Бакулин - Наивное толкование пятидесятого псалма

Книга Мирослава Юрьевича Бакулина «Наивное толкование пятидесятого псалма» принадлежит к тому сравнительно редкому типу духовной литературы, в котором автор не пытается предложить ни научный комментарий в строгом смысле слова, ни традиционный сборник нравоучительных размышлений, ни очередное изложение общеизвестной истории грехопадения и покаяния царя Давида. Его задача одновременно скромнее и труднее: заставить читателя вновь услышать текст, который вследствие своего исключительного места в церковной жизни рискует оказаться слишком знакомым. Пятидесятый псалом по нумерации Септуагинты и церковнославянской Псалтири, соответствующий 51-му псалму масоретской традиции, принадлежит к тем библейским текстам, которые православный христианин может знать почти наизусть задолго до того, как научится внимательно размышлять об их содержании. Он сопровождает личную молитву, богослужение, приготовление к Таинствам, покаянные периоды церковного года; его словарь настолько глубоко вошел в язык христианского покаяния, что выражения «сердце чисто созижди во мне», «дух сокрушен», «сердце сокрушенно и смиренно» воспринимаются почти как естественный язык молитвы. Именно эта привычность оказывается герменевтической проблемой, на которую отвечает Бакулин. Представленное тюменское издание относится к 2013 году; современная ему рецензия указывает, что на титульном листе оно обозначено как третье, исправленное и дополненное, а также отмечает, что замысел книги возник у автора во время Великого поста и что историческую рамку к псалму он выстраивает с помощью толкования протоиерея Григория Разумовского. Уже этим определяется характер книги: Бакулин сознательно помещает себя не в академическую аудиторию, а внутрь церковного опыта чтения Псалтири, где толкование должно завершаться не приобретением информации о тексте, а изменением способа молитвы.

Само слово «наивное» в названии поэтому было бы ошибкой понимать как признание интеллектуальной поверхностности. В данном случае оно обозначает методическую установку: попробовать подойти к знакомому тексту так, словно его слова еще не успели превратиться в религиозные формулы. Бакулина интересует не столько вопрос о происхождении псалма, истории его редакции или особенностях древнееврейской поэзии, сколько то, что происходит с человеком, когда он всерьез произносит каждое его слово. Отсюда необычайно дробная композиция книги. Ее главы фактически следуют за псалмом словосочетание за словосочетанием: после предисловия идут «Помилуй мя», «Боже», «По велицей милости Твоей», затем отдельное размышление «Почему же мы обращаемся к Богу на Ты?», после чего автор последовательно доходит до последних слов о Сионе, стенах Иерусалима и жертвах, возлагаемых на алтарь. Такая композиция сама по себе является богословским тезисом. Она предполагает, что Писание нельзя читать только крупными смысловыми блоками: духовная реальность обнаруживается иногда в предлоге, обращении, глаголе, повторе. Бакулин практикует своеобразное lectio lenta — медленное чтение, сопротивляющееся привычке пробегать знакомую молитву глазами. В этом отношении книга гораздо ближе к пастырской и аскетической герменевтике, чем к современному историко-критическому комментарию. Автор обращается к святоотеческим мотивам, евангельским образам, произведениям литературы, повседневному опыту, языковым ассоциациям и собственной интуиции. Научная экзегеза спрашивает прежде всего, что означал текст в своем первоначальном историческом и литературном контексте; Бакулин чаще спрашивает, что происходит со мной, когда я сегодня позволяю этому тексту судить, утешать и преобразовывать меня.

Предисловие задает традиционную библейско-церковную рамку: псалом воспринимается как молитва Давида после обличения пророком Нафаном, то есть после греха, связанного с Вирсавией и гибелью Урии. Для Бакулина эта история важна не как объект реконструкции древнеизраильской истории, а как антропологическая ситуация. Давид здесь является не исключительным преступником, на безопасном расстоянии от которого читатель может упражняться в нравственном осуждении, а человеком, в котором обнаруживается универсальный механизм греха: желание затемняет совесть, один поступок требует другого, попытка скрыть виновность углубляет ее, а внешне благополучная жизнь может продолжаться до того момента, когда слово Божие разрушает тщательно построенное самооправдание. Пророческое обличение открывает человеку его собственную правду, и именно отсюда начинается псалом. Поэтому первая собственно авторская глава посвящена не Давиду и даже не греху, а словам «Помилуй мя». Этот выбор чрезвычайно существен. Покаяние начинается не с подробного психологического самоанализа и не с обещания исправиться, а с обращения к милости Другого. В одной из наиболее характерных формулировок книги Бакулин пишет, что «греческое помилуй связывает нас с маслом, елеем, которым умащали раны». Эта языковая связь, к филологической точности которой еще предстоит вернуться, показывает направление всего толкования: милость понимается автором не как формальное прекращение судебного преследования, а как врачевание раненого человека. Уже в первом слове псалма наказание уступает место исцелению, а Бог предстает не только Судьей виновного, но и Врачом поврежденной человеческой природы.

Следующая остановка — единственное слово «Боже». В медленном чтении Бакулина обращение перестает быть грамматической служебной единицей и оказывается центром происходящего: покаяние возможно потому, что грешник все еще может говорить с Богом. