Бакстер - Вечный покой святых

«Вечный покой святых» Ричарда Бакстера принадлежит к тому редкому типу христианской литературы, в котором эсхатология перестает быть исключительно учением о последних событиях и превращается в практическую дисциплину духовной жизни. Перед нами не столько систематический трактат о смерти, воскресении, суде и небесах, сколько настойчивое пастырское усилие переориентировать желания человека с временного на вечное, научить верующего уже теперь мыслить, молиться, трудиться, страдать и радоваться в свете будущего общения с Богом. Русское издание 2015 года представляет собой перевод сокращенной версии классического труда Бакстера The Saints’ Everlasting Rest. Само издание предупреждает читателя, что перед ним не полный первоначальный текст: редактор сокращенной версии устранял исторически малопонятные посвящения и введения, иногда объединял главы и изменял форму изложения, стремясь, по его словам, сохранить смысл. Поэтому рецензировать эту книгу следует одновременно как произведение английского практического богословия XVII века и как позднейшую редакционную форму этого произведения, через которую современный русскоязычный читатель получает доступ к Бакстеру.

Исторические обстоятельства возникновения книги важны для понимания едва ли не каждой ее страницы. Бакстер родился в 1615 году, пережил религиозные и политические потрясения Английской революции, гражданскую войну, напряжение между епископальной системой, пресвитерианством, индепендентами и другими направлениями английского протестантизма. Наиболее известным местом его пастырского служения стал Киддерминстер, где, согласно вступительному очерку русского издания, благодаря его труду произошла глубокая религиозная перемена: семейное чтение Писания, молитва и обсуждение проповедей стали обычной частью жизни многих прихожан. Сам «Покой святых» возник, однако, не в период спокойного кабинетного труда. Бакстер писал его вдали от дома, имея при себе фактически одну Библию и находясь в столь тяжелом физическом состоянии, что ожидал смерти. Позднее материал был проповедан в Киддерминстере и в 1650 году опубликован. Это обстоятельство объясняет эмоциональную интенсивность книги. Смерть здесь не является абстрактным богословским предметом. Автор пишет о ней как человек, для которого граница вечности психологически приблизилась почти вплотную. Поэтому его рассуждение о небесах обладает необычным соединением догматической убежденности, пастырской тревоги и почти личного предвкушения.

Бакстер стоит в русле английского пуританского практического богословия, однако сводить его мысль к простой иллюстрации какой-либо одной конфессиональной схемы было бы неверно. Для него богословская истина должна быть не только установлена, но и усвоена всем человеком. Он постоянно переводит догмат из области утверждений в область духовного опыта. Если существует вечная жизнь, спрашивает он, почему христианин так мало думает о ней? Если Христос действительно приобрел для Своего народа бесконечное блаженство, почему земное имущество волнует нас больше небесного наследия? Если воскресение тела является предметом христианской веры, почему смерть вызывает такой абсолютный страх? Если Бог есть высшее благо, почему сердце удовлетворяется сотворенными благами? Метод Бакстера поэтому можно определить как библейско-пастырскую аргументацию, соединенную с духовной психологией. Он цитирует Писание, строит цепи умозаключений, обращается непосредственно к читателю, спорит с его предполагаемыми возражениями, задает риторические вопросы, заставляет человека вести диалог с собственной душой и активно использует воображение. Это не академическая экзегеза в современном смысле слова. Бакстер почти никогда не останавливается на филологических или историко-критических проблемах библейского текста. Его вопрос иной: что открытая Богом истина должна сделать с разумом, волей и чувствами человека?

Первая глава задает догматический фундамент всей книги. Отталкиваясь прежде всего от темы покоя в Послании к Евреям, Бакстер рассматривает ветхозаветный субботний и ханаанский покой как указание на окончательный покой Божьего народа во Христе. Уже здесь он формулирует определение, вокруг которого будет строиться весь труд: «Покой святых — самое счастливое состояние христианина, его также можно описать как совершенное бесконечное наслаждение святых Божьим присутствием согласно мере их разумения, к которому души их приходят после смерти и которым тело и душа их наслаждается после воскресения и последнего суда» (с. 11). В этой формуле содержится практически вся эсхатологическая архитектура Бакстера. Покой прежде всего теоцентричен: высшим благом является не место, не отсутствие боли, не встреча с умершими и даже не бессмертие как таковое, а Бог. Кроме того, этот покой одновременно духовен и телесен: душа входит в блаженство после смерти, однако полнота состояния предполагает воскресение и воссоединение человека. Наконец, покой у Бакстера не означает бездействия. Это «покой, как бы не знающий покоя»: прекращается борьба с грехом, нужда в средствах благодати и земной труд, но не прекращаются познание, любовь, радость, поклонение и хвала.

