Баккилега - Мифы о русалках

Книга Кристины Баккилеги и Мари Алохалани Браун «Мифы о русалках. От сирен и Мелюзины до нингё и Ариэль», русское издание которой вышло в издательстве «МИФ» в 2024 году, представляет собой перевод антологии The Penguin Book of Mermaids, подготовленной авторами для Penguin Classics в 2019 году. Уже это обстоятельство важно для правильного понимания замысла книги: перед нами не систематическая история одного мифологического персонажа и не энциклопедия «русалок» в узком смысле слова, а сравнительная антология текстов, задача которой состоит в том, чтобы проследить, как разнообразные представления о водных существах перемещались между культурами, трансформировались под воздействием религии, литературы, колониализма, гендерных норм и массовой культуры и в конечном счете сформировали современный образ русалки. Профессиональный профиль составителей хорошо объясняет метод книги. Кристина Баккилега, профессор английской литературы Гавайского университета в Маноа, известна исследованиями сказки, гендера, адаптации и гавайского регионализма; Мари Алохалани Браун занимается религией и гавайской культурой. Поэтому книга находится одновременно на территории фольклористики, литературоведения, религиоведения и культурной антропологии. Для богословского читателя она особенно интересна именно в этой пограничности: авторы не предлагают собственной теологии духовного мира, но постоянно сталкивают читателя с вопросами о природе человека, сакральном и профанном, душе, теле, смерти, бессмертии, искушении, демонизации чужого и религиозном осмыслении природных сил.

Исходной точкой исследования становится знакомый западному читателю образ прекрасной и опасной женщины, живущей у воды и завлекающей мужчину к гибели. Введение открывается образом Лорелеи из стихотворения Генриха Гейне, но уже через несколько страниц авторы показывают, насколько этот образ исторически вторичен и культурно ограничен. Их главный вопрос сформулирован шире: кто такие русалки, чем они отличаются от сирен, как связаны с водными духами иных народов и почему человечество продолжает рассказывать истории о подобных существах? Существенно, что Баккилега и Браун отказываются от попытки свести огромный материал к одной генеалогии или одному архетипу. Они прямо признаются: «В нашей книге мы не пытаемся дать точные ответы на эти вопросы», предпочитая вместо универсальной теории показать многообразие традиций и заставить читателя увидеть, что привычная европейская «морская дева» является лишь одной из исторических форм гораздо более широкого человеческого воображения о водной стихии. Русалка становится не столько строго определенным мифологическим видом, сколько точкой входа в исследование границы между человеческим и нечеловеческим.

Эта граница является центральной концептуальной категорией книги. Авторы очень точно замечают: «Есть нечто тревожащее в созданиях, чьи тела состоят из человеческих и нечеловеческих половин». Гибридное тело нарушает привычную классификацию мира. Русалка одновременно человек и рыба; селки одновременно женщина и тюлень; моо может быть женщиной и рептилией; водяной змей способен принять человеческое обличье; некоторые существа вообще не имеют устойчивого тела. Вода оказывается естественной средой такой изменчивости. Ее невозможно удержать, она дает жизнь и одновременно убивает, принимает форму сосуда и разрушает берега, соединяет земли и разделяет их. Поэтому водные духи становятся своеобразной мифологической персонификацией самой воды. Одна из наиболее удачных формулировок книги гласит: «Водные духи, как и сама вода, могущественны, непредсказуемы и восхитительны, они пугают и очаровывают одновременно». За этим наблюдением стоит принципиально важная для всей антологии мысль: неоднозначность таких существ не обязательно следует объяснять нравственной испорченностью или демонизмом; во многих культурах она выражает двойственность самой природы, способной кормить человека и погубить его.

