Бакстер - Реформированный пастор

Книга Ричарда Бакстера «Реформированный пастор» принадлежит к числу тех классических произведений христианской литературы, название которых легко понять неправильно, если читать их через призму позднейших конфессиональных разграничений. Под «реформированным» пастором Бакстер имеет в виду не просто служителя, исповедующего реформатское богословие в отличие от лютеранского, англиканского или арминианского, а пастора, который сам подвергся духовному преобразованию и потому способен осуществлять преобразующее служение среди вверенных ему людей. Именно так смысл заглавия поясняется и в издательской традиции книги: речь идет о служителе, чья проповедь, учительство, катехизация и личный пример свидетельствуют о его собственном обновлении благодатью. Поэтому перед нами не столько трактат о церковном управлении и даже не учебник практического пастырского богословия в современном смысле, сколько беспощадное исследование совести служителя. Бакстер задает вопрос, который разрушает профессиональную защищенность духовенства: что происходит, если человек правильно говорит о Христе, но сам внутренне не живет тем Евангелием, которое возвещает; если он призывает других к покаянию, но перестал каяться; если он служит душам как объектам своей профессиональной деятельности, не чувствуя их вечной ценности перед Богом? Вся композиция книги представляет собой последовательное движение от пастыря к пастве и лишь затем — к методам пастырского труда. Сначала должен быть реформирован сам служитель, затем его отношение к людям и только потом формы его работы. Именно эта последовательность составляет основную богословскую интуицию Бакстера.

Историческая ситуация, из которой вырос «Реформированный пастор», объясняет его необычайно напряженный тон. Ричард Бакстер, живший в 1615–1691 годах, был одной из наиболее заметных фигур английского пуританства XVII столетия и прежде всего практикующим пастором. Его имя особенно связано с Киддерминстером, где годы его служения сделали его представление о пастырстве не кабинетной теорией, а плодом длительного опыта проповеди, катехизации, посещения семей и личной работы с прихожанами. Книга была опубликована в 1656 году, но возникла из значительно более конкретного события. Служители Вустершира договорились систематически заниматься катехизацией и личным наставлением людей в своих приходах и решили перед началом этого труда собраться 4 декабря 1655 года для общего дня смирения, исповедания прежнего небрежения и молитвы. Бакстер должен был проповедовать на этой встрече, однако болезнь помешала ему присутствовать; подготовленный материал впоследствии превратился в книгу. Уже первоначальное заглавие прямо определяло ее предмет: природа пастырского труда, особенно личное наставление и катехизация, соединенные с открытым исповеданием слишком очевидных грехов самих служителей. Поэтому текст следует читать не как спокойное рассуждение о желательной модели церковной жизни, а почти как литургию покаяния пастырского сословия.

Русское издание 2010 года, выпущенное центром «Нарния» в переводе Е. Кулюкина, насчитывает 304 страницы и включает введение Дж. И. Пакера, предисловие Уильяма Брауна, посвящение, вступительное слово и три основные главы. Эта издательская история требует оговорки. Текст Бакстера давно существует не только в первоначальной форме XVII века: Браун, подготавливая свою редакцию, признавал, что сокращал посторонний и полемический материал, местами переставлял части трактата и исправлял язык, стараясь при этом не уничтожить силу авторской аргументации. В частности, мотивы пастырского надзора были перенесены им туда, где они логически соответствовали изложению обязанностей пастора. Таким образом, современный русскоязычный читатель встречается не просто с необработанной стенограммой Бакстеровой проповеди, а с текстом, прошедшим заметную редакционную историю. Это не уменьшает его значения, но объясняет необычайно ясную трехчастную структуру: «Наблюдение за собой», «Наблюдение за паствой» и «Осуществление на практике». Одновременно предисловие Брауна совершенно справедливо предупреждает, что книга не является энциклопедическим руководством по всем сторонам служения. Ее сила находится в другом — в способности духовно потревожить того, кто уже знает, что должен делать пастор, но рискует перестать чувствовать, зачем и перед Кем он это делает.

Библейским основанием всего трактата служит обращение Павла к эфесским пресвитерам в Деян. 20:28: внимать самим себе и всему стаду, в котором Святой Дух поставил их блюстителями, пасти Церковь Божию, приобретенную кровью Христа. Из этого одного текста Бакстер фактически выводит всю пастырскую теологию книги. Порядок слов становится богословским порядком: прежде чем наблюдать за стадом, пастырь должен наблюдать за собой; затем он обязан охватить попечением не некоторую наиболее религиозно активную часть общины, а все стадо; наконец, основанием его ответственности выступают не собственные амбиции и даже не церковный контракт, а действие Святого Духа и цена, которой была приобретена Церковь. Метод Бакстера поэтому соединяет библейскую экзегезу, моральную казуистику, пастырский опыт и пророческое увещевание. Он не строит аргументацию посредством систематического определения должности священнослужителя. Его постоянный прием — поставить служителя перед логическим и духовным следствием собственной веры. Если мы действительно считаем человека вечным существом, Христову кровь бесконечно драгоценной, суд Божий реальным, благодать необходимой, а пастырское призвание установленным Богом, тогда из этих убеждений неизбежно следует определенный образ служения. Бакстер стремится обнаружить разрыв между ортодоксальным утверждением и практическим отрицанием того же утверждения собственной жизнью.

