Бакстер - Служение, в котором мы нуждаемся

Книга Ричарда Бакстера «Служение, в котором мы нуждаемся» принадлежит к тем произведениям христианской классики, которые трудно воспринимать исключительно как исторический памятник. Ее аргументация глубоко укоренена в духовной и церковной ситуации Англии XVII века, ее риторика несет на себе несомненный отпечаток пуританской эпохи, а некоторые практические рекомендации невозможно буквально перенести в современную церковную жизнь. И все же главный вопрос Бакстера настолько радикален и настолько непосредственно обращен к совести служителя, что книга продолжает звучать почти вызывающе современно: что происходит с церковью, когда пастор перестает рассматривать вверенных ему людей как души, за которые он несет духовную ответственность перед Богом? Именно этот вопрос связывает воедино все части труда — от призыва служителя исследовать собственное сердце до настойчивого требования знать духовное состояние каждого члена общины, от рассуждений о церковной дисциплине до программы домашнего и индивидуального наставления. В центре внимания Бакстера находится не техника эффективного руководства церковью и даже не искусство публичной проповеди как таковое, а пастырство, понимаемое эсхатологически: служитель действует перед Богом, среди людей, которым предстоит вечность, и потому любое проявление его лености, тщеславия, духовной холодности или безразличия приобретает для автора почти трагический масштаб.

Исторически книга восходит к «Реформированному пастору», появившемуся в середине XVII столетия после английской Гражданской войны, в эпоху бурной перестройки церковной жизни, напряженных споров о церковном управлении и попыток пуританского духовенства реформировать не только богослужебные формы, но прежде всего саму практику пастырского попечения. Подготовленный Бакстером материал первоначально предназначался для собрания служителей в Вустере в 1655 году, где предполагалось обсуждать необходимость систематического наставления членов общин. Болезнь не позволила автору произнести подготовленную проповедь, и она превратилась в книгу. Поэтому перед нами не спокойный академический трактат о пасторском богословии, а расширенное пророческое увещание, рожденное из конкретной программы церковной реформы. Бакстер убежден, что преобразование церкви должно начинаться не с изменения внешних структур, а с духовного преобразования самих пасторов. Эту мысль предельно точно выражает приведенная в предисловии формула: «Если Бог изменит только служителей… то, несомненно, прихожане тоже преобразятся. Все церкви, как и служители, поднимаются или падают». В этом предложении содержится фактически вся экклезиологическая интуиция произведения: духовное здоровье общины в огромной степени зависит от духовной подлинности, ревности и пастырской верности ее руководителей.

При чтении необходимо учитывать сложную редакционную историю русского издания. Перед нами не полный первоначальный текст Бакстера 1656 года. Его труд был переработан в 1829 году шотландским служителем Уильямом Брауном, а предлагаемая читателю книга представляет собой еще более сокращенный и отредактированный вариант этой переработки. Английское издание подготовил У. Стюарт Оуэн; к основному тексту добавлены предисловие Джеймса Пакера и популярный биографический очерк. Поэтому книга одновременно является произведением Бакстера и историей позднейшей евангельской рецепции Бакстера. Пакер задает читателю определенную перспективу, выделяя три достоинства «Реформированного пастора»: силу, реалистичность и рациональность. Для него Бакстер силен потому, что говорит не абстрактно, а из внутренней убежденности; реалистичен потому, что действительно принимает всерьез вечную погибель человека вне Христа; рационален потому, что соединяет убеждение в суверенном действии благодати с необходимостью разумно применять данные Богом средства. Браун, в свою очередь, почти восторженно называет книгу трудом, способным пробудить даже черствого служителя. Уже эти предисловия показывают, что текст предлагается не просто как историческое чтение, а как средство пастырского самоиспытания.

Собственное авторское предисловие раскрывает метод Бакстера. Он строит аргумент одновременно на Писании, опыте служения, пастырской логике и обращении к совести читателя. Главной задачей он прямо называет доказательство того, что индивидуальное наставление паствы в истинах веры является обязанностью пасторов. Если христиан необходимо научить пути спасения, если следует использовать наиболее действенные способы такого обучения и если личная беседа позволяет человеку понять услышанное лучше, чем одна публичная проповедь, то пастор не может ограничить свое служение кафедрой. Рядом с этой центральной темой появляются еще две: восстановление реальной церковной дисциплины и преодоление разрушительного соперничества между служителями. Уже здесь становится очевидно, насколько целостно Бакстер мыслит пастырское служение. Катехизация, дисциплина, благовестие, душепопечение, личная святость пастора и единство церквей не являются для него отдельными программами. Это различные стороны одного дела — пасти приобретенную кровью Христа церковь.

