Баккиоки - Вино в Библии

Самуэль Баккиокки. «Вино в Библии»: библейское богословие воздержания между экзегезой и конфессиональной апологетикой

Книга Самуэля Баккиокки «Вино в Библии» принадлежит к тому типу богословских исследований, которые возникают не столько из академического любопытства, сколько из ощущения нравственного и пастырского кризиса. Перед автором стоит предельно практический вопрос: действительно ли Писание допускает умеренное употребление алкогольных напитков, как полагает значительная часть христианской традиции, или же последовательное чтение библейского текста должно привести верующего к полному воздержанию? Эта постановка вопроса определяет и темперамент книги. Баккиокки не пишет нейтральную историю виноделия в древнем Израиле и не предлагает отвлечённого филологического исследования древнееврейской и греческой лексики. Для него речь идёт о жизни Церкви, о нравственном авторитете проповеди, о пастырской ответственности и, в конечном счёте, о верности откровению. Во вступлении он прямо объясняет, что масштаб алкогольной зависимости в американском обществе и признаки ослабления традиционной адвентистской позиции побудили его заняться этой темой; собственное внутреннее решение он формулирует почти исповедально: «не могу больше пренебрегать этой проблемой». Автор подчёркивает, что первоначально сам исходил из распространённого предположения, будто Библия иногда допускает умеренное употребление алкоголя, однако семимесячное исследование заставило его изменить мнение. Именно эта история интеллектуального обращения задаёт всей книге полемический характер: Баккиокки хочет показать не только то, к какому выводу он пришёл, но и почему обычное христианское прочтение соответствующих текстов представляется ему ошибочным.

Исторический контекст книги чрезвычайно важен для правильной оценки её аргументации. Перед нами труд, выросший из североамериканской протестантской культуры воздержания, пережившей в XIX — начале XX века период огромного общественного влияния, а позднее столкнувшейся с постепенным переходом многих евангелических общин от абсолютного запрета алкоголя к позиции умеренности. Уже первая глава помещает проблему в историю американского движения трезвости, вспоминая общества воздержания, борьбу за «сухой закон» и последующее ослабление протестантского консенсуса. Однако Баккиокки интересует не столько политическая история, сколько богословская причина перемены. По его мнению, христиане перестали воспринимать полное воздержание как ясное следствие библейского откровения и стали защищать его главным образом санитарными и социальными доводами. Тем самым, считает он, этика воздержания лишилась абсолютного основания: если умеренное употребление алкоголя само по себе морально допустимо, человек всегда может решить, что медицинские или социальные соображения к нему лично неприменимы. Поэтому основная задача книги состоит в переносе вопроса из сферы благоразумия в сферу библейской этики. Автор стремится доказать, что воздержание желательно не просто потому, что алкоголь опасен, но потому, что само Писание проводит нравственное различие между благим, непереброженным плодом виноградной лозы и опьяняющим напитком.

Во второй главе Баккиокки тщательно обозначает поле спора, различая три возможные позиции. Первая утверждает, что Библия осуждает пьянство, но допускает умеренное употребление алкогольного вина. Вторая признаёт такую библейскую допустимость, однако рекомендует современному христианину полное воздержание из соображений благоразумия, здоровья, любви к ближнему и общественной ответственности. Третья, которую защищает сам автор, считает полное воздержание собственно библейским требованием. Такое различение методологически полезно, поскольку Баккиокки понимает: недостаточно доказать вред алкоголя, если предметом исследования заявлено учение Писания. Ему необходимо продемонстрировать, что тексты, традиционно приводимые в пользу умеренности, были поняты неправильно. Поэтому уже здесь становится ясно, что последующие двадцать четыре главы представляют собой не набор независимых наблюдений, а единую кумулятивную апологию. Филология должна устранить предположение, будто всякое «вино» обязательно алкогольное; древняя история должна доказать возможность сохранения виноградного сока; экзегеза должна показать, что положительные библейские тексты говорят именно о таком соке; христология должна исключить употребление алкоголя Иисусом; апостольские тексты должны подтвердить норму трезвости; наконец, медицинские и социальные данные должны показать нравственную мудрость этого библейского идеала.