Посвящение книги поэтому имеет гораздо большее значение, чем обычное вступительное обращение автора. Бакстер пишет собратьям-служителям как человек, который сам стоит вместе с ними под судом Слова. Он не противопоставляет пророка виновному духовенству, а включает себя в коллективное «мы». Исходной проблемой оказывается длительное пренебрежение личным наставлением прихожан. Раз такое небрежение было публичным, рассуждает Бакстер, публичным должно стать и исповедание. Особенно характерен его возглас: «Дело Божье должно быть сделано! Души не должны погибать, пока вы заняты своими мирскими делами». Эта фраза выражает не презрение к обычному труду как таковому, а невозможность оправдывать пастырскую пассивность личным комфортом, хозяйственными заботами или привычной организацией жизни. Еще важнее, что реформа Церкви у Бакстера начинается с покаяния реформаторов. Можно требовать исправления литургии, дисциплины, церковного устройства и нравов общества, но если сами пастыри не готовы признать собственное участие в духовном упадке, реформация превращается в идеологию, направленную всегда на других. Здесь находится одна из наиболее сильных и непреходящих идей книги: церковное обновление начинается не с обнаружения виновных вне пастырского сообщества, а со способности самого пастыря позволить Слову Божьему судить его служение.

Первая глава, «Наблюдение за собой», разворачивает эту мысль с почти пугающей последовательностью. Первый вопрос Бакстера относится не к образованию, красноречию или административным способностям служителя, а к реальности спасительной благодати в его собственной душе. Духовная должность, по его убеждению, не является свидетельством духовной жизни. Человек способен профессионально объяснять то, чего никогда не переживал, убедительно призывать к тому, чему сам не подчинился, и даже становиться инструментом Божьего действия для других, оставаясь внутренне чуждым возвещаемому Евангелию. Поэтому он предупреждает: «Берегитесь, чтобы вы сами не погибли, призывая других беречься погибели». Риторика намеренно радикальна. Бакстер хочет разрушить чрезвычайно устойчивую духовную иллюзию, при которой богословское знание, постоянное соприкосновение с Писанием, участие в священных действиях и способность обнаруживать грехи других незаметно принимаются служителем за доказательство собственной святости. Для Бакстера профессиональная близость к святыне может, напротив, стать дополнительной опасностью: человек настолько привыкает говорить о благодати, что перестает спрашивать, действует ли эта благодать в нем самом. Именно поэтому наблюдение за собой не является нарциссическим самокопанием, а первой обязанностью пастыря перед паствой.

Следующий шаг углубляет этот анализ. Недостаточно когда-то получить основания считать себя обращенным; пастырь обязан заботиться о живости и действенности собственной веры. Здесь Бакстер предвосхищает важнейшую проблему профессионализации религиозного служения. То, что для новообращенного является предметом удивления и поклонения, для профессионального богослова легко становится материалом рабочего процесса. Евангелие превращается в содержание очередной проповеди, Писание — в источник тезисов, молитва — в публичную функцию, человеческая трагедия — в пастырский случай. Поэтому Бакстер требует, чтобы вера служителя оставалась не только доктринально правильной, но духовно живой. За этим следует требование соответствия поведения проповеди: пастырь не должен собственной жизнью опровергать то, чему учит. Особенно остро звучит предупреждение против тех самых грехов, которые служитель осуждает в других. Его нравственный авторитет не создается рукоположением независимо от характера. Если проповедник говорит о смирении из тщеславия, о простоте из любви к статусу, о чистоте с нечистой совестью или о самоотверженности, построив служение вокруг собственного удобства, содержание его проповеди начинает разрушаться образом самого проповедника. Наконец, Бакстер требует реальной пригодности к служению: добрых намерений недостаточно там, где пастырь призван учить, различать состояние людей, наставлять и руководить ими.

Второй раздел первой главы отвечает на вопрос, почему такое самонаблюдение необходимо. Перечень мотивов чрезвычайно характерен для Бакстера. Служитель, напоминает он, остается человеком, которому самому предстоит спасение или погибель; его падшая природа не исчезает от принятия церковной должности. Более того, пастырское положение увеличивает некоторые искушения: публичность усиливает тщеславие, возможность духовного влияния порождает любовь к власти, богословские споры способны превратить защиту истины в защиту собственного имени. На служителя смотрят многие, поэтому его падение редко остается только частным событием. Его грех способен ранить слабых, дать оправдание циничным и бросить тень на проповедуемое им Евангелие. Но Бакстер не ограничивается негативной мотивацией. Великий труд предполагает и великую награду; служитель получает особую возможность являть славу Христа, а плодотворность его деятельности непосредственно связана с состоянием его собственной души. Это важная коррекция упрощенного понимания пастырской эффективности. Бакстер не отрицает дарований и методов, но ставит перед ними качество самого человека. Пастырское служение совершается не только тем, что служитель говорит и делает, но тем, кем он является перед Богом и людьми.