Введение одновременно задает социально-критическую перспективу. Авторы рассматривают рассказы о водных женщинах как культурные тексты, в которых общества формулируют представления о допустимой женственности, сексуальности, браке, принадлежности к группе и контроле над чужим телом. Они пишут, что с историями о русалках «в нашу жизнь входят как гендерные проблемы, так и вопросы, связанные с сексуальностью, правом на собственное мнение, познанием окружающего мира и духовностью». Поэтому особенно пристально рассматриваются истории о браке человека с существом иного вида. Если мужчина похищает шкуру женщины-селки и тем самым лишает ее возможности вернуться в море, традиционный сюжет счастливого приобретения необычной жены в интерпретации составителей обнаруживает совершенно другую сторону — пленение, лишение свободы и принуждение к чужой идентичности. Если муж Мелюзины нарушает обещание не смотреть на нее в определенное время, распад брака читается как следствие неспособности человека уважить тайну другого. Так культурологическое прочтение постоянно возвращает читателя к вопросу о власти: кто определяет правила контакта двух миров и кому принадлежит право устанавливать границу?

Первая часть книги, «Водные божества и сирены из далекого прошлого», сразу расширяет понятие русалочьего мифа далеко за пределы женщины с рыбьим хвостом. Рассказ об Оаннесе, восходящий к Бероссу, представляет рыбоподобное существо не как соблазнителя, а как культурного героя: Оаннес выходит из моря, обучает людей письму, наукам, искусствам, строительству, законодательству и земледелию, а ночью возвращается в воду. Вода здесь связана не с хаосом, а с источником сверхчеловеческого знания. Следующая история о Калии из «Бхагавата-пураны» переносит читателя в индийскую религиозную традицию. Кришна побеждает отравляющего реку змея, но не уничтожает его, а позволяет ему удалиться в океан. Авторы подчеркивают амбивалентность змеиной символики: змей может означать разрушение и созидание, хаос и порядок, смерть и обновление. Это важное предупреждение против автоматического переноса библейской или поздней европейской символики змея на каждую культуру.

Затем книга обращается к наиболее знаменитому античному эпизоду — встрече Одиссея с сиренами. Здесь особенно полезно различение сирены и русалки, часто стираемое современной массовой культурой. Древнегреческие сирены первоначально не были женщинами-рыбами: античная иконография изображала их преимущественно как женско-птичьи существа. Их главной чертой было не рыбье тело, а голос и знание. Соблазн сирен первоначально связан не только и даже не прежде всего с эротикой, а с опасным желанием знать то, что превосходит человеческие пределы. Лишь позднее европейское воображение слило сирен с морскими девами. Завершает первую часть полинезийская легенда об угре из озера Вайхирия, в которой привычная схема также переворачивается: опасным преследователем женщины выступает мужское водное существо. Мауи убивает сверхъестественного угря, а из его головы возникает кокосовая пальма. Таким образом, уже на первых страницах антология разрушает ожидание, что «русалочий миф» непременно должен быть рассказом об опасной женской сексуальности.

Вторая часть посвящена европейским русалкам и другим водным существам, однако и здесь никакой единой модели не обнаруживается. Средневековые сообщения из Гренландии описывают морских людей как чудовищ и предвестников бедствий; исландский марбендилл, напротив, выступает обладателем тайного знания и пророческих способностей. Шотландские истории предлагают несколько разных моделей контакта. Русалку из Кессока мужчина удерживает на суше, лишив ее чешуек; она становится его женой и матерью детей, но тоскует по морю и немедленно возвращается туда, когда сын случайно находит спрятанные отцом чешуйки. В балладе о сером селки существо-тюлень пересекает границу человеческого и морского миров, а «Могила русалки» демонстрирует другой тип фольклорного сознания: существование могилы должно подтверждать правдивость рассказа. Авторы постоянно напоминают, что перед нами не просто литературные фантазии, но предания, которые в определенных сообществах претендовали на описание реального события.

Ирландская история о Томе Муре и женщине-тюлене особенно ярко обнаруживает этическое измерение традиционного мотива. Мужчина овладевает капюшоном женщины-селки и тем самым получает власть над ее способностью возвращаться к своему естественному облику. Она становится хорошей женой и матерью, однако семейное благополучие основано на скрытом насилии: женщина остается на суше не потому, что свободно избрала эту жизнь. Когда капюшон найден, море вновь зовет ее к себе. Авторы справедливо замечают, что подобные тексты допускают прочтение не только как предостережение против брака с существом «чужого» мира, но и как повествование о похищении и присвоении женщины. В «Балладах Чайлда» другой аспект европейской традиции выходит на первый план: русалка становится роковой женщиной, ассоциированной одновременно с эротическим соблазном и смертью, но ответственность мужчин при этом не исчезает. В «Кларке Колвене» герой оказывается виновным в нарушении верности, тогда как в другой балладе появление русалки становится предзнаменованием гибели моряков.

