь оказывается микрокосмом: самопознание превращается в один из путей богопознания. Эта глава особенно интересна тем, что разрушает ложный образ средневековой религиозности как принципиально враждебной исследованию мира. Напротив, естествознание у Бахьи получает почти аскетическую функцию: чем внимательнее человек исследует закономерность и целесообразность созданного, тем труднее ему воспринимать мир как самодостаточный предмет потребления. Интеллект должен научиться проходить через вещи к их Творцу. Одновременно здесь появляется важная для всей книги тема переосмысления страдания: событие, которое сначала кажется человеку несчастьем, впоследствии может раскрыться как благо. Бахья не создает полноценной теодицеи, но приучает читателя не отождествлять непосредственное субъективное впечатление с окончательным смыслом происходящего.
Третья глава, «О богослужении», строится вокруг благодарности. Ее логика проста, но богословски плодотворна: если человек обязан благодарить другого человека за полученное добро, насколько более он обязан благодарностью Богу, от Которого получил самое существование. Однако Бог, в отличие от человеческого благодетеля, не нуждается ни в признании, ни в ответной услуге. Поэтому богослужение должно быть ответом на бескорыстное благодеяние, а не обменом услугами между человеком и божеством. Здесь Бахья вводит различение внешней и внутренней религиозности. Первая передается через традицию, дисциплину, общие для всего народа предписания и страх наказания; вторая рождается из осознания Божьего величия и личного духовного труда. Ошибкой было бы заключить, будто автор превозносит вторую и желает избавиться от первой. Он подчеркивает необходимость обеих. Внешняя религиозность поддерживает человека тогда, когда внутреннее чувство ослабевает; традиция удерживает личность от растворения в собственном субъективизме. Это важная корректива всякой романтической религии «чистого сердца»: Бахья слишком хорошо понимает изменчивость человеческой психологии, чтобы предоставить веру одним переживаниям. С другой стороны, внешнее соблюдение без внутреннего движения к Богу оказывается недостаточным. Так формируется одна из наиболее зрелых идей книги: религиозная традиция является необходимой педагогикой внутренней свободы, а не заменой внутренней жизни.
Четвертые врата, посвященные упованию на Всевышнего, представляют, вероятно, одну из самых известных и духовно сильных частей «Обязанностей сердца». Упование понимается как состояние души, в котором человек перестает считать собственную силу, имущество, общественное положение или благосклонность других людей окончательными источниками безопасности. Оно освобождает от раболепия, зависти и страха. Богатство перестает быть абсолютной собственностью и воспринимается как временно доверенное человеку благо, которое должно быть употреблено должным образом. Бедность, напротив, не делает человека духовно неполноценным. Особенно существенно, что Бахья не превращает упование в оправдание пассивности. Его формулировка предельно ясна: «Упование на Господа ничего общего не имеет с бездельем». Человек должен работать, заботиться о хлебе, беречь здоровье и не подвергать жизнь бессмысленному риску. Земледелец обязан возделывать поле и одновременно признавать, что урожай не находится в его абсолютной власти. Здесь возникает тонкий баланс человеческой ответственности и Божественного провидения: человек совершает положенное ему действие, но отказывается делать результат основанием своей идентичности. Эта глава необычайно актуальна и сегодня, поскольку показывает, что доверие Богу у Бахьи не отменяет вторичных причин, профессии, труда и разумной предусмотрительности; оно лишь лишает их статуса последней реальности.
И все же именно учение об уповании обнаруживает одну из точек, где современный богословский читатель вправе задать автору трудные вопросы. Бахья склонен настолько всеобъемлюще соотносить каждое событие с волей Бога, что пространство для трагической неразрешенности человеческого опыта иногда заметно сужается. Ущерб от врага предлагается воспринимать прежде всего как повод к покаянию перед Богом; успех и неудача становятся элементами духовного воспитания; праведнику советуется принимать все происходящее как Божественное определение. Внутри собственной системы автора это последовательно и производит духовную устойчивость. Однако подобная логика при неосторожном применении способна породить упрощенное нравственное истолкование страдания, особенно когда речь идет о чужой, а не собственной боли. Примечательно, что сам Бахья частично предохраняет свою систему от этого и запрещает человеку пренебрегать средствами сохранения жизни, признает обязанность труда и не дает простого ответа на вопрос, почему праведники бедствуют, а грешники процветают. Именно эти оговорки показывают, что перед нами не примитивная теория автоматического воздаяния, а более сложное богословие доверия, хотя проблему зла книга скорее дисциплинирует духовно, чем разрешает метафизически.