Вторая глава переносит внимание от пастыря к «всему стаду». Здесь особенно очевидно отличие Бакстеровой модели от сведения пастырского служения к воскресной проповеди. Публичное преподавание Слова составляет необходимую, но недостаточную часть духовного попечения. Пастырь должен трудиться ради обращения неверующих, наставлять тех, чья совесть уже пробуждена и кто осознает греховность, заботиться о допущенных к Вечере Господней, наблюдать за духовной жизнью семей, посещать больных, увещевать нарушителей и осуществлять церковную дисциплину. За этим перечнем стоит целостное понимание человека. Паства не существует только в момент богослужения. Человек остается учеником Христа дома, во время болезни, в сомнении, в конфликте, после нравственного падения и в процессе духовного роста. Поэтому пастырь, ограничивающий свое служение публичным выступлением, видит людей преимущественно как аудиторию, тогда как Бакстер требует видеть в них конкретные души с различными состояниями, вопросами и опасностями. Его модель можно назвать персоналистической еще до появления современного языка персонализма: общая проповедь должна продолжаться в конкретном знании человека.

Особенно современно звучит связанная с этим критика чрезмерного масштаба пастырской ответственности. Для Бакстера нормальным является такое устройство, при котором стадо действительно может быть известно своему пастырю, а пастырь — стаду. Если церковная структура делает реальное попечение невозможным, одно формальное наличие духовного руководителя еще не решает проблему. Здесь нет разработанной современной теории многосайтовых общин, малых групп или командного лидерства, но принцип сформулирован поразительно ясно: духовный надзор предполагает фактическую возможность знать тех, за кого ты отвечаешь. Этот тезис особенно важен для больших современных церквей. Было бы анахронизмом делать из Бакстера противника крупных общин как таковых; однако он неизбежно поставил бы перед ними вопрос, какая структура обеспечивает не только доставку проповеднического содержания тысячам слушателей, но конкретное пастырское знание человека. Если один служитель физически не способен осуществить такое попечение, ответом должно стать не отказ от принципа, а распределение ответственности между пресвитерами, пастырями, наставниками и зрелыми членами общины. В этом смысле Бакстер критикует не размер церкви, а обезличивание пастырства.

После определения предмета попечения Бакстер подробно рассматривает его характер. Пастырская деятельность должна совершаться исключительно ради Бога и спасения людей, а не ради репутации, заработка, победы в споре или интеллектуального самоутверждения. Для человека, посвятившего жизнь богословию, это особенно неудобный критерий: даже изучение Писания и подготовка прекрасных проповедей способны стать, по Бакстеру, утонченной формой духовного лицемерия, если конечной целью остается собственная значимость. Далее необходимы усердие и трудолюбие. Вечная ценность предмета служения несовместима с хронической небрежностью. Но усердие должно сочетаться с благоразумием и порядком. Пастырь обязан различать главное и второстепенное, начинать с оснований веры, а не с тонких вопросов, говорить прямо и понятно, оставаться смиренным, соединять строгость с мягкостью, серьезность с нежной любовью, проявлять терпение и уважение. Особенно значимо требование быть ориентированным на действительный духовный результат. Бакстер не удовлетворяется формальным исполнением обязанности: пастырю недостаточно сказать истину; необходимо спрашивать, была ли она понята, достигла ли совести, содействовала ли вере и послушанию. Таким образом, пастырская верность у него не противопоставляется педагогической ответственности.

При этом Бакстер не проповедует самодостаточного героизма. Служитель должен осознавать собственную слабость и зависимость от Христа, совершать труд «в Духе» и стремиться к единству с другими служителями. Последний пункт особенно существенен в контексте религиозно раздробленной Англии XVII века. Бакстер был человеком сильных убеждений и чрезвычайно острых богословских дискуссий, однако пастырское дело побуждало его искать практическое сотрудничество между евангельскими служителями там, где различия не уничтожали общей верности Христу. Такая установка препятствует превращению пастырской ревности в сектантское соперничество. Если конечная цель — не расширение собственного религиозного лагеря, а благо Церкви Христовой, успех другого верного служителя нельзя переживать как собственное поражение. В этом Бакстер затрагивает одну из хронических патологий духовного лидерства: теоретически признавая единство Тела Христова, общины и служители могут фактически строить идентичность на сравнении, конкуренции и количественном превосходстве. Его призыв к единству не отменяет доктринального различения, но помещает его под более высокий вопрос: действительно ли наши споры служат спасению и созиданию людей или являются религиозно возвышенной формой борьбы за себя?