Библейским центром всего произведения становится Деян. 20:28: «Внимайте себе и всему стаду». Порядок слов для Бакстера принципиален. Пастырь должен сначала внимать себе, а затем стаду, хотя эти задачи фактически невозможно разделить. Поэтому первая глава посвящена состоянию самого служителя. Бакстер начинает с предельно серьезного вопроса: обращен ли пастор вообще? Церковное положение, богословское образование, способность проповедовать и даже видимые плоды служения сами по себе не являются доказательством спасения. Самая трагическая возможность — человек может указывать другим дорогу ко Христу и не знать Христа лично. Отсюда один из наиболее запоминающихся призывов книги: «прежде чем продолжать проповедовать другим, начните проповедовать самому себе». За этой фразой стоит важный принцип пуританского пасторского богословия: служение Слова не должно становиться профессиональной деятельностью, отделенной от освящения самого проповедника. Текст Писания, прежде чем превратиться в материал проповеди, должен судить, утешать, исправлять и формировать человека, который собирается его возвещать.

Из этого исходного тезиса Бакстер развивает целую духовную антропологию пастырства. Служителю недостаточно однажды пережить обращение; он обязан поддерживать духовное здоровье, хранить веру, любовь и благоговение, бороться с вожделениями, тщеславием и земной суетой, проводить время с Богом и особенно внимательно готовить сердце к проповеди. Здесь Бакстер проницательно различает содержание проповеди и ее духовное качество. Формально верная проповедь может оставаться холодной, если холоден проповедник. И наоборот, духовная жизнь служителя сообщает словам ту внутреннюю достоверность, которую невозможно создать риторическим мастерством. Еще дальше Бакстер идет, когда требует полного соответствия между проповедуемым учением и образом жизни. Один поступок, обнаруживающий высокомерие, корысть или раздражительность пастора, способен разрушить доверие, создававшееся многими проповедями. Поэтому щедрость, гостеприимство, забота о бедных, семейная ответственность, самообладание и доступность пастора становятся не дополнением к проповеди, а частью самой проповеди, произносимой жизнью.

Последующая аргументация объясняет, почему самоисследование особенно необходимо именно служителю. Он остается человеком падшей природы, находится под особым давлением искушений, становится заметной мишенью для критики, несет повышенную ответственность вследствие полученного знания и может своим падением нанести ущерб большому числу людей. Для Бакстера пастырская должность не уменьшает опасность греха, а увеличивает ее. Чем публичнее служение, тем разрушительнее противоречие между словом и жизнью. При этом автор постоянно связывает духовное состояние служителя с действенностью его труда. Это не примитивное утверждение, будто святой человек автоматически добивается видимого успеха, но убеждение, что Бог обычно совершает Свое дело через орудия, которые сами находятся в сознательном послушании Ему. Поэтому риторические вопросы Бакстера столь беспощадны: как проповедовать ненависть ко греху, тайно любя его; как возвещать реальность вечности, если собственная жизнь показывает, что земное удобство важнее; как убеждать людей отказаться от самолюбия, когда служитель ищет прежде всего собственной славы?

Вторая глава переносит внимание с пастора на стадо и является концептуальным центром книги. «Внимать всему стаду» означает для Бакстера видеть не безличную аудиторию, а отдельных людей. Пастору необходимо по возможности знать характер, слабости, духовное состояние и повторяющиеся искушения тех, кто ему доверен. Это сразу ставит под вопрос модель служения, в которой пастор хорошо знает массу слушателей и почти не знает конкретных людей. Если община становится настолько большой, что один служитель физически не способен заботиться о ее членах, Бакстер предлагает не снижать стандарт пастырства, а привлекать помощников и даже жертвовать частью собственного дохода ради их содержания. За радикализмом этой рекомендации стоит убеждение, что церковная организация существует ради попечения о душах, а не попечение о душах ради поддержания сложившейся организации.