Третья и четвёртая главы образуют филологический фундамент всего построения. В третьей главе автор оспаривает то, что называет «теорией одного рода вина»: привычное современному читателю предположение, будто слово «вино» по определению означает перебродивший виноградный сок. Баккиокки движется от английского wine к латинскому vinum, греческому οἶνος и еврейскому יין и пытается доказать, что исторически соответствующие слова обладали более широким семантическим диапазоном и могли обозначать как перебродивший напиток, так и виноградный сок. Это один из наиболее интеллектуально плодотворных моментов книги, поскольку автор совершенно справедливо напоминает, что значение древнего слова нельзя автоматически выводить из его обычного современного эквивалента. Перевод действительно способен незаметно вложить в текст смысл, которого оригинал сам по себе ещё не устанавливает. В четвёртой главе этот принцип переносится непосредственно на Библию: Баккиокки анализирует употребления yayin и oinos и утверждает, что их значение должно каждый раз определяться контекстом. Поэтому один и тот же лексический знак способен в повествовании о Ное обозначать опьяняющий напиток, а в текстах о Божьем благословении — непереброженный плод лозы. Для автора это открытие становится ключом ко всей предполагаемой библейской антиномии: Писание, по его мысли, вовсе не говорит о единственном веществе то положительно, то отрицательно; оно говорит о двух различных продуктах посредством частично совпадающей лексики.

Пятая и шестая главы развивают из этого лексического тезиса уже полноценное библейское богословие вина. В пятой главе автор собирает положительные тексты, где вино появляется рядом с хлебом, елеем, урожаем и плодородием земли, где оно выступает знаком заветного благословения, радости и эсхатологического изобилия. В обычном умеренном прочтении именно эти места являются главным доказательством того, что Библия не осуждает алкоголь как таковой. Баккиокки отвечает радикальной переинтерпретацией: если вино дано Богом как благо, оно должно обозначать непереброженный продукт лозы. Иначе говоря, положительное нравственное качество контекста становится для него одним из критериев определения значения слова. Шестая глава собирает противоположный материал: запреты священникам, назореям и правителям, притчи о разрушительном действии опьянения, истории Ноя и Лота, предупреждения книги Притчей. Автор без колебаний утверждает, что «Бог сильно не одобряет броженое, опьяняющее вино» и что негативные свидетельства Писания направлены не только против количественного злоупотребления, но против самого употребления опьяняющего напитка. Внутренняя стройность системы очевидна: доброе «вино» интерпретируется как непереброженное, осуждаемое — как алкогольное. Так Баккиокки устраняет противоречие не посредством категории меры, а посредством категории природы напитка.

Однако для сохранения этой системы автору необходимо ответить на историческое возражение: мог ли вообще человек библейской эпохи длительно хранить непереброженный виноградный сок? Этому посвящены седьмая и восьмая главы, составляющие один из наиболее необычных разделов книги. Баккиокки обращается к античным авторам, древним способам хранения плодов, кипячению сусла, фильтрации, герметизации сосудов и другим технологиям, призванным замедлить или предотвратить брожение. Седьмая глава расширяет перспективу до древнего искусства сохранения пищи вообще, а восьмая сосредоточивается на виноградном соке. Автор подчёркивает: «Древние, однако, были знакомы с некоторыми методами, каким путем предотвратить брожение». Для его аргумента это принципиально: если сохранение сока было технологически возможно, нельзя ссылаться на тёплый климат Палестины как на доказательство того, что любое вино вне краткого периода жатвы неизбежно было алкогольным. Тем самым Баккиокки успешно разрушает слишком категоричное возражение о физической невозможности непереброженного напитка. Но уже здесь обнаруживается различие между доказательством возможности и доказательством обычая: показать, что античные люди умели сохранять сусло, ещё не значит показать, что именно такой напиток подразумевается в каждом положительном библейском употреблении yayin или oinos. Это различие позднее станет одним из главных критических вопросов ко всей книге.