Кульминацией второй главы становятся мотивы наблюдения за паствой, непосредственно выводимые из Деян. 20:28. Пастырь является блюстителем не потому, что обладает природным превосходством над людьми, а потому, что поставлен на служение; источником призвания Бакстер называет Святого Духа. Объектом его заботы является Церковь Божия, то есть община принадлежит не служителю. Наконец, ее цена определяется кровью Христа. Последний мотив сообщает книге ее глубочайшее христологическое основание. Усердие пастыря рождается не из убеждения, будто он должен сделать себя незаменимым, а из того, что люди уже настолько драгоценны Христу, что Он отдал Себя за них. Пастырское пренебрежение становится страшным именно потому, что относится к тем, кого Христос счел достойными Своей жертвенной любви. Отсюда можно вывести принцип, актуальный далеко за пределами пуританской экклезиологии: достоинство человека в церкви определяется не его полезностью организации, зрелостью, социальным положением или близостью к лидеру, а отношением к нему Христа. Бакстер может говорить о пастве в очень строгих категориях греха, невежества и дисциплины, но основанием его строгости является не презрение к слабому, а чрезвычайно высокая оценка человеческой души.

Третья глава, «Осуществление на практике», начинается неожиданно для современного читателя, ожидающего после двух теоретических глав технологии внедрения. Первым практическим шагом оказывается смирение самих служителей. Бакстер снова возвращается к коллективному исповеданию пастырских грехов: гордости, небрежению, мирскому духу, недостатку любви к людям, соперничеству, формальному исполнению обязанностей и отсутствию должной дисциплины. В этом возвращении нет композиционной слабости; оно выражает центральное убеждение автора. Никакой пастырский метод не нейтрален по отношению к духовному состоянию того, кто его применяет. Можно овладеть искусством беседы, разработать систему ученичества, вести учет членов, посещать семьи и все же превратить эти инструменты в способы контроля или самоутверждения. Поэтому практика начинается с покаяния практикующего. У Бакстера есть почти парадоксальная мысль: проповедник способен настолько привыкнуть призывать других к пробуждению, что сам «проповедует себя ко сну». Ортодоксальная голова не гарантирует ортодоксального сердца. Здесь его анализ достигает психологической тонкости: постоянная артикуляция истины способна создавать ложное ощущение обладания ею. Именно поэтому пастырю требуется не только подготовка новых слов для других, но регулярное возвращение этих слов к собственной совести.

Главная конструктивная программа третьей главы — личная катехизация. Для Бакстера это не дополнительный образовательный проект для особенно заинтересованных прихожан, а существенная часть нормального пастырского попечения. Он последовательно рассматривает пользу такой работы, ее трудность, необходимость и практические последствия, затем отвечает на возражения и, наконец, дает подробные рекомендации по осуществлению. Центральное возражение звучит до удивления современно: разве недостаточно того, что пастор каждую неделю публично учит людей? Бакстер отвечает отрицательно. Человек способен годами присутствовать на проповедях, не усвоив элементарной структуры христианской веры и даже не осознавая глубины своего непонимания. Публичная речь почти не позволяет проверить, что именно услышал слушатель. В личном разговоре обнаруживаются ошибочные представления, неясные понятия, скрытые возражения и подмена библейских категорий бытовыми религиозными представлениями. Поэтому один час внимательной беседы, по наблюдению Бакстера, иногда дает человеку больше понимания, чем долгие годы пассивного слушания. Это не унижение проповеди, а требование довести проповеданное до осмысленного усвоения.

Не менее содержателен ответ на возражение, будто такая работа отнимает у пастора время от серьезного богословского изучения. Сам Бакстер был чрезвычайно плодовитым богословом, поэтому его невозможно подозревать в антиинтеллектуализме. Тем острее его мысль: умение разъяснить основы веры неподготовленному человеку нередко требует большей зрелости, чем обсуждение сложного вопроса с образованными коллегами. В опубликованном отрывке из этой части книги он утверждает, что составить и произнести хорошую проповедь легче, чем правильно наставить невежественного человека в существенных началах религии. Причина ясна. Академическая дискуссия позволяет использовать уже сформированный понятийный аппарат; личное наставление требует понять конкретного собеседника, найти язык, на котором истина станет для него доступной, и не потерять при упрощении богословскую точность. Поэтому элементарное не означает примитивное. Искусное закладывание основания — одна из наиболее сложных форм богословского труда. Эта мысль сохраняет особую ценность для семинарского образования: компетентность будущего пастора проверяется не только способностью написать работу по сложной догматической теме, но и способностью без искажений объяснить Евангелие человеку, который не владеет богословской терминологией.