Баварское предание «В челюстях водяного» демонстрирует более жесткую христианизированную логику. Связь девушек с водяным проявляется рыбьей чешуей, после чего общество приговаривает их к смерти. Здесь мифологическая гибридность оказывается уже не нейтральной пограничностью, а знаком недопустимой связи с нечеловеческим миром. Сказки братьев Гримм о никсах развивают широко распространенный мотив обещанного водному существу ребенка и последующего освобождения из плена. Эстонский материал особенно интересен религиозному читателю, поскольку в нем языческие водные существа получили христианские объяснения происхождения: их могли считать потомками падших ангелов, сторонников Люцифера, либо утонувших воинов фараона. Этот материал наглядно показывает не простое вытеснение дохристианской мифологии новой религией, а ее переописание средствами христианской картины мира.

Греческие рассказы возвращают русалку к наследию античности, но уже в измененном виде. В одном из них она связана с Александром Македонским и водой бессмертия, в другом используется знакомый сюжет захвата человека водным существом. Южноитальянские материалы вновь соединяют античную сирену, локальный фольклор и более позднее представление о женщине-рыбе. История Кола Пеше рассказывает о человеке, настолько тесно связанном с морем, что в разных версиях сам герой приобретает рыбьи свойства. В результате вся вторая часть показывает европейскую традицию не как единый массив, а как сеть локальных легенд, в которых христианская демонология, античное наследие, морские страхи, брачная символика и представления о чужаках постоянно пересекаются.

Третья часть, посвященная литературным сказкам, особенно важна для понимания того, как фольклорные мотивы превращаются в сознательную авторскую рефлексию. Мелюзина у Жана д’Арраса и в позднейшем пересказе Томаса Кейтли — не классическая русалка, а заколдованная фея, регулярно приобретающая змеиное тело. Ее муж Раймонд обязан соблюдать установленную ею границу и не видеть ее во время превращения. Когда он нарушает слово, брак распадается. История существенна еще и тем, что изображение Мелюзины постепенно менялось: змеевидный или драконий хвост со временем превращался в рыбьи хвосты, так что сама история иконографии демонстрирует, как культурная память способна «сделать» русалкой персонажа, первоначально к русалкам не принадлежавшего.

В «Фортунио и сирене» Страпаролы русалка похищает героя, а его верная жена добивается его возвращения. В «Ундине» Фридриха де ла Мотта Фуке, напротив, водное существо стремится войти в человеческий мир ради любви и бессмертной души. Именно здесь антология наиболее непосредственно касается христианской антропологии, хотя сама не занимается ее систематическим разбором. Ундина утверждает, что благодаря браку получила душу; любовь, брак, человеческое состояние и бессмертие оказываются тесно связанными. Авторы справедливо видят в «Ундине» важного предшественника андерсеновской «Русалочки». Но у Андерсена трагедия становится глубже: героиня меняет голос на человеческие ноги, терпит физическую боль, остается безответно любящей и в конце превращается в «дитя воздуха», приобретая надежду на бессмертную душу не через земной брак, а через нравственное самопожертвование.