Пятый раздел, включающий главы с девятой по тринадцатую, является богословским центром книги, поскольку здесь решается наиболее чувствительный для христиан вопрос: отношение самого Иисуса к вину. Девятая глава посвящена браку в Кане Галилейской. Баккиокки последовательно разбирает традиционные аргументы: значение oinos, выражение распорядителя пира о «хорошем вине», огромный объём произведённого напитка и глагольную лексику, которую некоторые связывают с насыщением или опьянением гостей. Его главный христологический довод носит не только филологический, но нравственный характер: безгрешный Христос, пришедший освобождать человека от рабства греху, не мог сверхъестественно произвести огромное количество опьяняющего напитка для праздничного собрания. Поэтому чудо понимается как творческий знак: Тот, Кто ежегодно посредством лозы превращает воду в виноградный сок, мгновенно совершает в Кане то же творческое действие. Сила такого прочтения заключается в серьёзности, с которой Баккиокки принимает нравственное единство личности и дела Христа; слабость — в том, что моральное заключение об алкоголе здесь уже фактически предполагается и затем используется для установления значения спорного текста.

Десятая глава рассматривает притчу о молодом вине и новых мехах. Распространённое объяснение видит здесь активно бродящее молодое вино, которому необходимы эластичные новые сосуды. Баккиокки предлагает альтернативу: речь может идти о свежем виноградном продукте, который требуется сохранить от брожения, а новые мехи лучше подходят для этого, поскольку старые сосуды содержат остатки веществ, способствующих порче и ферментации. В одиннадцатой главе он обращается к ещё более неудобному для своей позиции тексту Лк. 5:39: «старое лучше». Автор отказывается воспринимать эту фразу как собственное суждение Христа о превосходстве выдержанного алкогольного вина. Для него это описание человеческой психологической привязанности к старому: привыкший к прежнему не сразу принимает новое, и потому из поговорки нельзя создавать нравственное одобрение алкогольного напитка. Здесь экзегетическая интуиция Баккиокки интересна даже независимо от темы трезвости, поскольку он правильно различает изображение человеческого предпочтения и нормативное утверждение Иисуса. Тем не менее предложенное им техническое истолкование новых мехов значительно менее очевидно: читатель должен принять довольно сложную реконструкцию древнего хранения сусла там, где традиционное объяснение естественно связывает образ с расширением при ферментации.

Двенадцатая глава исследует обвинение против Иисуса: «обжора и пьяница». Баккиокки справедливо обращает внимание на жанр и речевую ситуацию: слова произносят противники Иисуса, а обвинение нельзя автоматически превращать в историческое описание Его поведения. Контраст с аскетическим Иоанном Крестителем показывает, что Христос участвовал в обычной общественной жизни, ел с людьми и принимал приглашения на трапезу; но из этого ещё не следует, что предметом Его питья обязательно было алкогольное вино. В тринадцатой главе рассматривается Вечеря Господня. Автор обращает внимание на выражение «плод виноградной лозы», пасхальный контекст и символическую связь чаши с чистой кровью Христа. Брожение, ассоциируемое им с разложением, представляется неподходящим символом искупительной крови. Поэтому Баккиокки приходит к выводу, что евхаристическая чаша могла содержать непереброженный виноградный сок. Этот аргумент особенно важен для адвентистской литургической практики, поскольку позволяет представить использование безалкогольного виноградного сока не как позднюю уступку движению трезвости, а как богословски оправданное продолжение новозаветного образца.

Шестой раздел переносит исследование от Иисуса к апостольской Церкви. В четырнадцатой главе Баккиокки разбирает насмешку в день Пятидесятницы: «они напились сладкого вина». Термин gleukos он связывает со сладким виноградным соком и потому видит в обвинении либо насмешку, либо сознательную нелепость: учеников обвиняют в опьянении напитком, который сам по себе не предполагает опьяняющего действия. Пятнадцатая глава посвящена одному из самых серьёзных контраргументов — 1 Кор. 11:21, где на собрании один остаётся голодным, а другой «упивается». Автор анализирует характер общей трапезы и значение глагола methyō, стремясь показать, что последний способен обозначать насыщение или обильное питьё, а не обязательно алкогольное опьянение. Поэтому коринфская проблема оказывается прежде всего социальным расколом: богатые потребляют избыток пищи и питья, тогда как бедные остаются голодными. Наблюдение о социальном измерении текста действительно существенно, но попытка устранить из него вероятность реального опьянения выглядит значительно менее убедительно; даже если главная вина коринфян состоит в унижении бедных, это не исключает, что часть общины употребляла алкоголь чрезмерно.