Практические советы Бакстера отличаются удивительным вниманием к человеческой стороне разговора. Прежде чем требовать от людей участия в катехизации, пастырю следует собственным образом жизни убедить их в своей компетентности, искренности и любви. Доверие нельзя заменить должностными полномочиями. Сам разговор следует начинать так, чтобы снять ненужную оборонительную реакцию и объяснить его цель. Затем пастырь проверяет знание основных истин, при необходимости в простой форме излагает содержание христианской веры, обращается к состоянию совести человека, говорит о грехе, Христе, покаянии и вере, задает вопросы о произошедшем в жизни духовном изменении и дает соответствующее наставление. Но Бакстер одновременно предупреждает против поспешного окончательного суда о состоянии души. Его пастор должен различать и исследовать, но не присваивать себе Божье всеведение. В конце он связывает личное наставление с семейной жизнью, дальнейшим обучением, церковной дисциплиной и участием в Вечере Господней. Здесь возникает целая система духовного попечения, в которой катехизис становится не книгой с правильными ответами, а инструментом диалога, позволяющим соединить доктрину с состоянием конкретного человека.

При этом Бакстер требует гибкости формы. С разными людьми нельзя разговаривать одинаково. Необходимы ясность, серьезность, библейское доказательство, терпение и особенно явная любовь к душе собеседника. Чрезмерная резкость может разрушить именно то доверие, которое требуется для принятия истины; излишняя мягкость, напротив, способна скрыть реальную опасность. Пастырь постоянно ищет соединения нежности и серьезности. В этом контексте особенно запоминается одна из самых резких Бакстеровых формулировок: «Кафедра — сцена лицемера», если публичная серьезность не соответствует личной вере и жизни. Смысл этой провокационной метафоры не в подозрении ко всякой публичной проповеди, а в том, что кафедра предоставляет возможность выглядеть более духовным, сострадательным и убежденным, чем человек является вне ее. Личное пастырство лишает служителя части такой сценической защищенности. Перед конкретным человеком гораздо труднее спрятаться за риторикой. Именно здесь выясняется, умеет ли пастырь слушать, объяснять, терпеть непонимание, повторять основы, проявлять любовь и быть духовным наставником без эмоционального вознаграждения, которое дает публичное признание. Поэтому индивидуальная работа становится у Бакстера не только средством формирования прихожан, но еще одной школой формирования самого служителя.

Содержательная сила «Реформированного пастора» прежде всего заключается в том, что Бакстер отказывается отделять пастырскую функцию от пастырской святости. Современные организации неизбежно нуждаются в процедурах, профессиональных стандартах, должностных инструкциях и системе ответственности, однако ни один из этих элементов не способен заменить нравственную целостность человека, получившего духовное влияние. Бакстер напоминает, что публичный успех сам по себе не оправдывает служителя. Церковь может расти, проповеди могут производить впечатление, богословские позиции могут быть правильными, а пастырь при этом духовно разрушаться. Именно эта возможность делает первую главу, возможно, более важной, чем все последующие практические рекомендации. Автор не позволяет использовать книгу прежде всего как руководство по улучшению других. Первый объект реформы — читающий ее пастор. Поэтому произведение обладает редким свойством: чем более высокий церковный статус имеет читатель, тем меньше книга позволяет ему читать себя как описание проблем окружающих. В этом смысле «Реформированный пастор» представляет собой антидот против профессиональной иммунности духовного лидера к собственной проповеди.

Второе крупное достоинство книги — преодоление ложного выбора между проповедническим и пастырским служением. Бакстер не противопоставляет кафедру личному наставлению, доктрину заботе, евангелизацию ученичеству или дисциплину любви. Все эти измерения образуют один труд. Особенно важно, что катехизация понимается им доктринально серьезно. Он не предлагает заменить богословие беседой о субъективных переживаниях. Напротив, личное пастырство становится способом удостовериться, что истины о Боге, грехе, Христе, искуплении, вере, покаянии, освящении и будущем суде действительно поняты. Но и доктрина не остается набором утверждений, которые достаточно повторить. Пастырь спрашивает, каким образом эта истина встречает конкретную совесть и изменяет жизнь. Так снимается распространенное противопоставление «богословской» и «практической» церкви. Для Бакстера богословие, которое невозможно перевести в пастырское наставление, остается незавершенным; пастырское же попечение без богословского содержания превращается в религиозную версию общей психологической поддержки. Ценность его модели состоит именно в органическом соединении истины, характера, отношений и церковной практики.

Третье достоинство — исключительная педагогическая реалистичность. Бакстер не смешивает произнесение с обучением. В церкви особенно легко предположить, что раз определенная истина многократно звучала с кафедры, она должна быть понятна общине. Автор показывает недостаточность такого предположения. Люди воспринимают слова через уже существующие представления, забывают услышанное, придают знакомым терминам иной смысл и способны долго сохранять ошибочные убеждения, не обнаруживая их публично. Личная беседа возвращает учителю обратную связь. В этом смысле Бакстер оказывается неожиданно близок современной педагогике: настоящий процесс обучения включает не только передачу содержания, но проверку понимания и адаптацию объяснения. Еще важнее нравственное следствие этой идеи. Если человек не понял сказанного, пастырь не может просто обвинить его в невнимательности и считать свою ответственность завершенной. Любовь побуждает искать другой способ объяснения. Слова Бакстера о том, что закладывание основания может оказаться труднее сложной богословской дискуссии, представляют собой серьезный вызов интеллектуальному тщеславию служителя, который любит говорить о трудных вещах больше, чем помогать обычному человеку понять основные.