Далее первая глава раскрывает пять граней этого состояния. В вечности прекращается действие тех средств, посредством которых благодать сейчас ведет человека к цели: проповеди, таинства, посты, покаянные стенания и иные формы земного странствования принадлежат дороге, а не достигнутой цели. Затем наступает полная свобода от зла: не только от, а не достигнутой цели. Затем наступает полная свобода от зла: не только от смерти и физической боли, но и от страха, греховного желания, сомнения, духовной холодности и самого присутствия искушения. Третьей чертой становится совершенство человеческой природы, необходимое для восприятия Божьей славы. Четвертой и центральной является непосредственная близость Бога. Пятой — непрерывная активность прославленного человека в познании, памяти, любви и радости. Особенно сильны страницы, где Бакстер говорит о любви. Нынешняя любовь верующего к Христу остается слабой потому, что знание Божьей любви неполно; в славе же созерцание совершенной красоты будет постоянно воспламенять сердце. Вечность поэтому оказывается не статическим обладанием предметом, а бесконечно насыщенным отношением личности с Богом.

Вторая глава описывает великое приготовление к этому покою и организована вокруг четырех эсхатологических событий: возвращения Христа, всеобщего воскресения, последнего суда и увенчания святых. Второе пришествие Бакстер изображает через контраст с первым. Христос, пришедший прежде в уничижении, вернется в славе; Тот, Кто пришел искупить, придет вступить во владение приобретенным народом. Воскресение рассматривается как демонстрация одновременно всемогущества и верности Бога: Тот, Кто сотворил мир из ничего, способен восстановить тело из праха. Суд у Бакстера обладает двойным характером. Для человека, отвергшего Христа, он ужасен, но для верующего Судья одновременно является Искупителем. Отсюда одна из характерных пастырских инверсий книги: христианину не предлагается утешение вопреки Божьей справедливости; его утешением становится то, что окончательный Судья есть Тот же Христос, Который прежде умер за него. Завершается глава образом увенчания: «Придите, благословенные Тот же Христос, Который прежде умер за него. Завершается глава образом увенчания: «Придите, благословенные Отца Моего» истолковывается почти слово за словом как итог избрания, искупления, освящения и сохранения Божьего народа.

Третья глава — одна из богословски наиболее насыщенных — рассматривает превосходства вечного покоя. Бакстер подчеркивает, что небесное наследие одновременно приобретено бесценной кровью Христа и бесплатно дано верующему. Здесь проявляется фундаментальная для его сотериологии логика благодати: цена спасения бесконечна, однако оплачивает ее не грешник. Поэтому благодарность никогда не превращается в оплату долга. Покой принадлежит святым, но является общим покоем всего сообщества искупленных и ангелов. В нем преодолевается разорванность земной Церкви: те, кто здесь спорил, страдал, был разделен временем и пространством, образуют единое собрание перед Богом. Еще глубже мысль становится там, где Бакстер противопоставляет опосредованное нынешнее богопознание непосредственному будущему. Сейчас Божьи дары приходят через Писание, проповедь, таинства, творение, людей и другие средства. Вечный же покой означает достижение Самого Источника. Особенно выразительна его формула: «Иметь потребности без способа удовлетворить их — это настоящий ад. Иметь потребности и удовлетворять их через земные средства — наше текущее состояние. Иметь потребности и получать их удовлетворение напрямую от Господа — это состояние святых на небесах» (с. 39). К достоинствам покоя Бакстер далее относит его своевременность, соответствие обновленной природе человека, абсолютное совершенство и, наконец, вечность. Без последнего свойства все прочие радости были бы отравлены возможностью потери; слово «вечность» поэтому становится у него почти самостоятельным предметом созерцания.