В шестнадцатой главе центральным становится Еф. 5:18: «не упивайтесь вином… но исполняйтесь Духом». Баккиокки считает, что Павел противопоставляет здесь не избыточное и умеренное употребление, а два несовместимых состояния человеческого существования: власть вина и полноту Святого Духа. Такой богословский ход обладает большой проповеднической силой. Христианская трезвость оказывается не отрицательной дисциплиной запрета, а положительной ориентацией личности: человек не должен искать искусственного изменения сознания там, где ему предлагается жизнь под водительством Духа. Семнадцатая глава расширяет аргумент посредством слов sophrōn, nēphalios и родственной лексики. Баккиокки утверждает, что «софрон определяет умственную трезвость… а нефалиоз — физическую трезвость или воздержание», и на этом основании читает новозаветные требования к служителям и верующим как значительно более сильный призыв к буквальной трезвости, чем это видно во многих переводах. Эта глава показывает характерную черту всей его экзегезы: автор охотно восстанавливает буквальную или этимологическую окраску слова и затем придаёт ей нормативное богословское значение. Именно здесь, однако, особенно необходима осторожность, поскольку значение слова в койне определяется реальным употреблением, а не одной только этимологией; «трезвость» способна становиться метафорой бдительности и самообладания, не сохраняя во всяком контексте технического значения полного отказа от вина.

Седьмой раздел чрезвычайно важен для понимания герменевтики Баккиокки. Перед рассмотрением пяти трудных текстов он формулирует принцип: «Священное Писание должно служить как путеводитель к пониманию Священного Писания». Автор предлагает истолковывать каждый отрывок грамматически, контекстуально, исторически и «аналогически», то есть в согласии с целостным учением Библии. В восемнадцатой главе первым испытанием этого метода становится Втор. 14:26, где израильтяни могут на праздничной трапезе перед Господом купить «вино и сикеру». Баккиокки откровенно признаёт, что текст представляет трудность для его позиции, поскольку šēkār в других местах часто связан с опьяняющим напитком. Он пытается показать возможность более широкого значения термина и подчинить его истолкование общей библейской картине воздержания. Именно на таких страницах книга наиболее показательна: автор не скрывает сильный контраргумент, но герменевтическое правило аналогии веры фактически ограничивает диапазон допустимых решений ещё до завершения лексического исследования.

Девятнадцатая глава разбирает Прит. 31:6 — совет дать сикеру погибающему. Баккиокки не видит здесь разрешения на повседневное умеренное употребление. Контекст противопоставляет трезвость царя, обязанного сохранять ясность суждения ради справедливости, и исключительное положение человека, находящегося в крайнем страдании; поэтому текст, даже если речь идёт об алкоголе, способен служить максимум свидетельством его обезболивающего применения, а не нормой обычного питья. В двадцатой главе рассматривается Ос. 4:11 и значение tirōš. Автор снова настаивает, что это слово часто связано с урожаем и свежим продуктом лозы и потому не может автоматически переводиться как алкогольное «новое вино». Даже если в конкретном месте речь идёт об опьяняющем напитке, сам текст его осуждает. В этих двух главах особенно хорошо видно, что Баккиокки стремится различать исключительное медицинское или образное употребление вещества и этическое разрешение на его рекреационное употребление. Такое различение в принципе вполне справедливо: даже признание алкоголя в древней фармакологии ничего ещё не говорит о норме христианской повседневности.