Четвертая сильная сторона связана с экклезиологией ответственности. Церковь для Бакстера — не аудитория и не рынок религиозных услуг. Это стадо Христово, за которое конкретные служители несут конкретную ответственность. Отсюда посещение больных, внимание к семьям, работа с сомневающимися и дисциплина оказываются не факультативными программами, а проявлениями одной и той же заботы. Современный читатель справедливо будет осторожен с некоторыми патерналистскими чертами этой модели, однако в ее основании содержится важнейшая коррекция потребительского представления о церковной жизни. Христианская община состоит не из независимых посетителей, выбирающих религиозный контент, и не из человеческого ресурса, обеспечивающего успех институции. Ее члены должны быть известны, любимы, наставляемы и при необходимости исправляемы. Причем сам пастырь также не является автономным религиозным предпринимателем: он поставлен над чужим стадом и будет отвечать перед его Владельцем. Это двойное отрицание собственности — прихожане не принадлежат пастору, а пастор не принадлежит самому себе — придает Бакстеровой модели духовную серьезность, способную противостоять как культу церковной знаменитости, так и радикальному индивидуализму религиозного потребления.

Однако величие книги не требует некритического перенесения всех ее предписаний в XXI век. Первое ограничение обусловлено приходской системой и культурой христианского общества XVII столетия. Бакстер мыслит территориальную паству как достаточно определенное сообщество людей, которых пастор вправе приглашать к систематическому религиозному наставлению и духовному исследованию. Современная религиозно плюралистическая среда устроена иначе. Границы добровольного членства, личной жизни и пастырских полномочий должны определяться гораздо яснее. Принцип личного попечения остается убедительным, однако буквальная попытка воспроизвести Бакстерову систему обхода всех жителей территории могла бы превратить заботу в вторжение. То же относится к масштабу служения. Один пастор современной крупной общины физически не способен регулярно катехизировать каждого члена. Следовательно, верность Бакстеру сегодня состоит не в имитации его расписания, а в создании такой структуры церковной жизни, где никто не остается лишь анонимным слушателем: через множество пресвитеров, наставников, малые сообщества, подготовленных служителей и ответственное взаимное ученичество. Сам принцип важнее исторической формы.

Второе серьезное возражение касается эмоциональной температуры книги. Бакстер постоянно помещает пастыря перед вечностью, судом, погибелью душ и возможностью оказаться виновным в их пренебрежении. В своем историческом и богословском контексте такая риторика понятна и часто необходима: она разрушает равнодушие. Но современный служитель, склонный к гиперответственности, способен превратить ее в разрушительное убеждение, будто спасение каждого человека в конечном счете зависит от интенсивности его пастырского труда. Здесь самого Бакстера следует читать вместе с теми его утверждениями, где он говорит о зависимости от Христа и действии Святого Духа. Пастырь действительно ответствен за верность, но не обладает властью производить обращение человека. Без этого различения призыв Бакстера к усердию способен быть воспринят как богословское оправдание хронической перегрузки, отсутствия границ и чувства вины за любой неблагоприятный духовный результат. Сильнейшую формулу книги о ценности душ необходимо поэтому соединять с столь же сильной доктриной божественной благодати: человек слишком ценен, чтобы пастырь был ленив, но Христос слишком суверенен, чтобы пастырь считал себя спасителем. Такое дополнение не опровергает Бакстера, а предохраняет его ревность от превращения в духовный перфекционизм.

Третья зона критического чтения — дисциплинарная сторона пастырского надзора. Бакстер предполагает достаточно глубокое исследование духовного состояния человека, учет его продвижения, работу с семьями и возможность ограничения участия в Вечере Господней. В руках зрелого, смиренного и любящего пастыря такая система может служить восстановлению; в руках властного лидера она легко становится инструментом контроля. Особенно важна поэтому содержащаяся у самого Бакстера оговорка против поспешного окончательного суждения о состоянии души. Современная экклезиология должна дополнить его модель более явно разработанными принципами множественности руководства, прозрачных дисциплинарных процедур, конфиденциальности, права быть выслушанным и различения между библейским наставлением и личными предпочтениями лидера. Не всякий пастырский совет обладает равным авторитетом с Писанием, и не всякое несогласие является бунтом против Бога. Бакстер чрезвычайно силен в описании ответственности пастыря за людей, но современному читателю необходимо столь же тщательно формулировать ответственность церковной структуры за то, чтобы пастырская власть не становилась самоподтверждающейся. Чем серьезнее принимается Бакстерова идея надзора, тем серьезнее должны быть и механизмы подотчетности самого надзирающего.