Четвертая глава переносит внимание с характера наследия на характер наследников. Покой предназначен народу Божьему: избранным, данным Христу, рожденным свыше, осознавшим греховную опасность и достаточность Спасителя, людям с обновленной волей, вошедшим в завет со Христом и пребывающим в нем. Здесь обнаруживается важная черта всей книги: Бакстер категорически отказывается превращать эсхатологическое утешение в универсальную сентиментальность. Утешение принадлежит человеку во Христе; поэтому разговор о небе немедленно становится вопросом о возрождении и святости. Одновременно появляется напряжение, которое будет сопровождать весь трактат. С одной стороны, спасение укоренено в избрании, даровании Отцом людей Христу и бесплатной благодати. С другой — читатель постоянно призывается исследовать себя, бороться, трудиться, perseverировать и удостоверять свое призвание. Для Бакстера это не противоречие, поскольку благодать не отменяет человеческую деятельность, а рождает ее, однако систематически соотношение божественного действия и человеческой ответственности здесь не разрабатывается: автор мыслит как пастырь, которому важнее привести человека к святой серьезности, чем дать исчерпывающую модель причинности спасения.

Пятая и шестая главы образуют наиболее мрачный участок книги. Сначала Бакстер рассматривает несчастье лишения небес. Проклятие состоит не только в положительном страдании, но прежде всего в утрате Бога, совершенства, святой любви и общения с прославленными. Именно эта privatio, лишенность высшего блага, делает осуждение ужасным. Причем после суда ясность человеческого сознания, по мысли Бакстера, лишь усиливает мучение: память напоминает об отвергнутых возможностях, совесть подтверждает справедливость приговора, разум уже не способен поддерживать прежнее самообольщение. Шестая глава переходит от потери небес к положительным мукам ада. Здесь риторика автора достигает предельной жесткости. Он последовательно лишает невозрожденного человека ложной уверенности, временных надежд, покоя совести, земных развлечений и чувственных удовольствий, а затем говорит о вечном воздаянии. Для современного читателя эти страницы могут оказаться наиболее трудными. Но внутри композиции книги они выполняют ясную функцию: Бакстер хочет разрушить нравственную нейтральность. Если вечность реальна, решение относительно Бога невозможно бесконечно откладывать. Его проповедь ада — не автономная тема и не наслаждение устрашением, а темный фон, на котором он стремится показать несоизмеримую ценность Христа.

После этого седьмая глава разворачивает один из главных практических тезисов книги: вечный покой необходимо искать с усердием. Бакстер противопоставляет невероятную энергию, которую человек тратит на карьеру, имущество, удовольствие и репутацию, странной пассивности в вопросе вечности. Он не устает спрашивать, почему конечные блага вызывают больше труда, чем бесконечное. Его аргумент строится не на идее приобретения спасения заслугами, а на убеждении, что реальная вера неизбежно порождает направленное желание. Здесь особенно ясно раскрывается его антропология: проблема грешника не просто в неправильных убеждениях, а в неправильно организованной любви. Человек интенсивно желает не того. Поэтому христианская жизнь должна быть процессом переобучения желания, в котором вечная цель становится настолько весомой, что перераспределяет время, внимание и энергию.

Восьмая глава посвящена самоисследованию и уверенности. Бакстер резко выступает против неопределенного религиозного оптимизма: убеждение «Бог милостив, Христос умер за грешников» само по себе еще не отвечает на вопрос, принадлежит ли конкретный человек Христу. Необходимо исследовать, является ли Бог его высшим благом, принял ли он Христа как Господа и Спасителя, существует ли в нем обновленная направленность воли. Важно, что Бакстер не считает сомнение добродетелью. Цель самоисследования — не пожизненная религиозная тревожность, а обоснованная уверенность. Однако именно здесь некоторые читатели пуританской литературы могут ощутить известную опасность: чрезвычайно интенсивная рефлексия над признаками собственного обращения способна у склонного к тревоге человека перерасти в бесконечное самонаблюдение. Сам Бакстер пытается защититься от этого, возвращая читателя к Христу и Божьим обетованиям, но пастырское применение этой главы требует зрелости.

Девятая глава чрезвычайно важна, потому что разрушает представление о «небесной» духовности как о бегстве в частное благочестие. Человек, увидевший ценность вечного покоя, обязан заботиться о том, чтобы туда пришли другие. Бакстер говорит о сострадании к душам, личном наставлении, приглашении к богослужению, ответственности родителей, хозяев, состоятельных и влиятельных людей, врачей, находящихся рядом с умирающими, и особенно служителей. Таким образом, эсхатологическое созерцание становится источником миссии. Чем серьезнее человек воспринимает вечность, тем менее допустимым для него становится равнодушие к ближнему. Это одна из наиболее сильных сторон книги: мистическое стремление к Богу никогда не изолируется от пастырской обязанности. Небеса не освобождают от земного служения, а дают ему срочность.