Двадцать первая глава посвящена знаменитому совету Павла Тимофею: «употребляй немного вина ради желудка твоего и частых недугов». Баккиокки строит аргумент в несколько этапов. Сам факт специального апостольского распоряжения, по его мнению, указывает, что Тимофей обычно воздерживался от вина. Затем автор обращается к древним медицинским представлениям и, в конечном счёте, утверждает, что Павел мог рекомендовать именно виноградный сок. В книге это приобретает почти парадоксальную форму: Тимофей изображается настолько строгим трезвенником, что ему потребовался апостольский авторитет, чтобы начать употреблять немного безалкогольного виноградного продукта ради здоровья. Двадцать вторая глава рассматривает требование к диаконам не быть приверженными «многому вину». Баккиокки отвергает вывод, будто слово «много» автоматически разрешает немного алкогольного вина, и предлагает культурную реконструкцию служения диакона, посещавшего дома верующих, где ему могли многократно предлагать виноградный сок. Эти главы демонстрируют как изобретательность автора, так и уязвимость его метода: альтернативное чтение текста возможно, но возможность ещё не превращает реконструкцию в наиболее вероятное историческое объяснение. Особенно гипотеза о том, что «немного вина» в 1 Тим. 5:23 обязательно или вероятнее всего означает непереброженный сок, требует более прямых доказательств, чем предлагает книга.

Восьмой раздел делает конфессиональную принадлежность исследования совершенно явной. Двадцать третья глава представляет богословие воздержания Елены Уайт, двадцать четвёртая — её понимание личных и общественных последствий алкоголя. Для читателя из адвентистской традиции это не приложение, а закономерное завершение предшествующей библейской аргументации. Баккиокки показывает, что Уайт понимала истинную умеренность не просто как умеренное количество любого продукта, а как умеренность в хорошем и полный отказ от вредного. Поэтому «воздержание от алкогольных напитков являлось для Елены Уайт фундаментальным аспектом умеренности». Далее эта практика включается в более широкое богословие тела, характера, освящения и миссии. Человек принадлежит Богу целиком; духовная жизнь не может быть отделена от телесных привычек; ясность разума имеет религиозное значение, потому что разум является пространством нравственного решения и отклика на действие Божье. Отсюда борьба с зависимостью становится частью евангелизации, а помощь зависимому — не социальным дополнением к проповеди, но проявлением восстанавливающей силы Евангелия. Для межконфессионального читателя авторитет Елены Уайт, разумеется, не может выполнять ту же доказательную функцию, однако эти главы исключительно полезны для понимания внутренней логики адвентистского движения здоровья и его связи с учением об освящении.

Девятый и заключительный раздел возвращает читателя к социальной проблеме, с которой книга начиналась. Двадцать пятая глава рассматривает последствия употребления алкоголя в американском обществе, соединяя статистику зависимости, экономические потери, семейные трагедии, преступность и общественную политику. Здесь особенно ясно виден исторический Sitz im Leben произведения: автор работает с американскими данными середины и конца 1980-х годов и воспринимает алкогольную проблему через наследие движения трезвости и споров о «сухом законе». Двадцать шестая глава систематизирует доступные автору медицинские представления о всасывании и метаболизме алкоголя, воздействии на мозг, печень и другие системы организма. Эти страницы выполняют риторически важную функцию: физиология должна подтвердить нравственный вывод экзегезы. Но именно здесь необходима историческая дистанция. Статистику и медицинские формулировки Баккиокки нельзя без проверки переносить в современную дискуссию: сам текст прямо ссылается, например, на данные Национального института 1987 года. Ценность раздела сегодня заключается прежде всего в том, что он показывает практическую мотивацию автора и характер протестантской антиалкогольной аргументации его эпохи.

В совокупности двадцать шесть глав образуют продуманную концентрическую аргументацию. Баккиокки начинает с реальной человеческой трагедии, затем спрашивает об ответственности Церкви, далее исследует слова Писания, устанавливает предполагаемое различие между двумя типами «вина», подтверждает технологическую возможность непереброженного сока, перечитывает через эту модель Ветхий Завет, земное служение Христа и апостольские послания, отвечает на трудные контртексты, соединяет вывод с адвентистским богословским наследием и заканчивает его социально-медицинскими последствиями. Благодаря такой композиции книга производит значительно более сильное впечатление, чем обычный сборник «текстов против алкоголя». Баккиокки понимает, что спор решается не одним стихом. Если его позиция верна, требуется одновременно объяснить лексику, материальную культуру, новозаветную практику и положительные образы вина. Автор пытается сделать всё это, и именно масштаб замысла является одним из главных достоинств труда. Структура книги и последовательность её двадцати шести глав отчётливо подтверждают эту многоступенчатую стратегию.