Нельзя обойти и более специальную догматическую проблему. Дж. И. Пакер, высоко оценивая Бакстера как пастора и практического писателя, одновременно критиковал его более широкую сотериологическую систему за эклектическую попытку занять среднее положение между реформатскими, арминианскими и римско-католическими формулировками благодати. В истории протестантского богословия с именем Бакстера связаны споры о так называемом «новом законе» и неономизме, в частности о способе соотнесения Христова искупления, веры, покаяния и оправдания. Эта дискуссия не составляет непосредственного предмета «Реформированного пастора», и было бы ошибкой превращать книгу в систематическое изложение сотериологии Бакстера. Тем не менее отдельные формулировки о покаянии, вере, послушании и свидетельствах обращения могут звучать более условно и морально, чем привык читатель классической реформатской ортодоксии. Поэтому книгу полезно читать, сохраняя четкое различие между основанием оправдания и плодами освящения. Личное исследование духовного состояния необходимо, но оно не должно превращать качество собственного покаяния или пастырскую оценку духовного прогресса в основание принятия Богом. Такой догматический контроль позволяет воспользоваться пастырской мудростью Бакстера, не принимая без обсуждения каждый элемент его более широкой богословской системы.

Есть также области пастырского опыта, которым «Реформированный пастор» уделяет значительно меньше внимания, чем ожидал бы современный читатель. Бакстер сосредоточен на обращении, катехизации, нравственном исправлении, дисциплине и подготовке человека к вечности. Намного менее разработаны темы психологической травмы, сложных психических состояний, системного насилия, социального отчуждения или тех форм страдания, в которых человеку требуется не столько немедленное нравственное наставление, сколько долгое присутствие, плач и безопасное сопровождение. Его модель семьи естественно несет на себе черты патриархальной культуры XVII века и не может переноситься в современную общину без богословского и культурного различения. Но здесь важно избегать анахронической несправедливости. От Бакстера нельзя требовать ответов на весь набор вопросов современной практической теологии. Гораздо продуктивнее спросить, что его принцип требует от нас в новых условиях. Ответ будет состоять не в копировании каждой социальной предпосылки, а в сохранении его фундаментального убеждения: пастырь должен знать реальную жизнь людей, а не только их присутствие на богослужении. Именно это убеждение заставляет сегодня расширить пастырскую компетентность там, где исторический Бакстер ее еще не мог разработать.

Наибольшую непосредственную пользу книга принесет действующим пасторам, пресвитерам, миссионерам и студентам богословских учебных заведений. Для них это не столько источник готовых программ, сколько средство проверки собственной концепции служения. Пастору она задает неприятные вопросы о соответствии публичной проповеди личной жизни, о людях, которые годами находятся в церкви, но остаются ему практически неизвестными, о количестве времени, уходящем на подготовку публичного контента по сравнению с личным наставлением, и о том, действительно ли организационная занятость тождественна пастырской верности. Семинаристу книга особенно полезна тем, что разрушает романтизированный образ служителя как прежде всего интеллектуального проповедника. Бакстер показывает, что значительная часть работы будет состоять из повторения основ, терпеливых разговоров, столкновения с непониманием, посещения больных, исправления, утешения и необходимости снова объяснять то, что самому богослову кажется очевидным. Руководителям церковных команд книга поможет оценивать структуру служения по способности реально пасти людей, а не только проводить мероприятия. Исследователям пуританства она дает редкое окно в практическую жизнь английского нонконформизма и показывает, каким образом доктринальная серьезность пуритан приобретала форму повседневной пастырской дисциплины.

Полезна эта книга и зрелым мирянам, хотя написана прежде всего для служителей. Она позволяет понять, каким виделось пастырство в традиции, где служитель не является ни сакральным посредником, стоящим над общиной, ни религиозным оратором, обслуживающим предпочтения аудитории. Пастор обязан знать, учить, увещевать, утешать и охранять; но одновременно он сам находится под тем же Словом, которое применяет к другим. Для членов церкви это важное двойное видение. С одной стороны, книга может исправить потребительское ожидание, будто хороший пастор — тот, кто никогда не вторгается в удобство слушателя трудными вопросами. С другой — Бакстер не дает оснований для безусловного культа лидера: чем больше влияние служителя, тем строже его ответственность за собственную душу и характер. Таким образом, здоровая пастырская власть и пастырская подотчетность оказываются взаимосвязанными. Бакстер требует от паствы открытости наставлению, но еще раньше требует от пастыря такого образа жизни, который делает доверие разумным.