В десятой главе Бакстер показывает обратную сторону небесного стремления: покоя нельзя ожидать здесь. Земные благословения хороши как средства, но становятся идолами, когда человек превращает их в конечную цель. Скорби приобретают в этой перспективе педагогический смысл: они разоблачают ложные места покоя, не дают человеку принять пустыню за Ханаан и усиливают желание окончательной родины. Разумеется, Бакстер не создает полноценной теодицеи и не объясняет происхождение каждого конкретного страдания. Его вопрос практический: каким образом верующий может пережить страдание так, чтобы оно не уничтожило веру, а освободило сердце от иллюзии самодостаточности мира? Отсюда же его резкие рассуждения о страхе смерти. Если смерть действительно является переходом к Христу, абсолютное нежелание умереть обнаруживает, насколько глубоко сердце привязано к нынешнему порядку вещей. При всей радикальности этого тезиса Бакстер не романтизирует сам процесс умирания: болезнь, слабость и разлука остаются злом, но они перестают быть последним словом.

С одиннадцатой главы начинается, пожалуй, наиболее оригинальная часть труда. Если первые десять глав объясняли, что такое покой, кому он принадлежит, почему его следует искать и почему земная жизнь не может его заменить, то последние главы обучают искусству «небесной жизни на земле». Бакстер утверждает, что христианин должен не просто верить в небеса как пункт символа веры, но систематически населять ими свое воображение и память. Он обличает людей, которые без труда часами размышляют об имуществе, отношениях, успехе и удовольствиях, но считают невозможным удерживать ум на Христе. При этом он отвергает оправдание: «только Бог может направить мое сердце». Да, Бог является источником духовной жизни, но Его действие не устраняет дисциплины разума. Это характерная для Бакстера практическая диалектика благодати и усилия: зависеть от Бога означает не бездействовать, а действовать в зависимости от Него.

Двенадцатая глава конкретизирует эту программу. Главными препятствиями небесной жизни становятся сознательный грех, мирская направленность ума, развращающее окружение, формальная религиозность, гордость, лень и удовлетворенность одним приготовлением к благочестию без самого благочестия. Напротив, небесной жизни содействуют убежденность, что Бог является главным сокровищем, регулярное размышление о будущем покое, память о близости вечности, разговор о ней, соединение ежедневного труда с небесной целью, хвала, созерцание Божьей любви, внимание к действиям Духа и даже разумная забота о телесном здоровье. Последний пункт показателен. Бакстер вовсе не является примитивным дуалистом, ненавидящим тело. Он понимает, что духовное внимание осуществляется воплощенным человеком, а истощение тела воздействует на способность молиться, мыслить и сохранять эмоциональную устойчивость.

Тринадцатая глава дает собственно определение небесного созерцания и рассматривает подходящее для него время, место и внутренний настрой. Это уже почти руководство по духовной практике. Бакстер рекомендует регулярность, уединение, освобождение сознания от текущей суеты, серьезность и благоговение. При этом созерцание не тождественно холодному интеллектуальному анализу. Одна из лучших его аналогий звучит так: «Как пищеварение превращает еду в питательные вещества, которые всасываются в кровь, так и размышления о небесах превращают истину в теплые чувства, святое общение и привязанности» (с. 194). В нескольких строках здесь выражена целая теория духовного чтения. Истина не закончила свою работу, когда была понята. Она должна быть «переварена» памятью, волей, воображением и любовью. Именно этим Бакстер отличается как от антиинтеллектуального эмоционализма, так и от рационализма: разум необходим, но он является дверью, через которую истина входит в сердце.

Четырнадцатая глава развивает эту духовную психологию. Размышление соединяет понимание и чувство; оно представляет сердцу основания любить, желать, надеяться, дерзать и радоваться. Бакстер предлагает вести внутренний диалог: убеждать собственную душу библейскими обетованиями, отвечать ее страхам, противопоставлять сомнениям характер Бога, сравнивать временное с вечным. Важнейшую роль играет молитва, поскольку созерцание не должно превращаться в автономную технику самовнушения. Христианин обращается не только к собственному сознанию, но к реальному Богу. Поэтому упражнение Бакстера имеет диалогический характер: Писание дает содержание, разум его рассматривает, память удерживает, воля соглашается, чувства откликаются, а молитва возвращает все Богу.