Сопоставление Андерсена с поздней диснеевской Ариэль хорошо показывает основную тему всей книги — неустойчивость культурных значений. Безымянная и трагическая Русалочка становится именованной героиней, возвращает голос и получает счастливый брак. Далее Оскар Уайльд в «Рыбаке и его душе» переворачивает андерсеновскую схему: уже человек отказывается от собственной души ради любви к русалке. Уайльдовский текст превращает русалочий сюжет в притчу о цене любви, красоте, теле и духовной целостности. «Золотая русалка» Эндрю Лэнга, напротив, легко встраивает водную героиню в традиционную модель волшебной невесты. У Юмико Курахаси в «Русалочьих слезах» андерсеновская схема подвергается радикальной пародийной инверсии: меняются тело русалки, ее сексуальность, направление метаморфозы и сама мораль сказки. Наконец, Женевьева Валентайн в «Бездне, призывающей бездну» многократно переписывает встречу русалки и принца, но ни один вариант не способен устранить трагедию. Название, отсылающее к 42-му псалму, приобретает в этом контексте особенно выразительный смысл: бездна воды становится одновременно бездной желания, невозможности перевода одного мира в другой и человеческой неспособности вполне обладать чужим существованием.

Четвертая и самая обширная часть окончательно выводит читателя за пределы европейского представления о русалке. Африканские материалы рассказывают о водных божествах, которые могут олицетворять реки, материнство, плодородие, семейную жизнь и власть. Йемайя — «Мать рыб» — здесь не литературное чудовище и не соблазнительница, а религиозная фигура, культ которой вследствие работорговли пересекает Атлантику и приобретает новые формы в Америке. Именно на таких примерах особенно убедительно работает предложенная авторами метафора «сказочных потоков». Они пишут: «Сказания, как океанические течения, кочуют по свету, следуя собственным курсом». Но эти маршруты никогда не бывают чисто естественными: их изменяют миграции, торговля, рабство, колониализм и миссионерская деятельность.

Материал «Тысячи и одной ночи» предлагает радикально иной образ морской женщины. Джулланар не является беспомощной чужестранкой, которую необходимо очеловечить. Ее первоначальное молчание — не утрата способности говорить, как у Андерсена, а свободно избранная позиция наблюдения: она оценивает человека, прежде чем решить, достоин ли он ее доверия. Впоследствии она оказывается женой, матерью, посредником между сушей и морем, воительницей и советницей. Персидская «Морская фея» еще раз показывает, что внешность морских существ не обязана соответствовать европейской модели рыбьего хвоста. В рассказах народа кхаси водные сущности принадлежат живой системе религиозных представлений, связанной с конкретными местами, болезнями, одержимостью и семейными конфликтами. Составители здесь особенно осторожны и даже изменяют названия мест и кланов ради конфиденциальности рассказчиков, подчеркивая, что перед нами не музейные «суеверия», а элементы мировоззрения современных людей.

Никобарская история о морской жене ставит также проблему передачи фольклора через колониального посредника: текст был записан и переработан британским офицером, поэтому степень его соответствия первоначальному рассказу установить невозможно. Китайские материалы разрушают визуальный стереотип еще решительнее: одна из русалок не имеет привычного хвоста и покрыта волосами. Японский нингё вообще не имеет обязательного пола, а связанные с ним истории соединяют брак, благодарность, табу на созерцание истинного облика и древнее верование в то, что плоть нингё способна даровать необычайно долгую жизнь. В филиппинских текстах видно, как испанская сирена взаимодействует с более древними местными духами: колониальная традиция не просто вытесняет прежнюю, но вступает с ней в сложное смешение. Рассказ об американце и сирене даже превращает столкновение культур в почти комический эпизод, тогда как другие филиппинские истории сохраняют серьезные представления о водной опасности и человеческом превращении.

Австралийская карукайн напоминает европейскую жену-русалку, однако ее рыбий хвост можно снять, обнаружив человеческие ноги. Особенно ценно, что рассказчик Ронни Уэйвхилл называет подобные повествования «правдивыми историями» и настаивает на обязанности передавать их следующим поколениям. Для антологии это программный момент: различие между «мифом» как вымыслом в бытовом европейском языке и мифом как носителем истины общины здесь становится особенно очевидным. История народа чаморро о Сирене на Гуаме сочетает испанское наследие с местной этической сказкой о дочери, материнском проклятии и превращении. Раздел о «русалке Фиджи» переносит исследование в совершенно иной регистр: П. Т. Барнум сознательно использует человеческую жажду чудесного, превращая поддельную мумию русалки в коммерческое зрелище. Теперь русалка существует уже не как объект религиозной веры или сказочного повествования, а как товар, медийная сенсация и технология управления общественным любопытством.