Особое место Бакстер отводит различным духовным состояниям людей. Первоочередного внимания требуют неверующие, поскольку они, в его понимании, находятся перед лицом вечной погибели. Пастор должен не просто информировать их о Евангелии, а убеждать, умолять, призывать к покаянию. Затем он должен быть доступен тем, кто приходит с сомнениями и духовными трудностями. Обращенные нуждаются в укреплении, причем слабые верующие требуют одного рода помощи, застрявшие в определенном грехе — другого, отступающие — третьего, зрелые — дальнейшего созидания для служения. Забота распространяется на семейную жизнь: посещение домов, семейную молитву, чтение Библии, воспитание детей и распространение хорошей христианской литературы. Отдельно рассматривается посещение больных, поскольку близость смерти, по мнению Бакстера, открывает особую возможность говорить человеку о примирении с Богом. Таким образом, пастырство предстает не как серия церковных мероприятий, а как сопровождение человека на различных стадиях его духовного пути.

Логическим продолжением становится церковная дисциплина. Бакстер категорически отказывается считать любовь и обличение противоположностями. Согрешившего сначала следует увещевать наедине; при упорстве вопрос переносится в общину; покаявшегося необходимо полностью восстановить и утешить Евангелием, а упорно нераскаявшийся может быть отлучен. Существенно, что конечной целью дисциплины является не наказание как таковое, а восстановление человека и сохранение святости церкви. Автор предостерегает одновременно от мягкотелой терпимости и от чрезмерной суровости. Дисциплина должна совершаться со смирением, молитвой и ясным свидетельством того, что пастор руководствуется не раздражением и не стремлением к власти, а Словом Божьим. Этот баланс особенно важен, поскольку во многих местах книги сила пастырского авторитета могла бы показаться почти авторитарной. Сам Бакстер, однако, регулярно ограничивает эту власть требованиями любви, смирения, личного примера и готовности служителя первым подчиняться тому стандарту, который он применяет к другим.

Объясняя, как надлежит пасти церковь, Бакстер рисует впечатляющий портрет пастырской деятельности. Мотивом должно быть не самолюбие, а слава Бога и спасение людей; труд необходимо организовывать разумно; проповедь должна соответствовать уровню слушателей; первенство принадлежит главным истинам Писания, а не демонстрации учености; изложение должно быть ясным; служение — смиренным, ревностным, любящим, терпеливым, благоговейным, духовным и молитвенным. Он резко выступает против развлекательной проповеди и красноречия ради красноречия. Особенно выразителен его образ: «Хорошо подготовленная проповедь, в которой недостает огня и жизни, подобна красиво одетому мертвецу!» Важно, однако, что «огонь» у Бакстера — не эмоциональная театральность. Он прямо предостерегает против искусственной пылкости. Настоящая сила возникает тогда, когда проповедник настолько убежден в реальности Бога, греха, спасения и вечности, что обращается к слушателям как к людям, для которых сказанное имеет окончательное значение.

Завершение второй главы дает богословское основание всей этой требовательности. Пастор заботится о пастве потому, что именно для этого получил служение; потому, что поставлен Духом Святым; потому, что церковь принадлежит Христу; наконец, потому, что она приобретена Его кровью. Последний аргумент является самым сильным. Ценность человека определяется не его удобством для пастора и не его общественным положением, а ценой искупления. Поэтому пренебрежение людьми становится, в логике Бакстера, косвенным пренебрежением жертвой Христа. Здесь пастырское богословие напрямую вырастает из христологии и сотериологии: пастырь не владеет церковью, а обслуживает то, что принадлежит Распятому. Его власть вторична, ответственность производна, а образцом остается Добрый Пастырь, отдающий жизнь за овец.