Пятая глава об искренности стремлений переносит борьбу за веру внутрь самого религиозного действия. Главным противником становится «ангел-искуситель», локализованный почти психологически: он «живет в твоей душе», знает слабые места человека и умеет использовать даже его добродетели. Эта часть удивительно тонка. Искушение начинается не только с чувственности. Человек может победить грубую страсть и тут же попасть в ловушку религиозной гордыни. Искуситель убеждает праведника желать общественного признания, демонстрировать духовные достижения, осуждать других или, напротив, уйти от людей под предлогом сохранения чистоты от похвалы. Бахья видит, что тщеславие способно присвоить себе даже смирение, а духовная гордость часто маскируется заботой о святости. Поэтому главным критерием становится вопрос о тайном намерении: совершил бы человек добро, если бы никто никогда о нем не узнал? Такой анализ делает средневековый текст почти современным в своем психологическом реализме. Здесь особенно ясно, что «обязанности сердца» означают не культивирование религиозных эмоций, а беспощадное исследование мотивации. Человек должен научиться различать не только добро и зло, но добро, совершенное ради Бога, и внешне такое же добро, превращенное в средство самопрославления.
Шестые врата развивают тему смирения, хотя русское название «О воспитании покорности Богу» несколько смещает акцент. Смирение у Бахьи возникает из сопоставления Божьего величия и человеческой зависимости. Но оно не ведет к безволию. Смиренный человек кроток в отношении к себе и другим, однако ревностен в отношении заповедей. Он довольствуется малым в материальном, но не малым в нравственном. В этой асимметрии заключена одна из лучших педагогических интуиций книги: умеренность должна относиться к притязаниям эго, а не к стремлению к добру. Гордый человек перестает учиться, потому что считает себя выше наставления; смиренный способен воспринимать истину от любого человека. Поэтому покорность Богу оказывается не подавлением личности, а освобождением от необходимости постоянно утверждать собственное превосходство. Нравственный результат смирения проявляется прежде всего в отношениях: человек становится менее гневливым, менее мстительным, более готовым прощать. Богословие Бахьи постоянно проверяет мистическую вертикаль горизонтальной этикой. Невозможно утверждать свою покорность Богу и одновременно строить отношения с ближними на гордости и жестокости.
Седьмая глава посвящена покаянию и в сокращенном русском тексте изложена особенно ясно. Бахья различает нарушение положительных и отрицательных предписаний и предлагает образ болезни: недостаток полезного лечится восполнением недостающего, употребление вредного — прекращением вредной практики. Покаяние соответственно не сводится к чувству вины. Оно включает осознание зла, сожаление, прекращение греха, исповедание и решимость не возвращаться к прежнему пути. Особенно важным оказывается различение грехов против Бога и грехов против человека. В первом случае покаяние обращено непосредственно к Божественному милосердию; во втором требуется восстановление справедливости по отношению к пострадавшему. Нельзя заменить молитвой возвращение долга или обращением к Богу отменить необходимость просить прощения у обиженного. Здесь религиозная этика приобретает подчеркнуто конкретный характер. Покаяние должно менять реальную сеть человеческих отношений. Вместе с тем Бахья сохраняет сильную надежду: почти в любой ситуации человек может начать возвращение. Даже невозможность немедленно исправить последствие греха не превращается в разрешение ничего не делать. Бог, по мысли автора, содействует человеку, искренне ищущему исправления. Эта соединенность нравственной ответственности и надежды избавляет его учение от морализма, который только констатирует вину, но не показывает путь восстановления.
Восьмая глава в русском сокращении названа «О бескорыстном служении Богу», хотя, как уже отмечалось, еврейское оглавление указывает на более широкий мотив «хешбон ха-нефеш» — духовного счета, самоисследования. В сохранившемся русском изложении акцент сделан на чистоте намерения в молитве, исполнении ритуальных заповедей и отношении к материальному. Здесь находится одна из наиболее выразительных формул всей книги: «Молитва выражена в словах, но суть ее — в чувствах». Если человек произносит молитвенный текст без внутреннего участия, слова оказываются «как тело без души». Однако Бахья не делает из этого вывода, что установленные молитвенные формы не нужны. Напротив, они защищают человека от его собственной рассеянности и дают ему язык обращения к Богу. Вновь повторяется основной ритм произведения: форма необходима, но она должна стать носителем сердца. Одновременно автор предостерегает от накопительства и учит ограничивать материальные потребности. Образ садовника, который возделывает землю, но не может сам произвести плод, становится еще одной вариацией соединения усилия и благодати: духовная мудрость является плодом, который человек не способен изготовить, но ради которого обязан подготовить почву.