Литературно «Реформированный пастор» также заслуживает внимания. Это не холодный трактат, а текст, в котором богословская аргументация постоянно превращается в прямое обращение. Бакстер любит риторические вопросы, неожиданные аналогии, гиперболически напряженные противопоставления. Проповедник без благодати у него подобен человеку, готовящему пищу другим и остающемуся голодным; служитель может писать проповедь и одновременно, сам того не понимая, составлять обвинительный акт против собственной души. Такие образы иногда кажутся чрезмерными, но именно они делают книгу незабываемой. Бакстер не хочет, чтобы читатель только согласился с тезисом. Он хочет сделать невозможным эмоционально безопасное согласие. Его стиль стремится довести истину до совести. В этом находится одновременно сила и риск книги: человека, привыкшего к академической дистанции, она оживляет; человека с болезненной склонностью к самоуничижению может перегрузить. Но отделить содержание Бакстера от этого стиля почти невозможно. «Реформированный пастор» существует именно как акт увещевания, где форма является частью пастырского намерения автора. Предисловие Брауна потому и подчеркивало, что чрезмерное сокращение Бакстера уничтожает не только объем, но энергию и пафос его мысли.

В конечном счете значение «Реформированного пастора» определяется не тем, насколько успешно современная церковь сможет воспроизвести вустерширскую программу 1655 года. Книга остается классикой потому, что вскрывает несколько постоянных искушений христианского служения. Пастырь может заменить собственное ученичество профессиональной компетентностью, личное знание людей — публичной коммуникацией, любовь к душам — эффективностью организации, богословскую верность — победой в полемике, а труд ради Христа — поддержанием религиозной карьеры. Бакстер последовательно разрушает все эти подмены. Настоящая реформация, утверждает логика его книги, начинается тогда, когда служитель снова оказывается учеником Христа, проповедник слышит собственную проповедь, блюститель позволяет наблюдать за собственной жизнью, а паства перестает быть безликой массой. Поэтому одна из самых важных мыслей Бакстера касается самой природы церковного изменения: «Разве реформация завершена, когда мы только изменили одежды, жесты и формы? Наше дело — обращение и спасение душ». За полемическим языком XVII века здесь скрывается принцип, чрезвычайно актуальный для любой эпохи. Изменение структуры, стиля богослужения, бренда, программы, церковной культуры или управленческой модели еще не означает духовного обновления. Реформа достигает своей цели только тогда, когда приводит людей глубже к Богу.

Именно поэтому «Реформированного пастора» лучше всего читать медленно и, вероятно, совместно с другими служителями, превращая чтение не только в историческое исследование, но в повод для взаимной подотчетности. Эта книга почти сопротивляется обычному способу чтения пастырской литературы, когда из текста быстро извлекаются полезные приемы. Бакстер предлагает сначала не метод, а покаяние; не стратегию роста, а проверку сердца; не новый механизм воздействия на общину, а новое видение ее ценности. Его конкретные формы катехизации необходимо адаптировать, некоторые культурные предпосылки оставить в XVII веке, дисциплинарные практики снабдить современными механизмами защиты от злоупотребления, а отдельные сотериологические формулировки читать с догматической осторожностью. Но после всех необходимых оговорок центральный вызов книги остается почти невозможно ослабить: если Церковь принадлежит Богу и приобретена кровью Христа, духовный труд среди людей не может быть поверхностным; если пастырь призывает других к святой жизни, он не вправе освобождать от того же призыва себя; если истина действительно ведет к жизни, недостаточно однажды произнести ее — необходимо любить людей настолько, чтобы помогать им понять ее, принять и научиться жить ею. В этом отношении книга Бакстера остается не памятником ушедшей пуританской эпохи, а одним из наиболее серьезных христианских текстов о нравственной цене духовного руководства.

Поэтому окончательная оценка «Реформированного пастора» должна быть высокой, но не некритической. Перед нами не универсальный справочник церковного служения и не безошибочная модель, которую возможно перенести через три с половиной столетия без изменений. Это гораздо более значимый текст: богословская проверка самого понятия пастырства. Бакстер напоминает Церкви, что пастырская эффективность начинается до кафедры, а не на кафедре; что человек, проповедующий благодать, сам живет только благодатью; что знание общины не может быть заменено знанием статистики; что способность говорить тысячам не освобождает от умения говорить с одним; что церковная дисциплина без любви становится жестокостью, а любовь без истины — сентиментальностью; что подлинное богословское образование завершается не тогда, когда служитель способен обсуждать сложные доктрины, а тогда, когда он способен верно и терпеливо вести обычного человека к пониманию Бога и Евангелия. Самое ценное в книге — не программа посещений и не техника катехизации, а восстановление духовной логики пастырского труда. Пастырь наблюдает за собой, потому что сам нуждается во Христе; наблюдает за стадом, потому что оно принадлежит Христу; трудится усердно, потому что Христос отдал за него Свою кровь; и остается смиренным, потому что окончательным Пастырем Церкви является не он. Если сохранить именно эту логику, «Реформированный пастор» продолжает выполнять спустя столетия ту задачу, для которой был написан: не просто информировать служителей, а реформировать их.