Наиболее сильной стороной исследования следует признать критическое отношение к переводческим самоочевидностям. Даже читатель, который не примет итогового тезиса Баккиокки, после этой книги будет осторожнее обращаться с фразой «Библия говорит о вине». Автор заставляет спросить: какое именно древнее слово употреблено, в каком контексте, на какой стадии производства находится продукт, относится ли текст к урожаю, пиру, культу, медицине или пьянству? Это хороший урок экзегетической дисциплины. Не менее ценно и его требование рассматривать этику употребления алкоголя не в изоляции от богословия свободы, ответственности за слабого, телесности и освящения. Баккиокки не удовлетворяет популярный вопрос «сколько можно выпить, не согрешив?», потому что считает саму постановку слишком узкой. Его интересует, каким образом христианин распоряжается сознанием, телом и влиянием на другого человека. В этом отношении книга способна быть полезной даже тому, кто считает умеренное употребление алкоголя библейски допустимым: она требует доказать не только формальную разрешённость поступка, но и его соответствие более широкому христианскому призванию.

Другое достоинство заключается в пастырской серьёзности исследования. Алкоголь для Баккиокки никогда не становится абстрактным веществом из словарной статьи. За ним стоят семьи, зависимость, потеря самообладания, насилие и разрушенные жизни. Иногда эта риторическая интенсивность приводит автора к преувеличениям, однако она одновременно предохраняет богословскую дискуссию от академического безразличия. Особенно плодотворной является положительная сторона его понимания трезвости. Христианское воздержание не сводится к тому, чтобы человеку чего-то «нельзя». Оно связано с ясностью сознания, способностью к служению, ответственностью за ближнего и свободой от химически обусловленной зависимости. Контраст Еф. 5 между вином и исполнением Духом Баккиокки справедливо воспринимает не просто как бытовое наставление, а как антропологический вопрос: чем человек желает быть наполнен и что должно определять его внутреннюю жизнь? Даже там, где его конкретная экзегеза вызывает спор, поставленный богословский вопрос заслуживает серьёзного внимания.

Главная же проблема книги состоит в том, что Баккиокки значительно увереннее доказывает семантическую возможность непереброженного значения, чем его действительное присутствие во всех необходимых ему текстах. Это принципиальное различие. Если yayin или oinos иногда способны обозначать виноградный сок, отсюда следует, что контекст должен решать вопрос в каждом отдельном случае. Но автор нередко делает следующий шаг слишком быстро: поскольку текст положительно оценивает вино, а опьяняющее вино, согласно уже сформированной богословской системе, не может быть благом, положительное «вино» должно быть непереброженным. В результате контекст действительно используется, но сам нравственный характер контекста определяется через тезис, который ещё предстоит доказать. Получается герменевтический круг: абсолютное воздержание выводится из положительных и отрицательных текстов лишь после того, как положительные тексты уже были истолкованы в свете предполагаемого абсолютного воздержания.

Сравнение с альтернативной библеистической моделью делает эту трудность особенно заметной. Справочная статья HarperCollins Bible Dictionary на платформе Society of Biblical Literature Bible Odyssey прямо характеризует библейское вино как перебродивший виноградный сок и одновременно подчёркивает двойственность его оценки: вино выступает важным продуктом, образом благословения, праздничным напитком и элементом культа, тогда как пьянство, потеря рассудка и злоупотребление им резко осуждаются. Иными словами, здесь предполагаемое противоречие решается именно через различение дара и злоупотребления, а не через два разных напитка. Особенно серьёзным контрпримером для системы Баккиокки является Ис. 25:6: справочный материал Bible Odyssey поясняет, что «осадок» связан с процессом ферментации и выдержки, причём выдержанное таким образом вино в пророческом образе рассматривается как качественное праздничное благо. Это не уничтожает этического аргумента в пользу добровольного христианского воздержания, но показывает, что тезис «всякое положительно оценённое библейское вино непременно непереброженное» требует намного более весомого доказательства.

Аналогичная проблема возникает с šēkār. Баккиокки стремится максимально расширить возможный диапазон слова, особенно в трудном тексте Втор. 14:26. Однако само его признание, что в большинстве употреблений термин обозначает опьяняющий напиток, делает предлагаемое исключение зависимым от очень сильных контекстуальных аргументов. Современное исследование этого древнееврейского термина также подчёркивает его связь с корнем, обозначающим опьянение, хотя конкретный вид напитка остаётся предметом дискуссии: это могло быть опьяняющее вино, иной ферментированный напиток или, в некоторых условиях, особое обозначение алкогольного продукта. То есть лексическая неопределённость действительно существует, и в этом Баккиокки прав, но она не обязательно работает в сторону непереброженного значения.

С историческим разделом о сохранении сока дело обстоит сходным образом. Автор убедительно показывает, что древние технологии были сложнее, чем иногда предполагает современный читатель, и что непереброженный виноградный продукт не был немыслимой анахронической категорией. Это важный результат. Но историческая возможность ещё не устанавливает статистическую распространённость. Чтобы сделать следующий шаг, понадобилось бы более систематическое археологическое исследование производства, хранения и потребления вина именно в Израиле и Иудее соответствующих эпох, а также более строгая хронологическая дифференциация источников. Баккиокки часто привлекает греко-римские свидетельства как доказательство доступности технологии вообще; этого достаточно против тезиса «так сделать было невозможно», но недостаточно для тезиса «поэтому именно такой напиток подразумевается в данном израильском или новозаветном тексте». Здесь книга иногда превращает успешную защиту возможности в доказательство вероятности.

Наиболее уязвимыми оказываются именно те новозаветные места, которые должны завершить аргумент. В Кане богословское убеждение о безгрешности Христа используется для определения природы произведённого вина; но этот довод является решающим только в том случае, если уже установлено, что производство алкогольного вина само по себе нравственно недопустимо. В 1 Кор. 11 возможность расширительного значения methyō привлекается для устранения очевидного чтения об опьянении, хотя социальное противопоставление голодного и избыточно насытившегося вполне может включать алкогольное злоупотребление. В 1 Тим. 5:23 рекомендация вина Тимофею превращается в совет употреблять виноградный сок, хотя сам текст такого уточнения не содержит. В требованиях к служителям буквальная этимологическая окраска nēphalios получает больший вес, чем её контекстуально-метафорическое употребление. Ни один из этих аргументов нельзя назвать невозможным, но совокупный эффект создаёт впечатление, что почти всякая неоднозначность разрешается в одном направлении — том, которое требуется исходной богословской системе.

Здесь проявляется и двойственная роль принципа «аналогии Писания». Сам по себе этот принцип глубоко укоренён в христианской герменевтике: отдельный стих действительно нельзя отделять от канонического целого. Баккиокки совершенно справедливо сопротивляется практике, при которой один удобный текст используется для нейтрализации десятков серьёзных библейских предупреждений об опьянении. Однако аналогия веры становится методологически проблематичной, если «целое учение Писания» определяется заранее, а затем всякий сопротивляющийся ему текст переинтерпретируется до совпадения с системой. Каноническое единство не обязательно означает отсутствие напряжений, различных жизненных ситуаций и различия между мудрым употреблением дара и греховным злоупотреблением им. В этом смысле книга Баккиокки является прекрасным учебным примером как силы, так и опасности конфессиональной герменевтики: убеждение в единстве Писания порождает исключительную настойчивость в сопоставлении текстов, но одновременно способно уменьшить чувствительность к их собственному историческому голосу.