Третья глава соединяет обличение и практическую программу реформы. Бакстер начинает не с инструкции для прихожан, а с призыва пасторов к корпоративному покаянию. Главным грехом он считает гордость. Именно она заставляет проповедника искать впечатления, соперничать с более одаренными братьями, воспринимать несогласие как личное оскорбление, защищать собственную репутацию и превращать кафедру в сцену самоутверждения. Анализ гордости принадлежит к сильнейшим страницам книги именно потому, что автор показывает ее религиозные формы. Она способна использовать даже изучение Библии, богословскую точность и ревность об истине в качестве материала для самоутверждения. Пастор может говорить совершенно правильные вещи и в то же время служить собственному имени. Бакстер столь же резко осуждает леность, недостаток подготовки, холодную проповедь, поглощенность материальными интересами, нежелание жертвовать средствами ради церковного труда и конфессиональное соперничество.

Особенно примечателен его призыв к единству христиан. Бакстер жил в эпоху чрезвычайно острых конфликтов между епископалами, пресвитерианами, индепендентами и другими протестантскими направлениями, поэтому его стремление различать фундаментальные истины веры и второстепенные предметы спора имеет большой исторический вес. Он не является богословским релятивистом: истина для него объективна и нормативна. Но он убежден, что христиане способны так увлечься доказательством собственной правоты в частных вопросах, что фактически перестают исполнять яснейшие заповеди о любви и благовестии. Время, потраченное на бесплодную полемику, следовало бы, по его мнению, направить на укрепление людей в вере. Эта мысль придает книге экуменическое измерение особого рода: не минимизация доктрины, а иерархия доктринальных вопросов ради совместного подчинения центру Евангелия.

После исповедальной части Бакстер переходит к главной положительной программе — систематическому индивидуальному наставлению в вере. Здесь раскрывается практический смысл всего труда. Публичная проповедь необходима и остается важнейшим средством охвата большого числа людей, однако она не позволяет проверить, понял ли слушатель сказанное, какие именно возражения у него возникли и как услышанная истина соотносится с его конкретной жизнью. Личная беседа устраняет эту дистанцию. Пастор может задавать вопросы, возвращаться к непонятому, отличать отсутствие словесной способности от отсутствия веры, выявлять ложную уверенность и применять библейское учение к обстоятельствам человека. Бакстер выражает свой опыт поразительным утверждением: на некоторых прихожан «полчаса наставления в вероучении оказали намного больше влияния, чем десять лет проповедования». В другой части книги та же идея получает почти медицинскую метафору: «Пастору, как и доктору, необходимо общаться с прихожанами лично». Врач, ограничивающийся публичными лекциями о лекарствах и никогда не обследующий пациентов, оказывается для него аналогом проповедника, который говорит с кафедры, но не знает духовного состояния слушателей.

Преимущества индивидуального наставления Бакстер описывает во множестве измерений. Оно содействует обращению неверующих, укрепляет фундаментальные знания верующих, делает более понятной публичную проповедь, создает доверие между пастором и людьми, позволяет узнать действительные нужды общины, помогает готовить проповеди и молитвы, способствует осмысленному участию в Вечере Господней, формирует правильное представление о пастырском служении, укрепляет семьи и дисциплинирует самого пастора. Особенно дальновидна мысль о том, что личное знание паствы должно влиять на содержание публичного служения. Душепопечение и проповедь здесь не конкурируют: личные встречи сообщают пастору реальное знание людей, а кафедра позволяет обращаться к общим нуждам всей церкви. Так возникает циклическая модель: проповедь ведет к беседе, беседа углубляет понимание духовных нужд, это понимание формирует последующую проповедь.

Бакстер не скрывает трудностей программы. Главные препятствия находятся не столько в прихожанах, сколько в самом пасторе: лености, желании нравиться людям, страхе говорить о грехе, своекорыстии, слабой вере и недостатке умения общаться. Со стороны наставляемых возникают гордость, упрямство, плохая подготовка, ограниченное образование и духовная невосприимчивость. Однако ни одна из этих трудностей не отменяет обязанности. Последняя часть главы превращается поэтому в чрезвычайно конкретное руководство. Пастор должен объяснить общине смысл такого служения, обеспечить семьи доступными материалами по вероучению, договариваться о личных беседах, задавать понятные вопросы о Боге, грехе, Христе, покаянии и вере, не делать поспешных заключений о духовном состоянии людей, учитывать возраст и способности собеседника, давать практические рекомендации, молиться и вести определенный учет проделанной работы. Перед нами один из ранних образцов систематизированного евангельского душепопечения, соединяющего катехизацию, духовную диагностику и пастырское сопровождение.