Особое место занимает гавайский материал, очевидно близкий профессиональным интересам составителей. Здесь главным объектом внимания оказываются моо — водные рептильные божества, чаще женского пола. Их нельзя без остатка превратить в «гавайских русалок»: они являются хранителями мест, связаны с предками, войной, плодородием и природным равновесием. В человеческом облике моо способны быть прекрасными и соблазнительными, но принципиальное отличие от многих европейских сюжетов состоит в том, что человек не может их приручить. Это позволяет авторам противопоставить гавайскую модель европейскому антропоцентризму: не природа должна войти в человеческий дом и принять его правила, а человек вынужден признать существование силы, которую он не контролирует. В истории из пруда Хонокавайлани сама женщина отказывается от человеческой природы ради любви к водному существу; в рассказе о Каламайну-у моо выступает активной и опасной силой, связанной с политической и сакральной историей островов.

Южноамериканский раздел продолжает тему локального многообразия. Орию у варао могут вступать в брачные и сексуальные отношения с людьми, причем нарушение тайны союза влечет гибель или прекращение контакта. Амазонские ойара напоминают европейских сирен своим соблазнительным голосом и способностью губить мужчин, тогда как чилийская Пинкойя связана с благополучием моря и рыболовством. Особый интерес представляет включенный в книгу фрагмент размышлений чилийского фольклориста, который вынужден пересмотреть собственную гипотезу о чисто европейском происхождении местных русалочьих поверий. Так антология показывает сам процесс научного сомнения: внешнее сходство образов еще не доказывает прямого заимствования.

Карибские истории о Мами Вата и Маман Дло становятся одним из лучших примеров трансокеанической жизни мифа. Африканские, европейские, индийские и местные представления взаимодействуют на территории, сформированной колониализмом и рабством. Маман Дло одновременно прекрасна и чудовищна, способна наказывать разрушителей леса, превращать людей и награждать тех, кто относится к ее миру с уважением. В этом случае водный дух становится фактически хранителем экологического порядка. Последний раздел, посвященный коренным народам Северной Америки, завершает книгу целой серией историй о рогатых змеях, женщинах, полюбивших водных существ, превращениях девушек в водяных змей, женщинах-рыбах и браке с водяным. Особенно показательна разница между двумя близкими сюжетами: один христианизированный рассказ связывает превращение девушек с нравственным проступком, тогда как другой описывает похожее событие без такой морализации. На этой разнице практически в лабораторной форме видно, как религиозная интерпретация способна изменить смысл старого повествования.

Одним из главных достоинств книги является именно отказ считать европейскую русалку универсальной нормой. Составители убедительно показывают, что образ женщины с рыбьим хвостом представляет собой результат длительного культурного отбора, взаимного влияния литературы, искусства и фольклора. В исторической перспективе сирена могла быть птицей, Мелюзина — змеей или драконом, нингё не имел фиксированного пола, а некоторые «русалки» вообще выглядели совершенно по-человечески. Не менее ценно внимание к жанру. Авторы различают миф, легенду, волшебную сказку, литературную сказку, свидетельство очевидца и коммерческую мистификацию, не сваливая их механически в один разряд «старинных выдумок». Их собственное объяснение принципа отбора представляется методологически зрелым: «ценность подобных сказаний определяется не их аутентичностью, а тем, насколько верно они отражают представления и идеалы той или иной народности, которая передает их из уст в уста». Даже когда современный читатель не разделяет веру рассказчика в водных духов, текст продолжает свидетельствовать о том, каким образом общество представляло природу, пол, смерть, чужака и сакральное.

Вторым большим достоинством следует признать работу с местными специалистами и переводчиками. В благодарностях названы исследователи, предоставившие материалы из Эстонии, Греции, Ирана, Японии, Филиппин, Северо-Восточной Индии и других регионов; значительная часть текстов впервые была сделана доступной англоязычной аудитории. Это обстоятельство особенно существенно для сравнительной антологии, где чрезвычайно легко воспроизвести старую колониальную модель, когда европейский ученый сам объясняет чужую культуру без участия ее носителей. Полностью избежать посредничества авторам все же не удается, но они его по крайней мере постоянно обозначают.

