Монография Светланы Николаевны Бакониной «Церковная жизнь русской эмиграции на Дальнем Востоке в 1920–1931 гг. На материалах Харбинской епархии», вышедшая в издательстве Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета в 2014 году, представляет собой обстоятельное исследование той части истории русского церковного зарубежья, которая долгое время оставалась в тени значительно лучше изученной европейской ветви эмиграции. Само название книги несколько сужает действительный масштаб авторского замысла: перед читателем не просто региональная история Харбинской епархии, а исследование того, каким образом в условиях революционного крушения империи, гражданской войны, эмиграции, политического давления СССР, китайской нестабильности и внутрицерковных разделений православная община пыталась сохранить каноническую преемственность, богослужебную жизнь, общественную солидарность и память о России. Баконина сознательно рассматривает Церковь не как один из многочисленных общественных институтов эмигрантского Харбина, но как важнейший центр консолидации русского рассеяния. Уже во введении сформулирована мысль, определяющая всю книгу: «объединение вокруг Церкви стало символом национального единения русских людей, стремившихся сохранить живой дух российской церковной традиции, свою культуру, веру» (с. 3). Именно это соединение церковной, национальной и эмигрантской истории становится одновременно сильнейшей стороной монографии и главным предметом, требующим богословского осмысления.
Книга возникла в конкретном историографическом и церковном контексте. Баконина прямо связывает актуальность своего исследования с восстановлением в 2007 году канонического общения между Московским Патриархатом и Русской Православной Церковью Заграницей. Примирение двух ветвей русского православия потребовало более внимательного обращения к происхождению разделений XX века, причем не только в Париже, Берлине, Белграде или Сремских Карловцах, но и в Харбине, Пекине, Токио, Шанхае и других центрах дальневосточного рассеяния. Автор справедливо замечает, что история РПЦЗ традиционно реконструировалась преимущественно по европейскому материалу, вследствие чего огромный дальневосточный церковный мир оказывался периферией общей картины. Исправлению этого историографического дисбаланса служит чрезвычайно широкая источниковая база исследования. Баконина использует документы Государственного архива Российской Федерации, Российского государственного исторического архива Дальнего Востока, Центрального архива ФСБ, рукописные собрания Российской национальной библиотеки, материалы Свято-Троицкой семинарии в Джорданвилле и Гуверовского института, частные архивы, официальную синодальную и епархиальную переписку, протоколы епархиальных собраний, эмигрантскую периодику, воспоминания и личную корреспонденцию. Особенно существенно то, что немалая часть этих документов вводится автором в научный оборот. Метод Бакониной поэтому преимущественно историко-документальный: она стремится не строить широкие теории эмиграции, а восстановить последовательность решений, конфликтов, перемещений людей и юрисдикционных изменений, постоянно сопоставляя позднейшие воспоминания с современными событиям документами.
Первая глава необходима для понимания всей последующей церковной истории, потому что Баконина начинает не с учреждения Харбинской епархии, а с политической агонии Белого Приморья в 1920–1922 годах. Последовательно рассматриваются падение прежних антибольшевистских центров, создание Дальневосточной республики, деятельность несоциалистического движения, меркуловское правительство, Приамурское народное собрание и наконец Приамурский Земский край генерала Михаила Дитерихса. Такой широкий экскурс оправдан: дальневосточная церковная эмиграция не появилась в политическом вакууме, а была продолжением исхода той социальной и военной среды, которая прошла через гражданскую войну. Центральным моментом автор считает эволюцию идеологии позднего Белого движения от «непредрешенчества» к открыто монархической концепции государства. Земский собор 1922 года становится в ее интерпретации не просто политическим мероприятием, а последней попыткой соединить государственное строительство, монархическую легитимность и православное мировоззрение. Особое значение имеет фигура Дитерихса, для которого борьба с большевизмом приобретает религиозный смысл. Баконина приводит его характерное признание: «объединение нас всех для борьбы с изуверами-большевиками и для победы над царством антихриста, водворившегося в пределах нашей истерзанной и измученной Родины, может быть достигнуто только на принципах нашего религиозного объединения в духе истинного исповедывания заветов Христа» (с. 45). Эта цитата чрезвычайно важна для понимания духовной атмосферы изучаемой среды: православие здесь становится не только личной верой, но языком политической эсхатологии и национального сопротивления.