Развернутый биографический очерк, помещенный после основного труда, важен не просто как приложение. Он фактически показывает, откуда возникла столь напряженная пастырская этика. Первые его части рассказывают о детстве Бакстера в Шропшире, влиянии благочестивого отца, чтении Писания, раннем пробуждении совести, знакомстве с пуританской литературой и особенно с «Сломанным тростником» Ричарда Сиббса. Существенное место занимают долгие сомнения Бакстера в подлинности собственного обращения и постоянные болезни. Он рано привык жить с ощущением близости смерти, и это переживание позднее определило всю интонацию его проповеди. Не получив полноценного университетского образования, он в значительной мере формировал себя самостоятельно, читая Писание, практическое богословие и схоластических авторов. Биограф отмечает и существенный образовательный пробел — слабое владение библейскими языками, что помогает объяснить преимущественно практическую, а не экзегетически-филологическую направленность его наследия.

Следующие части биографии проводят читателя через первые места служения, приход в Киддерминстер, годы Гражданской войны и работу армейского капеллана. Бакстер не вписывается удобно ни в одну политическую партию: он сопротивляется церковной коррупции, но тревожится и по поводу религиозного радикализма в парламентской армии; выступает против злоупотреблений королевской власти, но не принимает разрушения монархии как таковой. Болезнь заставляет его оставить армию, и в период очередной близости смерти он начинает писать «Вечный покой святых». Возвращение в Киддерминстер в 1647 году становится временем наибольшего пастырского успеха. Именно здесь соединяются публичная евангелизационная проповедь, систематическое наставление, посещение домов и церковная дисциплина, которые затем будут теоретически осмыслены в «Реформированном пасторе». Поэтому книга не является программой кабинетного идеолога: она выросла из многолетнего опыта конкретной общины.

Разделы о Реставрации показывают другую сторону Бакстера — его стремление к церковному примирению в условиях возвращения Карла II и восстановления епископальной системы. Он участвовал в дискуссиях о церковном устройстве, был связан с пресвитерианской делегацией, хотя сам занимал более сложную, умеренно-епископальную позицию, и даже получил предложение стать епископом Херефорда. От предложения он отказался, не желая оказаться инструментом давления на нонконформистов и считая существующую епархиальную систему недостаточно соответствующей Писанию. Попытки вернуться к служению в Киддерминстере закончились неудачей. После Акта о единообразии 1662 года Бакстер вместе примерно с двумя тысячами других служителей оказался фактически вытеснен из официального церковного служения. Биография тем самым помещает требования «Реформированного пастора» в весьма серьезный контекст: человек, призывавший других к самоотречению ради паствы, сам оказался вынужден платить высокую цену за собственные церковные убеждения.

Раздел о браке с Маргарет Чарлтон раскрывает менее известную сторону его жизни. Маргарет пришла к глубокой вере под воздействием проповеди Бакстера, а в 1662 году стала его женой. Она оказывается не второстепенным персонажем, а реальной соработницей: поддерживает проповеднический труд мужа, заботится о домашних и слугах, распространяет христианские книги, разделяет его отказ от епископского сана и даже добровольно следует за ним в тюрьму. Последующие главы — «Мрак сгущается», «Тайные агенты и осведомители» и «Избавление близко» — описывают усиливающиеся преследования нонконформистов, запреты на проповедь, штрафы, слежку, аресты и судебные процессы. Власть привлекает агентов для поиска незаконных религиозных собраний, имущество Бакстера конфискуется, а его слабое здоровье постоянно ставит жизнь под угрозу. И все же он продолжает писать, проповедовать при возможности и защищать дело свободного возвещения Евангелия.

Последний этап биографии завершает мотив, который присутствовал в жизни Бакстера с молодости, — постоянное ожидание смерти. Он переживает и политические перемены конца XVII века, и падение тех порядков, которые сделали его последние десятилетия столь тяжелыми, но биографический рассказ движется не к политическому триумфу, а к вечности. В старости Бакстер подводит итог своему пути словами: «Вопрос “как умирать?” заставил меня обдумать другой вопрос: “как жить?”» Эта формула позволяет понять не только его биографию, но и «Служение, в котором мы нуждаемся». Бакстер проповедует так напряженно потому, что постоянно рассматривает настоящее sub specie aeternitatis — в свете смерти, суда и вечности. Его пастырская этика может показаться чрезмерно требовательной, пока не увидишь эсхатологической предпосылки: если Христос реален, если спасение и погибель реальны и если жизнь коротка, то безразличное пастырство становится внутренне противоречивым.

Главнейшим достоинством книги следует признать именно эту редкую внутреннюю цельность. У Бакстера догматика непосредственно превращается в практику. Вера в искупительную смерть Христа определяет ценность паствы; учение о грехе требует духовной бдительности; учение о благодати не отменяет средства благодати, а побуждает использовать их; учение о суде сообщает служению срочность; экклезиология требует дисциплины и личного попечения; христианское понимание любви становится не сентиментальным одобрением человека, а желанием его окончательного блага. Многие современные книги о лидерстве могут предложить более разработанные модели организации, коммуникации и управления, но они нередко уступают Бакстеру в способности сформулировать саму богословскую причину пастырского труда. Он постоянно возвращает читателя от методов к мотивам и от профессиональной компетентности к духовной действительности.

Столь же ценно его сопротивление редукции пасторства к публичной проповеди. Современная церковная культура легко превращает успешного пастора в сильного оратора, администратора, организатора или медийную фигуру. Бакстер разрушает такое представление одним простым вопросом: знает ли пастырь людей, которым проповедует? Его программа домашнего наставления не обязательно должна воспроизводиться буквально, однако заключенный в ней принцип трудно отвергнуть. Церковь состоит не из статистики посещаемости и не из абстрактной аудитории, а из конкретных людей, чьи вопросы, сомнения, грехи, семейные обстоятельства и духовные кризисы нельзя полностью увидеть с кафедры. Особенно полезен этот урок для пасторов, пресвитеров, студентов богословских учебных заведений, руководителей церковных объединений и всех, кто занимается подготовкой служителей. Мирянам книга также способна помочь понять, почему пастырское служение не исчерпывается воскресной проповедью. Исследователям пуританизма и истории английского протестантизма биографическое приложение даст яркое введение в эпоху, хотя использовать его как самостоятельный критический исторический источник необходимо осторожно.

Одновременно книга требует серьезного критического прочтения. Прежде всего следует помнить, что настоящее издание находится на значительной редакционной дистанции от текста XVII века. Между читателем и Бакстером стоят сокращение Уильяма Брауна, последующая редактура, современное английское издание, перевод и пояснительные примечания, причем некоторые примечания очевидно отражают богословские полемики гораздо более поздней эпохи. Поэтому в академической работе на основании этой книги нельзя без проверки реконструировать точные формулировки и полный спектр взглядов исторического Бакстера. Издание блестяще выполняет назидательную функцию, но не является критическим изданием «Реформированного пастора». Более того, сокращение неизбежно усиливает некоторые темы и ослабляет контекст, в котором они первоначально звучали.

Содержательно наиболее серьезный вопрос вызывает почти предельная нагрузка, которую Бакстер возлагает на пастора. Его самоотречение впечатляет, но иногда язык книги настолько подозрителен к отдыху, семейному благополучию и личным потребностям служителя, что при буквальном применении способен оправдывать хроническое переутомление. Предложение практически непрерывно трудиться ради погибающих, довольствуясь минимальным отдыхом, соответствует личному героическому темпераменту Бакстера, но не обязательно дает полноценную библейскую антропологию служителя как ограниченного творения. Пастырская верность включает жертвенность, однако человеческая конечность сама является частью установленного Богом порядка. Современному читателю поэтому необходимо дополнить Бакстера богословием телесности, субботнего покоя, семейной ответственности, командного служения и разумных границ. Иначе его справедливая критика лености может непреднамеренно превратиться в духовное оправдание выгорания.

Требует адаптации и модель почти тотального пастырского надзора. Желание знать каждого члена общины и серьезно заниматься его духовным состоянием представляет огромную ценность, но в современных крупных общинах эта задача должна распределяться между пасторами, пресвитерами, зрелыми наставниками и другими служителями. Иначе идеал Бакстера способен породить чрезмерную централизацию вокруг одной личности. Его собственное требование привлекать помощников фактически указывает путь к исправлению этой трудности. Подобным образом его сильное учение о церковной дисциплине должно применяться вместе с ясными процедурами подотчетности, защитой от злоупотребления духовной властью и уважением к достоинству человека. Сам Бакстер неоднократно требует смирения, любви и постепенности, но исторический язык пастырского авторитета сегодня необходимо переводить в контекст, где особенно хорошо осознается опасность духовного контроля.

Некоторые конкретные суждения также принадлежат своей эпохе. Высказывания о почти безусловном подчинении всей образовательной деятельности богословию могут быть плодотворны как утверждение теоцентрического мировоззрения, но становятся чрезмерными, если рассматривать их как завершенную эпистемологическую теорию. Отдельные рекомендации о браке, финансах, распределении семейных обязанностей и поведении мужчин и женщин несут явный отпечаток социальных представлений XVII века. Еще более существенной исторической оговорки требует позиция Бакстера в вопросе религиозной терпимости: стремясь к свободе для протестантских нонконформистов, он не был готов распространить ее в одинаковой степени на римских католиков и социниан. Понимание этого противоречия необходимо для трезвой оценки его наследия. Мужество человека, переносившего гонения за собственную совесть, не означает, что его концепция свободы совести уже соответствовала позднейшему принципу равной религиозной свободы.

С богословской точки зрения книга также сознательно не является полной доктриной пасторства. В ней господствует евангельско-пуританская схема обращения, покаяния, личной веры, освящения и наставления Словом. Сакраментальная жизнь упоминается, но играет существенно меньшую роль, чем проповедь, катехизация и душепопечение. Для читателей реформатской, баптистской и широкой евангельской традиции эта конструкция будет интуитивно близка; представители православной, католической или высокоцерковной англиканской традиций обнаружат значительно более серьезные экклезиологические расхождения. Даже внутри протестантского богословия стоит заметить, что сокращенное издание почти не занимается систематическим изложением учения об оправдании, завете, таинствах или природе церковной власти. Поэтому его лучше читать не как полный учебник пасторского богословия, а как мощный трактат о духовном ethos пастыря.

Именно в таком качестве «Служение, в котором мы нуждаемся» сохраняет необыкновенную силу. Бакстер не дает современному пастору готовой программы, которую достаточно механически внедрить. Он делает нечто более болезненное и, возможно, более полезное: разрушает возможность спокойно сосуществовать с разрывом между исповедуемым богословием и фактической практикой. Если мы действительно верим, что люди сотворены Богом, что грех разрушителен, что Христос умер за грешников, что Евангелие является благой вестью спасения и что церковь принадлежит Христу, то каким образом эти убеждения должны менять расписание служителя, его отношение к прихожанам, характер проповеди, использование денег, отношение к более одаренным коллегам, готовность обличать грех и способность сидеть напротив одного человека и слушать его? В этой последовательности Бакстер почти беспощаден. Он требует, чтобы богословские предложения приобретали биографическую форму.

Поэтому наибольшую пользу книга принесет читателю, который готов воспринимать ее не как романтический портрет пуританского героизма и не как источник цитат о пасторском посвящении, а как приглашение проверить фундаментальные предпосылки собственного служения. Ее не следует копировать во всех деталях, но ее трудно прочесть всерьез и остаться удовлетворенным церковной жизнью, в которой проповедь отделена от душепопечения, знание от святости, дисциплина от любви, молитва о пробуждении от труда ради конкретных людей, а пасторская должность от личного самоотречения. Историческая дистанция позволяет спорить с Бакстером относительно методов; редакционная история требует осторожности при работе с текстом; некоторые его социальные и политические суждения должны быть оставлены в XVII веке. Однако центральный вызов книги переживает все эти ограничения. Бакстер напоминает, что подлинная реформа церкви начинается с людей, которые служат ей, а реформа служителя начинается не с новой стратегии, а с нового внимания к собственному сердцу, к Христу и к тем людям, которых Христос доверил его заботе. Именно поэтому спустя столетия эта небольшая книга остается гораздо более неудобной и гораздо более необходимой, чем многие объемные руководства по церковному лидерству.