Особенно примечательно, что в этой же части любовь к ближнему вводится не как второстепенное приложение к богослужению, а как необходимая форма правильной человеческой жизни. Бахья приводит образ каравана: если каждый участник пустынного перехода заботится только о собственном грузе, до места не доберется никто; взаимная помощь делает общий путь возможным. Это одна из точек, где строгая индивидуальная аскетика «сердца» расширяется до социальной этики. Причиной тяжести мира автор называет разобщенность людей, их чрезмерные притязания и неспособность помогать друг другу. Можно спорить, не слишком ли оптимистически звучит надежда, что взаимная помощь способна привести к «царству Божию на земле», однако сама логика заслуживает внимания: внутреннее очищение должно производить общественную солидарность. Религия, которая делает человека более занятым собственной праведностью и менее способным нести чужой груз, в координатах Бахьи противоречила бы собственному назначению.
Девятая глава об умеренности посвящена дисциплине желаний. Здесь особенно ясно проявляется двойственность отношения Бахьи к аскетизму. С одной стороны, он требует строгого контроля над едой, речью, стремлением к богатству, чувственными наслаждениями и общественным признанием; приводит примеры пророков и мудрецов, способных к длительному посту и суровой жизни; говорит о необходимости довольствоваться малым. С другой стороны, общая антропология книги не является анти-телесной. Уже во вступлении утверждается божественная гармония тела и духа, а крайний уход из мира ранее прямо отвергался как нарушение равновесия. Поэтому девятые врата лучше понимать не как прославление самонаказания, а как попытку восстановить правильную иерархию желаний. Тело не зло, но оно не должно становиться господином. Чрезвычайно современно звучит раздел о языке: Бахья предлагает человеку записать все сказанное им за день и затем оценить, принесло ли это собеседникам пользу или вред. Такая духовная практика показывает, насколько конкретен его аскетизм. Он направлен не столько на эффектные подвиги, сколько на повседневную дисциплину речи, потребления, эмоций и отношений. Правда, отдельные рекомендации сокращенного текста — например, относительно очень малого количества пищи или регулярного поста — современный читатель не должен механически переносить в собственную жизнь, тем более воспринимать их как медицинские советы. Они принадлежат к историческому аскетическому контексту и должны читаться именно как выражение принципа владения желанием.
Десятая глава о любви к Всевышнему завершает книгу не новой темой, а раскрытием цели всего предыдущего пути. «Все они преследуют, в конечном счете, одну высшую цель — научить любить Господа», — говорит автор о рассмотренных ранее обязанностях. В этом финале проявляется строгая последовательность композиции. Сначала человек познает единство Бога, затем учится видеть Его мудрость в творении, отвечает благодарностью, приобретает доверие, очищает намерения, смиряет себя, кается, исследует собственную душу и дисциплинирует желания. Только после этого Бахья говорит о любви как зрелом состоянии всей личности. Любовь к Богу не является у него вспышкой эмоционального восторга. Она предполагает продолжительную перестройку желаний. Страх Божий выступает начальной ступенью, любовь — совершенной. Любящий Бога не просто испытывает чувство к Божественному, но желает Божьей воли более, чем удовлетворения собственного эго. Примерами становятся Авраам и Иов, чья любовь подтверждается верностью в испытании. В этом отношении конец книги возвращает читателя к ее началу: монотеизм должен стать не только правильным утверждением о количестве божеств, но единством самого сердца, которое перестает быть раздробленным между Богом и конкурирующими абсолютами.
При этом именно в последней главе особенно заметна необходимость осторожного отношения к сокращенному переводу. Русский текст говорит, что душа есть «часть Божественной Сущности». Если читать эту формулу буквально и вне историко-философского контекста, она может показаться вступающей в напряжение со строгим различием Творца и творения, которое в других местах книги выражено достаточно ясно. Было бы методологически неправильно строить серьезное обвинение Бахьи в пантеизме исключительно на основании такой фразы русского сокращения. Для этого потребовалось бы обращение к полному оригинальному арабскому тексту, классическому переводу ибн Тибона и истории соответствующей терминологии. Само наличие подобных мест является скорее напоминанием о границах данного издания. Перед нами прекрасное введение в мысль Бахьи, но не филологически исчерпывающая основа для реконструкции каждой детали его метафизики.