Именно здесь возникает один из центральных вопросов всей книги, хотя сама Баконина не всегда превращает его в предмет самостоятельного богословского анализа. Где проходит граница между свидетельством Церкви в катастрофической исторической ситуации и превращением православной веры в идеологию определенного политического лагеря? Автор с очевидным сочувствием относится к религиозным поискам позднего Белого движения и фактически принимает тезис о том, что именно православно-монархическая идея могла стать его позитивной идеологией. Но исторический материал самой книги показывает более сложную картину. Дитерихс действительно мыслил церковное возрождение как основание общественного порядка, однако большинство населения не разделяло его религиозно-политического энтузиазма, мобилизация оказалась неудачной, а проекты приходского самоуправления и Церковного собора не успели получить институционального воплощения. Таким образом, политическое поражение Белого Приморья становится одновременно началом собственно эмигрантской истории: после падения Владивостока в октябре 1922 года пространство, в котором православные русские могли связывать восстановление Церкви с восстановлением дореволюционной государственности, окончательно исчезает.
Вторая часть первой главы посвящена последнему массовому исходу в Китай. Баконина подробно восстанавливает маршруты эвакуации, численность различных групп и их социальный состав. За сухими статистическими сведениями постепенно проступает масштаб трагедии: десятки тысяч людей покидают Россию, военные части превращаются в группы безоружных беженцев, офицеры, священники, женщины и дети размещаются в лагерях Хунчуна, Гирина, Цицикара и других мест. Для дальнейшего повествования особенно важно присутствие среди эмигрантов четырех архиереев: Мефодия (Герасимова), Мелетия (Заборовского), Нестора (Анисимова) и Михаила (Богданова). Автор уделяет значительное внимание обстоятельствам их ухода, поскольку от ответа на вопрос, были ли они самовольно оставившими кафедры епископами или изгнанниками, зависела оценка их последующего канонического положения. На основании документов Баконина приходит к выводу, что все они покинули пределы своих епархий вследствие военной угрозы и большевистских репрессий и потому сохраняли архиерейские права. Тем самым завершающая часть первой главы уже непосредственно готовит переход к проблеме канонического устройства Церкви в эмиграции: вместе с паствой за государственную границу переместились не только отдельные священнослужители, но и носители епископского служения, способные создавать полноценные структуры церковного управления.
Вторая глава является, пожалуй, наиболее фундаментальной для всей аргументации монографии. Сначала автор реконструирует православную географию Маньчжурии до массового наплыва беженцев. Харбин возник и развивался как русский центр Китайско-Восточной железной дороги; здесь уже существовали Свято-Николаевский собор, Благовещенское подворье Пекинской миссии, Софийская и Иверская церкви, приходы вдоль линии КВЖД. Наряду с ними действовали Российская духовная миссия в Пекине, Японская и Корейская миссии. Поэтому эмиграция пришла не в церковную пустыню, а в уже существовавшую институциональную сеть, которая, однако, не была рассчитана на внезапный приток десятков тысяч православных. Баконина показывает, как революция парадоксальным образом вызвала религиозное оживление среди людей, прежде относившихся к церковности достаточно формально. Она приводит очень точное свидетельство Е. Н. Сумарокова: «Эмиграция… нутром чувствовала необходимость стояния на чем-то твердом и неизменном и эту твердость обрела в религии… когда же произошло крушение всех политических, экономических и других объединяющих основ, тогда в особенности стала понятна объединительная сила Православной Церкви» (с. 69). В нескольких строках здесь заключена одна из основных идей книги: катастрофа государственности превратила Церковь из привычного элемента старого порядка в пространство сохранения идентичности и смысла.
Особенно значителен анализ постановления Патриарха Тихона, Священного Синода и Высшего Церковного Совета № 362 от 7/20 ноября 1920 года. Баконина подробно прослеживает путь этого документа из России через Забайкалье и Китай в центр церковной эмиграции и показывает, что именно он стал канонической основой приспособления церковной организации к ситуации разрыва нормальных связей с центральной властью. Автор внимательно сопоставляет подлинный текст постановления с его сокращенной публикацией в харбинской печати и демонстрирует, каким образом сокращения могли способствовать более широкому толкованию документа. В этом месте особенно хорошо проявляется профессионализм исследователя: каноническая история рассматривается не как последовательность абстрактных постановлений, а как история их получения, передачи, публикации и интерпретации. На основании постановления № 362 формируются новые структуры, изменяется статус Пекинской миссии, а 16/29 марта 1922 года в Харбине учреждается самостоятельная епархия во главе с архиепископом Мефодием. Баконина не скрывает спорности этого решения: подробно разбираются протесты епископа Михаила, архиепископа Иннокентия, группы мирян, финансовые затруднения и вопрос о признании епархии китайским правом. Тем убедительнее ее общий вывод: в чрезвычайных условиях решение было принято по принципу церковной икономии и исторически подтвердило свою жизнеспособность.
Здесь же рассматривается попытка создания отдельного дальневосточного Временного высшего церковного управления. Автор показывает, что такая идея возникала неоднократно и имела реальную каноническую логику: огромные расстояния, невозможность регулярной связи с Москвой и политическое отделение дальневосточных территорий делали региональное управление практически неизбежным. Но именно желание сохранить единство русской церковной эмиграции заставило дальневосточных архиереев отказаться от окончательного институционального обособления. После создания Заграничного Архиерейского Синода предпочтение было отдано подчинению Карловацкому центру. Это один из важнейших выводов монографии: становление РПЦЗ предстает не как заранее подготовленный проект церковного отделения от Москвы, а как последовательность чрезвычайных решений в условиях распада нормального канонического сообщения. На Дальнем Востоке этот процесс особенно хорошо виден, поскольку здесь возможность самостоятельного высшего управления обсуждалась буквально практически, но была отвергнута ради единства.
Третья глава переносит читателя в 1923–1925 годы, когда непосредственная угроза гражданской войны уступает место более сложным формам давления. Сначала Баконина рассматривает усиление советского влияния в Китае и антихристианскую агитацию, развивавшуюся на фоне китайского национального движения. Конкретные эпизоды — вмешательство полиции в собрания Свято-Иверского братства, запреты богослужений, доносы, подозрения в политической деятельности — показывают уязвимость эмигрантской Церкви, не обладавшей полноценным юридическим статусом. Очень выразительно реконструирована реакция Харбина на события вокруг Патриарха Тихона. Противоречивые телеграммы о его «покаянии», освобождении и даже мнимой смерти вызвали настоящий духовный кризис. Православная эмиграция отказывалась верить, что Патриарх добровольно отрекся от прежней позиции; сообщения о его смерти вызвали панихиды и межрелигиозные выражения соболезнования, после чего пришло известие: «ПАТРИАРХ ЖИВ». Этот сюжет показывает одну из важнейших особенностей жизни эмиграции: зависимость церковного сознания от фрагментарной, запаздывающей и зачастую намеренно искаженной информации из СССР. Многие последующие юрисдикционные решения также принимались в атмосфере информационной неопределенности.
Далее повествование приобретает почти детективный характер. Баконина исследует деятельность протоиерея Петра Булгакова и священника Иннокентия Серышева, которых представляет как сторонников церковного реформаторства и скрытых союзников обновленческого направления. Используя их личную переписку, она прослеживает попытки дискредитировать дальневосточных архиереев, особенно епископов Нестора и Михаила, и связывает эти интриги с конфликтом архиепископа Мефодия и Харбинского Епархиального совета. Здесь исследовательская работа действительно впечатляет: из разрозненных писем, телеграмм, жалоб и официальных постановлений восстанавливается сложнейшая сеть личных отношений. Архиепископ Мефодий предстает человеком добрым, доверчивым и склонным защищать гонимых, но именно эти качества делают его уязвимым для влияния Серышева. Конфликт заканчивается роспуском прежнего Епархиального совета, спорными выборами нового состава и обращениями его бывших членов к Патриарху Тихону. В итоге обновленческий проект в Харбине не реализуется, однако сам кризис показывает, насколько хрупким могло быть церковное устройство в эмиграции, где канонические разногласия тесно переплетались с личными конфликтами и политическими подозрениями.
Следующая часть третьей главы расширяет перспективу и показывает участие дальневосточных архиереев в общецерковных дискуссиях 1923–1924 годов. Харбинские и пекинские епископы вовсе не были пассивными получателями решений Карловацкого Синода. Они обсуждали состав высшего управления, возможность Всезарубежного собора, статус Архиерейского Синода и даже вопрос о временном усвоении ему прав Всероссийской церковной власти. В ряде случаев именно дальневосточные архиереи выступали за весьма широкие полномочия зарубежного церковного центра. Однако при всей дистанции от Москвы они продолжали утверждать принадлежность зарубежных епархий к Московскому Патриархату. Эта двойственность чрезвычайно важна для понимания ранней РПЦЗ: административная самостоятельность и принципиальное сознание принадлежности единой Русской Церкви еще не воспринимались как противоречащие друг другу. Попытки превратить Дальний Восток в самостоятельный митрополичий округ также вновь отвергаются из опасения разрушить «внутреннее единение» зарубежного православия.
Последняя часть третьей главы посвящена правовому положению Церкви после перехода КВЖД в совместное советско-китайское управление. Прекращение железнодорожного финансирования храмов, отмена жалованья духовенству и преподавателям Закона Божия ставят епархию перед материальным кризисом. В этих условиях архиепископ Мефодий предпринимает попытку официальной регистрации епархии у китайских властей. Особенно характерна формула представленного в 1925 году положения: «Православная Церковь в Маньчжурии, как часть Русской Православной Церкви, признаёт своим главой Патриарха Тихона Московского и всея России и сносится с ним через Архиерейский Заграничный Синод» (с. 143). В одной фразе здесь выражена экклезиология раннего русского зарубежья: единство с Матерью-Церковью соединяется с фактическим управлением из Карловцев. Китайские власти документ не зарегистрировали, несмотря на неоднократные редакции, и формально Харбинская епархия продолжила существовать благодаря терпимому отношению местной администрации, а не ясно установленному юридическому статусу.
Четвертая глава охватывает 1926–1931 годы и посвящена самому болезненному этапу — юрисдикционным разделениям. Автор начинает с кризиса 1926 года, связанного с признанием митрополита Петра (Полянского) Местоблюстителем, конфликтом Карловацкого Синода и митрополита Евлогия, а также спорами о церковном отношении к притязаниям великого князя Кирилла Владимировича. Эта часть особенно полезна тем, что показывает переплетение церковных и эмигрантских политических вопросов. Дальневосточные архиереи поддерживают митрополита Антония и Карловацкий Синод, но одновременно проявляют осторожность в вопросе монархической легитимности. Большинство харбинской эмиграции остается ориентированным на великого князя Николая Николаевича и не желает признания Кирилла императором. Тем самым книга несколько корректирует впечатление, которое может возникнуть после первой главы: православно-монархическое сознание эмиграции никогда не было единообразным, а церковная иерархия далеко не всегда была готова санкционировать конкретные династические проекты.
Особенно сильны страницы, на которых Баконина показывает повседневное созидание церковной жизни. К 1926–1927 годам Харбинская епархия уже обладала десятками храмов, мужским Казанско-Богородицким и женским Богородице-Владимирским монастырями, благотворительными учреждениями, братствами, сестричествами и миссионерскими инициативами. История игуменьи Руфины, путь которой проходит через бегство, нищету, тяжелый физический труд и создание женской обители, позволяет увидеть за институциональной историей человеческое измерение русского изгнания. Не менее выразительна деятельность епископа Нестора и его Дома милосердия, в котором находили приют старики, больные и сироты. Баконина убедительно показывает, что миссия в эмиграции изменила свою форму: обращение китайцев в православие продолжалось, но главной миссионерской задачей стало возвращение к церковной жизни самих русских беженцев и противостояние активно действовавшим баптистским, адвентистским и методистским общинам. Благотворительность при этом становилась практическим языком православного свидетельства и выходила далеко за пределы формальной приходской жизни.
События конфликта на КВЖД 1929 года придают этой картине трагический фон. Разрушение храмов, гибель и исчезновение священнослужителей, насилие в Трехречье, новые потоки беженцев вновь превращают церковные учреждения в центры спасения людей. Епархиальный дом-убежище, женский монастырь и Дом милосердия принимают пострадавших и сирот. Автору удается показать удивительную устойчивость церковной жизни: организация, сама недавно возникшая в результате беженского исхода, через несколько лет уже способна принять новую волну пострадавших. В этом отношении тезис о Церкви как центре эмигрантского общества перестает быть декларацией и получает конкретное социальное содержание.
Кульминацией книги становится анализ реакции на Декларацию митрополита Сергия 1927 года. Баконина тщательно реконструирует предшествующую переписку Заместителя Патриаршего Местоблюстителя с зарубежными иерархами и показывает изменение его позиции между проектом обращения 1926 года и Декларацией 1927-го. Особое отторжение в эмиграции вызвало требование подписки о политической лояльности советскому правительству. Харбинское духовенство и паства встали на сторону архиепископа Мефодия и отказались считать требования московской администрации обязательными за пределами СССР. При этом характерно, что они продолжали поминать митрополита Петра как законного Местоблюстителя. Следовательно, разрыв административных отношений с церковной властью митрополита Сергия не означал в их сознании выхода из Русской Церкви. Именно здесь особенно ясно становится различие между каноническим единством Церкви и административной подчиненностью конкретному церковному центру.
История архиепископа Сергия Японского и епископа Нестора позволяет Бакониной избежать слишком простой схемы. Японская миссия осталась в юрисдикции Московского Патриархата. Нестор же под влиянием архиепископа Сергия в 1929 году попытался перейти под московское управление, но вскоре начал сомневаться в этом решении, продолжал служить в Харбине и фактически сохранял отношения с Зарубежной Церковью. Конфликт привел к его запрещению со стороны Синода РПЦЗ, однако после смерти митрополита Мефодия и примирения Нестора с митрополитом Иннокентием Пекинским в 1931 году архиерей окончательно вернулся в юрисдикцию Зарубежного Синода. К концу исследуемого периода большая часть дальневосточных структур сохранила связь с Карловцами, исключением оставалась Японская миссия. Автор формулирует свою оценку предельно определенно: «Декларация не только не принесла пользы Русской Церкви, но стала причиной многих смут и нестроений» (с. 215). С исторической точки зрения этот вывод хорошо соответствует исследованному дальневосточному материалу, хотя в богословской оценке сергианской политики читателю следует учитывать, что перед ним именно позиция автора, а не нейтральная констатация факта.
Отдельного внимания заслуживают приложения. Это не декоративное дополнение, а существенная часть научной ценности монографии. Фотографии Дитерихса, Семенова, Каппеля, Меркуловых, Гондатти, участников Владивостокского Земского собора, крестных ходов, харбинских храмов, монастырей, архиереев и духовенства визуально восстанавливают исчезнувший мир русского Дальнего Востока. Особенно впечатляющи групповые снимки духовенства и богословских курсов, на которых история перестает быть совокупностью имен и превращается в историю конкретного церковного сообщества. Документальные приложения включают воспоминания, переписку и материалы церковного управления, позволяя читателю самостоятельно проверить многие реконструкции автора. Биографический справочник, именной указатель и обширный перечень источников также делают книгу удобным справочным инструментом для дальнейшей работы.
Главное достоинство исследования состоит в почти образцовой насыщенности источниками. Баконина постоянно проверяет позднейшие легенды документами и нередко исправляет укоренившиеся версии. Особенно показательна уже во введении подробная критика рассказа о якобы полученном епископом Нестором от Патриарха Тихона благословении адмиралу Колчаку. Автор сопоставляет даты, воспоминания, документы следственного дела Патриарха и публикации прессы и показывает, насколько легко идеологическая конструкция превращается в исторический «факт». Подобная работа проделывается и с датой основания Камчатского подворья, с обстоятельствами учреждения Харбинской епархии, с передачей постановления № 362 и многими другими сюжетами. Благодаря этому книга будет особенно ценной для историков Русской Церкви XX века, исследователей РПЦЗ и русского зарубежья, преподавателей церковной истории и студентов богословских факультетов.
Не менее значительна книга для пастырей и заинтересованных мирян. Ее материал показывает, что церковная жизнь в эмиграции сохранялась не только благодаря официальным структурам, но прежде всего через конкретные формы солидарности: приходы, монастыри, братства, школы, детские приюты, богадельни, помощь безработным и беженцам. Перед читателем возникает своеобразное практическое богословие изгнания. Церковь сохраняет литургическую и каноническую жизнь, но одновременно становится домом для людей, потерявших государство, имущество, социальное положение и привычную культурную среду. Особенно поучителен этот аспект для общин, живущих в диаспоре: книга демонстрирует, что сохранение традиции происходит не посредством одного только воспоминания о прошлом, а через создание институтов милосердия, образования, общинной взаимопомощи и передачи веры следующему поколению.
Вместе с тем монография не свободна от ограничений. Первое связано с ее отчетливо выраженной церковно-конфессиональной перспективой. Баконина пишет как исследователь, внутренне сочувствующий историческому опыту Зарубежной Церкви, поэтому используемый язык иногда переходит от анализа источников к оценочным определениям. Советская власть последовательно описывается как богоборческая, противники Карловацкого Синода нередко оказываются «оппозиционерами», а некоторые выводы относительно обновленческого влияния сформулированы увереннее, чем это всегда позволяет сохранившийся материал. Особенно осторожно следует относиться к реконструкции деятельности Серышева и Булгакова: опубликованная автором переписка действительно обнаруживает их интриги и реформаторские намерения, но превращение этой частной сети отношений в более широкую схему координированной антицерковной деятельности требует максимально строгого разграничения доказанного, вероятного и предположительного. В нескольких местах книги автор это разграничение делает, но не всегда одинаково последовательно.
Второе ограничение имеет более широкий методологический характер. Китайское общество и китайская государственная система представлены преимущественно глазами русской эмиграции. Автор много пишет о решениях местной администрации, китайской полиции, правителей Маньчжурии и политических группировок, однако центр повествования остается русским. Вследствие этого Китай временами превращается скорее в политическую среду, в которой действует русская церковная община, чем в самостоятельного участника истории. Особенно заметен этот недостаток при обсуждении неудавшейся регистрации Харбинской епархии, отношения китайцев к православию и миссионерской деятельности среди местного населения. Более широкое использование китайской историографии и административных источников позволило бы лучше понять, как сама китайская сторона воспринимала русское православное присутствие.
Третья проблема уже непосредственно богословская. В книге чрезвычайно тесно соединяются понятия православия, России, национального единства, Белого движения и Святой Руси. Исторически такая связь безусловно существовала, и автор имеет полное право ее фиксировать. Но богословская оценка требует большей дистанции. Церковь по своей природе не может быть сведена к функции сохранения национальной культуры даже тогда, когда именно она спасает культуру народа в изгнании. Христова Церковь шире любой национальной судьбы, а миссионерское присутствие среди китайцев и японцев особенно ясно показывает пределы чисто русской интерпретации православия. С этой точки зрения самым интересным внутренним напряжением книги оказывается противоречие между церковностью как хранительницей утраченной имперской России и церковностью как вселенской христианской миссией. Баконина замечает обе стороны, но первая явно доминирует.
И все же именно это напряжение делает книгу особенно содержательной. Перед нами история людей, вынужденных заново отвечать на вопрос, что остается от их мира после исчезновения государства, армии, привычного общественного строя и самой возможности вернуться домой. Ответ, который постепенно возникает из сотен документов, заключается не в политической программе. Политические проекты распадались, монархические организации спорили, военные структуры слабели, юрисдикционные границы менялись. Церковная жизнь при всех своих конфликтах продолжалась: совершалась Евхаристия, строились храмы, открывались монастыри, крестили детей, хоронили умерших, учили богословию, принимали сирот и стариков, спорили о канонах и молились за заключенных в России архиереев. Поэтому заключительные слова Бакониной вполне закономерно подводят итог всей монографии: «для оказавшихся в изгнании бывших граждан Российской империи Православная Церковь стала не только средоточием духовной жизни, но и символом национального единения» (с. 230). Можно спорить с отдельными политическими и историософскими акцентами автора, но основной исторический вывод книги представляется убедительным. Перед нами один из тех трудов, которые позволяют увидеть церковную историю XX века не только как историю гонений, расколов и административных решений, но и как историю удивительной способности христианской общины сохранять преемство жизни там, где исчезли почти все остальные формы прежнего мира. Именно поэтому монография Бакониной заслуживает внимательного чтения не только специалистами по русскому зарубежью, но и всеми, кого интересует вопрос о том, каким образом Церковь существует в условиях исторической катастрофы, изгнания и потери привычных общественных опор.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!