Третья сильная сторона — способность показать, что мифологический образ существует не в неподвижном прошлом. Книга начинается с древних религиозных текстов и заканчивает Барнумом, современными литературными переработками и массовой культурой. Русалка проходит путь от божества, предвестника и опасного духа до литературной героини, феминистского символа, персонажа индустрии развлечений и коммерческого бренда. В этой связи одна из наиболее принципиальных формулировок авторов звучит так: «не следует сравнивать их и противопоставлять, а, наоборот, нужно изучать их в динамическом взаимодействии». Эта установка позволяет увидеть культурную историю не как каталог параллелей, а как движение мотивов по торговым, миграционным, колониальным и литературным маршрутам.

Однако широта книги порождает и ее главную методологическую проблему. Категория «русалки» постепенно становится настолько вместительной, что начинает утрачивать определенность. Оаннес, Калия, полинезийский угорь, моо, рогатые змеи, Йемайя, персидские морские существа и европейская русалка оказываются рядом прежде всего потому, что связаны с водой и некоторым образом пересекают границу человеческого. Это продуктивно для культурной антропологии, но читателю следует помнить, что генетическое или религиоведческое родство между подобными фигурами из такого соседства не следует. Книга иногда балансирует между двумя тезисами: что русалка является конкретным историко-фольклорным образом и что «русалка» может быть удобным сравнительным названием практически для любого антропоморфного водного существа. Первое утверждение требует строгой типологии, второе сознательно ее размывает.

Не всегда одинаково убедителен и гендерный анализ. В ряде случаев прочтение истории о похищенной селки как рассказа о насилии над женщиной действительно открывает скрытую этическую сторону традиционного сюжета. Но временами современная категория гендерной власти применяется настолько быстро, что историческая религиозная логика самого текста отступает на второй план. Особенно заметно это там, где европейская и христианизированная традиция описывается через сочетание антропоцентризма и женоненавистничества, а анимистические традиции оказываются более гармоничными благодаря признанию автономии природы. Такая оппозиция содержит значительную долю истины применительно к конкретным сюжетам, но для богословского анализа она слишком широка. Библейское учение о творении, человеческом господстве, границах между видами, идолопоклонстве, духовных силах и ответственности перед природой гораздо сложнее простой модели «человек стремится подчинить нечеловеческое». Сама антология не ставит перед собой задачу исследовать эту сложность, и потому христианский читатель должен делать соответствующие различения самостоятельно.

Еще одна трудность связана с источниками. Наряду с материалами, переданными современными носителями традиций и специалистами по конкретным культурам, в книге широко используются записи европейских путешественников, миссионеров, колониальных чиновников и фольклористов XIX — начала XX века. Составители обычно честно указывают происхождение текста и иногда прямо признают невозможность установить степень переработки, как в случае никобарской сказки. Но проблема посредничества от этого не исчезает: «местная легенда», дошедшая через английского чиновника девятнадцатого столетия, неизбежно является одновременно свидетельством о культуре рассказчиков и документом о взгляде записавшего ее европейца. Для научного читателя хотелось бы еще более систематического текстологического комментария по таким случаям.

Русское издание сохраняет и небольшой, но показательный временной анахронизм оригинала: во введении говорится о диснеевском игровом ремейке «Русалочки» как о фильме, выход которого «запланирован на 2023 год», хотя русская книга опубликована уже в 2024-м. Это не подрывает содержания исследования, но показывает, что текст оригинального введения перенесен без полноценной актуализации временных указателей. Для книги, сама аргументация которой столь чувствительна к постоянному преобразованию массовой культуры, подобная редакционная деталь особенно заметна.