Главная сила «Обязанностей сердца» состоит в необычайном единстве догматики, этики и духовной психологии. Для Бахьи вопрос о Боге немедленно становится вопросом о человеке, а вопрос о человеке — вопросом о его поведении перед Богом и ближними. Монотеизм должен уничтожать внутреннее идолопоклонство перед богатством и человеческим одобрением; провидение должно освобождать от раболепия; покаяние должно приводить к примирению с обиженным; молитва должна становиться правдой сердца; аскетика должна производить кротость, а не высокомерие. Именно эта постоянная проверка богословия жизнью делает книгу столь значительной. Она сопротивляется распространенному религиозному самообману, при котором ортодоксальность формулы воспринимается как достаточное свидетельство духовного здоровья. Бахья задает гораздо более болезненный вопрос: что именно сделала исповедуемая истина с характером человека? Стал ли тот, кто верит в единого Бога, менее зависимым от людской похвалы? Стал ли уповающий на Божие провидение менее завистливым? Сделала ли молитва молящегося более искренним? Привело ли покаяние к возвращению несправедливо присвоенного? Если нет, «сердце» еще не усвоило то, что исповедуют уста.
Не менее сильна педагогическая сторона книги. Бахья чрезвычайно редко удовлетворяется отвлеченным наставлением. Его мышление населено больными и врачами, царями и слугами, ремесленниками, караванами, земледельцами, рукописями, садами, богатым и бедным, учителем и учеником. Особенно удачен образ сердца как найденного сокровища, покрытого ржавчиной: «Сердце не должно “ржаветь”, а если это случилось, то его надо “вычистить”». В этой метафоре заключена вся духовная антропология произведения. Бахья не считает человека изначально лишенным способности к Богу; сердце обладает ценностью, но нуждается в постоянном уходе. Духовная жизнь поэтому не сводится ни к одноразовому решению, ни к накоплению знаний. Это длительная очистка способности желать, мыслить, доверять и любить. Такое понимание делает книгу особенно полезной для пастырской и образовательной работы, поскольку она предлагает не столько перечень обязанностей, сколько внутреннюю логику роста.
Конструктивная критика прежде всего должна учитывать историческую дистанцию. Телеологические доказательства Бахьи, его представления о естествознании, психологии страстей и устройстве мироздания неизбежно принадлежат средневековой картине мира. Там, где автор видит прямую рациональную очевидность Божественного происхождения космоса, современный философ потребует гораздо более сложной аргументации. Некоторые социальные и антропологические обобщения также кажутся слишком прямолинейными. Еще существеннее то, что учение о провидении иногда почти поглощает автономную причинность человеческого действия: утверждение, что причиненный врагом ущерб следует прежде всего воспринять как действие, допущенное Богом, требует серьезных оговорок, если книга применяется пастырски. В руках духовно зрелого человека такой взгляд способен уменьшить мстительность; в руках неосторожного наставника он может превратиться в обесценивание жертвы, несправедливости или необходимости сопротивления злу. Точно так же призывы к довольству малым и воздержанию обладают глубокой духовной ценностью, но должны отличаться от романтизации бедности или телесного лишения.
Еще одна граница труда связана с его сильным интеллектуализмом. Разум у Бахьи выполняет почти сотериологическую педагогическую роль: он различает, обуздывает страсти, исследует творение, очищает намерение и приближает человека к Богу. Это соответствует философской культуре эпохи и во многих отношениях является достоинством книги. Однако современный читатель может спросить, достаточно ли в такой модели учитываются глубины человеческой аффективности, травмы, бессознательных импульсов и социальной обусловленности поведения. Ангел-искуситель у автора выступает удивительно психологично, но в конечном счете предполагается, что дисциплинированный интеллект способен постепенно восстановить власть над желаниями. Такой оптимизм относительно рационального самоуправления не всегда подтверждается современным опытом человеческой личности. Тем не менее даже здесь Бахья оказывается тоньше простого рационалиста: он постоянно говорит о привычке, воспитании, общине, молитве, традиции и Божьей помощи. Разум у него не одинок, а включен в целостную практику формирования человека.
Для христианского читателя книга представляет особый интерес именно как иудейский, а не как скрыто христианский текст. В ней легко услышать знакомые мотивы: приоритет внутренней чистоты над демонстративной религиозностью, опасность служения человеческой похвале, призыв не быть рабом богатства, доверие Божественному промыслу, тайная молитва, любовь к ближнему, очищение мотивации, борьба с гордыней, движение от страха к любви. Однако было бы ошибкой стирать конфессиональные различия и объявлять эти параллели доказательством тождества двух традиций. Богословская грамматика Бахьи остается последовательно еврейской: Тора есть форма Божьего воспитания человека, Синай — центральное событие откровения, заповеди — основная структура религиозной жизни, а история Израиля — важнейший контекст понимания Божьего действия. Именно поэтому для христианского богословского клуба книга особенно ценна как возможность увидеть, насколько развитой была традиция внутренней религиозной этики внутри средневекового иудаизма и насколько поверхностным является всякое противопоставление «внешнего закона» и «внутренней веры». Бахья сам ведет чрезвычайно глубокую борьбу против формализма, оставаясь при этом безусловно верным нормативной религиозной традиции.
Наибольшую пользу «Обязанности сердца» принесут нескольким типам читателей, хотя их интерес к книге будет различным. Пастырь или духовный наставник найдет здесь богатейший материал для разговора о мотивации, молитве, зависимости от человеческого одобрения, прощении, доверии Богу и опасностях религиозной гордости. Студент богословия увидит образец средневекового взаимодействия откровения и рациональной философии и сможет проследить, как догмат о единстве Бога превращается в систему практической аскетики. Историк религии обнаружит важный памятник еврейской мысли исламской Испании и свидетельство плодотворного обмена философскими и аскетическими категориями между различными интеллектуальными культурами Средневековья. Обычный верующий читатель, не занимающийся академическим богословием, вероятно, особенно откликнется на страницы об уповании, молитве, покаянии и борьбе с тщеславием. Человек, ищущий интеллектуально ответственной религиозности, найдет у Бахьи убеждение, что размышление над верой не является угрозой благочестию, но одной из его обязанностей. При этом именно для серьезного академического исследования данное русское издание должно служить отправной точкой, а не окончательным текстологическим основанием: сокращение, модернизированные названия глав и отсутствие полного аппарата требуют обращения к более полным изданиям.
В конечном счете «Обязанности сердца» заслуживают высокой оценки потому, что Бахья ставит перед религиозным человеком вопрос, который каждое поколение склонно обходить: что остается от веры после того, как от нее отнять общественную роль, привычку, страх человеческого мнения, удовольствие от собственной праведности и надежду на земную выгоду? Его ответ радикален: остается то, что человек действительно ищет в глубине сердца. Именно там обнаруживается подлинный адресат богослужения. Если человек совершает добро ради славы, его богом становится слава; если служит ради выгоды, религиозный жест оказывается формой сделки; если исполняет заповедь ради Бога, внешний поступок и внутренняя воля соединяются. Поэтому путь от монотеизма к любви, заданный десятью вратами книги, можно прочесть как постепенное преодоление раздвоенности. Единство Бога требует единства человеческого намерения. Человек должен перестать одновременно утверждать Бога как высшую реальность и жить так, будто последними реальностями являются богатство, безопасность, статус, наслаждение или одобрение общества.
Именно эта связь между богословским монотеизмом и внутренней целостностью является, пожалуй, самым глубоким достижением Бахьи ибн Пакуды. «Обязанности сердца» напоминают, что религиозная жизнь разрушается не только открытым неверием. Она может быть разрушена значительно тоньше — тогда, когда правильные слова продолжают произноситься, заповеди продолжают исполняться, молитвы продолжают читаться, но внутренний центр личности уже принадлежит чему-то другому. Поэтому Бахья не предлагает читателю дополнительный набор благочестивых упражнений поверх существующей религии. Он предлагает проверить саму религию на ее внутреннюю истинность. В этом состоит непреходящая актуальность книги. Ее философские доказательства несут печать своего времени, отдельные аскетические советы требуют исторического прочтения, а сокращенный русский перевод не позволяет решать на его основании все вопросы о точной терминологии автора. Но духовный диагноз, который ставит Бахья, почти не устарел. Человек по-прежнему способен использовать Бога как средство для достижения того, что любит больше Бога; по-прежнему способен превратить добродетель в сцену для собственного тщеславия; по-прежнему принимает обладание за безопасность, религиозную активность — за верность, слова молитвы — за саму молитву. Поэтому книга заканчивается там, где и должна закончиться всякая подлинная аскетика: не на страхе, не на запрете, не на самоограничении как самоцели, а на любви. Все предыдущие обязанности сердца оказываются лишь последовательным очищением пространства, в котором человек наконец способен любить Бога не как средство получения благ, а как высшее благо. Именно этим «Обязанности сердца» продолжают быть не просто памятником средневековой еврейской этики, но одним из выдающихся текстов о внутренней правде религиозной жизни.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!