Необходимо также различать библейский тезис книги и её практический вывод. Даже если читатель сочтёт недостаточно доказанным утверждение, что Писание категорически запрещает всякое употребление алкогольного вина, из этого не следует, что практическая рекомендация Баккиокки о полном воздержании становится бессмысленной. Христианин может прийти к абсолютной трезвости на основании благоразумия, пастырской ответственности, заботы о зависимых, семейной истории, церковного свидетельства, добровольного ограничения свободы ради ближнего или аскетической дисциплины. Именно поэтому спор с Баккиокки должен быть точным: слабость ряда его лексических аргументов не является доказательством мудрости употребления алкоголя, так же как убедительность социальной критики алкоголя сама по себе не доказывает, что всякое положительное библейское упоминание вина обозначает только сок. Эти два уровня книга стремится максимально сблизить, тогда как критическому читателю полезно удерживать их различие.

Адресат книги поэтому шире одной конфессиональной среды, хотя наибольшую непосредственную пользу она, несомненно, принесёт адвентистским пасторам, студентам и церковным руководителям, поскольку подробно раскрывает библейские основания традиционной адвентистской этики воздержания и связывает её с наследием Елены Уайт. Для пасторов других евангельских церквей труд ценен как собрание экзегетических аргументов, с которыми необходимо познакомиться прежде, чем утверждать, будто вопрос о библейском вине совершенно прост. Студентам богословия книга особенно полезна как практическое исследование по герменевтике: на её страницах можно наблюдать взаимодействие лексической семантики, исторической реконструкции, канонической аналогии и конфессиональных предпосылок. При этом студенту желательно читать её параллельно с современными лексиконами, комментариями и исследованиями материальной культуры древнего Средиземноморья. Для рядового верующего труд способен разрушить поверхностное убеждение, что рассказ о Кане или совет Тимофею автоматически решают весь нравственный вопрос. Для служителей, работающих с зависимыми, книга даёт сильную мотивацию к трезвости и пастырскому участию, хотя медицинские главы следует воспринимать исторически и не использовать вместо современной профессиональной литературы.

Итоговая оценка «Вина в Библии» поэтому должна быть одновременно высокой и критической. Это серьёзный, необычайно целеустремлённый и богословски мотивированный труд, который значительно превосходит уровень популярной антиалкогольной апологетики. Баккиокки заставляет читателя вернуться к оригинальным словам, проверить переводческие привычки, изучить исторические технологии, перечитать неудобные тексты и задуматься о связи христианской свободы с ответственностью. Его книга остаётся одним из наиболее последовательных развёрнутых изложений строгой протестантской позиции полного воздержания. Но как историко-филологическое доказательство того, что Библия во всех положительных контекстах подразумевает непереброженный виноградный сок, исследование значительно менее убедительно. Главная слабость заключается не в недостатке материала, а в направлении его отбора: лексическая возможность слишком часто превращается в контекстуальную уверенность, а богословский вывод начинает определять значение текстов, предназначенных этот вывод доказать.

Поэтому наиболее плодотворно читать Баккиокки не как автора, окончательно разрешившего тысячелетний спор о библейском вине, а как сильного конфессионального богослова, поставившего неудобный вопрос с максимальной серьёзностью. Он убедительно доказывает, что современное слово «вино» нельзя механически переносить в древний текст, что Библия относится к опьянению значительно серьёзнее, чем это иногда представляется современной культурой, и что христианская этика не должна ограничиваться вопросом минимально допустимого поведения. Менее убедительно ему удаётся доказать, что положительные тексты Писания можно систематически отделить от алкогольного вина посредством единого лексического ключа. В результате ценность книги оказывается даже несколько иной, чем предполагает сам автор. Она важна не потому, что после неё всякая экзегетическая дискуссия становится невозможной, а потому, что после неё эту дискуссию уже трудно вести поверхностно. Баккиокки напоминает Церкви, что вопрос о вине — это в конечном счёте вопрос о свободе и самообладании, о теле и освящении, о личном выборе и ответственности за другого, о том, каким образом библейский текст становится практикой общины. Именно здесь его труд сохраняет наибольшую богословскую силу: даже там, где его филологические выводы нуждаются в существенной корректировке, нравственный призыв к трезвому, ответственному и направленному на служение образу жизни остаётся серьёзным вызовом современному христианскому читателю.