Для участников богословского клуба книга будет полезна прежде всего не как источник нормативных богословских выводов, а как обширный материал для христианского осмысления религиозного воображения человечества. Пастору она поможет лучше понимать, почему разговор о духах природы, водных существах и сверхъестественных силах во многих обществах нельзя сводить к наивному «суеверию»: подобные рассказы входят в целостные картины мира и могут сохраняться после христианизации или смешиваться с христианскими категориями. Студенту богословия антология дает богатый материал для изучения инкультурации, синкретизма, демонологии, мифологического языка и отношения христианства к традиционным религиям. Исследователю Библии особенно интересно будет сопоставление содержащихся здесь образов воды, морского чудовища, змея, бездны и духовного мира с библейским использованием похожей символики — при обязательном условии, что формальное сходство не будет ошибочно приниматься за доказательство прямой зависимости. Историку церкви книга полезна многочисленными примерами того, как христианизация не уничтожала дохристианские фигуры, а иногда переименовывала и переинтерпретировала их. Для широкого читателя ее основная ценность заключается в освобождении образа русалки от диснеевской монополии: после прочтения книги Ариэль начинает восприниматься не как исходный тип, а как один из последних витков чрезвычайно долгой культурной истории.

С богословской точки зрения особенно значимой оказывается антропологическая проблема, проходящая через всю книгу. Истории о гибридных существах раз за разом задают вопрос: где проходит граница человеческого? Наличие человеческого лица оказывается недостаточным; способность говорить также не является абсолютным критерием; любовь и брак не всегда делают водное существо человеком; душа в «Ундине» и «Русалочке» становится предметом напряженной художественной дискуссии. Для христианского богословия это интересный отрицательный материал: мифы демонстрируют, насколько глубоко человеку свойственно связывать собственную идентичность одновременно с телом, нравственностью, обществом и отношением к трансцендентному. Но именно здесь необходима дистанция от антологии. Баккилега и Браун исследуют культурные представления, а не отвечают на вопрос, что человек есть перед Богом. Они показывают разные человеческие ответы, не устанавливая между ними догматической иерархии.

По этой причине книга требует вдумчивого чтения. Ее сильнейшая сторона — одновременно источник потенциального недоразумения. Уважение авторов к рассказам о живых духовных традициях совершенно оправданно как исследовательская установка, однако оно не означает утверждения одинаковой истинности всех религиозных интерпретаций воды и духовного мира. Антология сознательно приостанавливает вопрос о метафизической истинности ради вопроса о культурном значении. Христианский читатель не обязан делать то же самое на уровне собственного мировоззрения, но прежде чем давать богословскую оценку, ему полезно научиться точно слышать, что именно утверждает чужая традиция. В этом смысле книга способна воспитать интеллектуальную дисциплину: сначала понять религиозный язык другого, а уже затем оценивать его.

В конечном счете «Мифы о русалках» оказываются книгой значительно более серьезной, чем может обещать ее популярное название и красочная тема. Это исследование не столько русалок, сколько человеческой привычки проводить границы — между человеком и животным, культурой и природой, мужчиной и женщиной, своим и чужим, землей и водой, жизнью и смертью, телом и духом, историей и мифом. Водное существо возникает именно там, где подобная граница перестает быть надежной. Авторы формулируют это почти программно: «истории о сиренах, русалках и прочих водных духах всякий раз требуют от человека уточнения его собственного места в социальной и природной иерархии». Именно эта мысль делает антологию достойной внимания богословской аудитории. Она не дает христианской доктрины о русалках — и было бы ошибкой искать ее здесь, — но предоставляет необычайно богатый сравнительный материал о том, каким образом разные культуры пытались ответить на универсальный вопрос о человеке и мире, превышающем пределы человеческого контроля. Книга убедительна там, где позволяет традициям говорить собственными голосами, наиболее уязвима там, где широкая культурологическая схема начинает сглаживать различия между ними, и особенно ценна там, где заставляет читателя увидеть за привычной сказочной фигурой целую историю религиозных страхов, надежд, желаний и попыток понять природу. После этой антологии русалка уже едва ли сможет казаться исключительно романтической девушкой с рыбьим хвостом. Она вновь становится тем, чем была для множества культур: знаком границы, предостережением перед неизвестным и одновременно приглашением задуматься о том, насколько ограничено человеческое представление о собственном месте в мире.