Пятнадцатая глава добавляет к этому воображение и чувственный мир. Бакстер признает трудность веры в невидимое: земные вещи близки, воздействуют на чувства и потому кажутся более реальными. Вместо попытки уничтожить чувственность он предлагает поставить ее на службу вере. Библейские образы Нового Иерусалима, света, драгоценных камней, воды, престола и брачного пира даны не для грубо материального понимания небес, а как аналогии, позволяющие воображению приблизиться к невидимой славе. Земная красота должна становиться указателем на большую красоту, земная радость — аналогией радости совершенной, человеческая любовь — поводом мыслить о любви Божьей. Одновременно Бакстер предупреждает о лукавстве сердца: оно поверхностно, быстро отвлекается, торопится закончить размышление и возвращается к привычным объектам. Поэтому небесная жизнь требует не единичного эмоционального переживания, а воспитанного внимания.

Шестнадцатая глава представляет пространные образцы такого созерцания. Здесь автор уже почти перестает объяснять метод и начинает демонстрировать его. Он последовательно размышляет о превосходстве покоя, его близости, ужасе неверующего перед судом, радости святых, цене искупления, различии земли и неба, любви, надежде и борьбе с неверием. «Покой! Как сладостно слово это!» — восклицает он, а затем сразу поясняет, что речь идет не о безжизненной неподвижности, но о прекращении греха и печали при непрекращающейся хвале. Финальные страницы постепенно переходят из богословского рассуждения в молитву. Именно здесь окончательно раскрывается жанр книги: Бакстер хочет не сообщить информацию о небе, а привести читателя к поклонению. Заключение повторяет центральный призыв: «Пусть мир увидит на примере вашей небесной жизни, что религия и вера есть нечто большее, чем мнения и споры или исполнение внешних обязанностей» (с. 253). Смысл небесного созерцания проверяется тем, каким человеком оно делает верующего на земле.

Главной сильной стороной «Вечного покоя святых» поэтому является удивительная интеграция догматики и духовности. В современной христианской культуре учение о последних временах нередко оказывается либо предметом спекулятивных схем, либо почти полностью вытесняется из практического благочестия. Бакстер предлагает третий путь. Эсхатология нужна для формирования характера. Воскресение должно сделать человека верным в труде; суд — серьезным в отношении греха; вечность — свободнее от диктатуры сиюминутного; небесное сообщество — миролюбивее в церковных отношениях; непосредственное Божье присутствие — менее зависимым от земных символов статуса; любовь Христа — способным терпеть; ожидание славы — способным служить другим. В этом отношении книга остается поразительно современной.

Не менее ценно тонкое понимание Бакстером человеческого желания. Он задолго до современной психологии внимания показывает, что человек формируется тем, на чем регулярно задерживается его мысль. Невозможно постоянно питать воображение богатством, признанием, страхом, обидами и удовольствием, а затем удивляться, почему Бог кажется далеким и малоинтересным. Духовная жизнь требует сознательного изменения предмета внимания. Поэтому созерцание у Бакстера не является эзотерикой; это аскеза внимания, укорененная в Писании. Весьма плодотворна и его мысль о необходимости вовлечения чувств. Он понимает опасность религии, в которой догматически правильные предложения не доходят до воли и любви. Христианская зрелость измеряется не количеством понятых истин как таковых, а тем, насколько истина получила власть над желаниями.

Особого уважения заслуживает пастырская направленность книги. Бакстер пишет не для виртуального «идеального читателя». Перед ним больные, сомневающиеся, умирающие, родители, служители, богатые, бедные, люди, преследуемые страхом смерти, люди, обманутые земным процветанием, и люди, уверенные в спасении без заметного духовного преобразования. Его вопросы иногда беспощадны, но почти всегда имеют лечебную цель. Отсюда огромная потенциальная польза труда для пастырей и проповедников. Он показывает, как эсхатологическое учение может утешать скорбящих, разрушать идолопоклонство, мотивировать миссию и воспитывать стойкость. Студенты богословия найдут здесь прекрасный пример того, как доктрина превращается в проповедь; исследователи истории Церкви — характерный памятник английского практического богословия XVII века; зрелые миряне — серьезное руководство по самоисследованию и молитвенному размышлению. Особенно ценна книга для тех, кто переживает болезнь, приближение старости или утрату привычной устойчивости: она систематически ставит вопрос, что останется у христианина, когда земные средства поддержки будут отняты.

Вместе с тем книга требует критического чтения. Наиболее очевидная трудность — чрезвычайная интенсивность глав об осуждении и аде. Бакстер настолько стремится пробудить беспечного человека, что временами страх получает почти подавляющее риторическое преимущество. В собственной богословской системе автора эти предупреждения окружены учением о бесплатности спасения, любви Христа и уверенности верующего; вырывать их из этого контекста было бы несправедливо. Но в современной пастырской ситуации механическое воспроизведение подобной риторики может быть разрушительным, особенно для людей с религиозной тревожностью. Там, где Бакстер хотел разбудить самодовольного, неосторожный проповедник способен окончательно сломить сокрушенного. Поэтому книгу следует читать с тем различением адресатов, которое сам автор не всегда проводит достаточно последовательно.

Вторая проблема связана с экзегетическим методом. Бакстер великолепно знает библейские тексты и буквально мыслит их языком, однако современный академический читатель не найдет здесь подробного анализа литературного контекста Послания к Евреям, жанра Апокалипсиса, различных новозаветных моделей воскресения или истории интерпретации. Множество текстов объединяются в единую картину на основании богословской согласованности, а не демонстрации каждого промежуточного экзегетического шага. Для духовного трактата XVII века это естественно, но использовать книгу как современное академическое пособие по эсхатологии без дополнительной литературы было бы неправильно.

Можно также отметить относительную недоразвитость темы обновленного творения. Бакстер безусловно исповедует воскресение тела, Новый Иерусалим и космический финал истории, поэтому обвинять его в простом платоническом презрении к материи нельзя. Тем не менее эмоциональный центр его эсхатологии почти всегда находится в «небесном покое», непосредственном созерцании Бога и освобождении от земного. Современная библейская теология, уделяющая больше внимания воскресению, новому небу и новой земле, восстановлению творения и телесно-общественному характеру окончательного Царства, могла бы существенно дополнить картину Бакстера. Его сильнейшая интуиция — Бог как конечное благо — от этого не отменяется, но получает более космическое измерение.

Наконец, существует текстологическая проблема именно данного издания. Читатель имеет дело с сокращением, выполненным значительно позднее Бакстера, причем редактор прямо признает объединение глав и изменение формы. Это означает, что для научной работы над самим Бакстером русского издания недостаточно: необходимо обращаться к полному английскому тексту и учитывать историю редакций. Кроме того, русский перевод местами сохраняет тяжеловесность английской религиозной прозы и содержит синтаксически шероховатые формулировки. Для духовного чтения это не уничтожает ценность книги, но для академического цитирования требуется осторожность.

И все же критические замечания не затрагивают центрального достижения труда. Бакстер написал одну из наиболее последовательных христианских книг о том, что вера в вечность должна означать для настоящего времени. Он не позволяет превратить небеса в декоративный эпилог христианства. Если покой святых реален, он должен уже сейчас изменить иерархию благ. Если Бог будет нашим окончательным наслаждением, необходимо учиться наслаждаться Им теперь. Если святые образуют единое общество в будущем, церковные раздоры настоящего должны восприниматься трагически. Если земные вещи исчезнут, пользоваться ими следует как дарами и средствами, но не как абсолютами. Если Христос придет, служение не может быть бесконечно отложено. Если смерть ведет верующего к Нему, страх смерти не должен обладать последним словом. И если все это истинно, христианство не может оставаться лишь системой взглядов.

В этом заключается непреходящая ценность «Вечного покоя святых». Это книга не столько о географии будущего мира, сколько о направлении сердца. Бакстер постоянно возвращает читателя к вопросу о его высшем благе: чего ты действительно хочешь, о чем думаешь, чему отдаешь лучшие силы, что способно разрушить твою радость, что определяет твою безопасность, где находится твое сокровище? Поэтому читать его полезнее медленно, чем быстро. Этот текст не рассчитан на получение информации за несколько вечеров; сам автор предполагает, что его аргументы станут материалом регулярного самоиспытания и молитвы. Для пастыря он может стать школой эсхатологической проповеди, для богослова — напоминанием, что истина должна формировать любовь, для мирянина — вызовом привычному разделению между верой и повседневными желаниями, для страдающего — свидетельством о том, что боль не является окончательным состоянием Божьего народа. И если сформулировать главный тезис Бакстера предельно кратко, то он будет звучать так: будущий покой святых должен стать настоящей силой их жизни. Именно поэтому книга, написанная человеком, ожидавшим смерти почти четыре столетия назад, остается необычайно живой: ее предметом является не смерть, а та полнота жизни в Боге, по отношению к которой смерть оказывается лишь последней границей странствия.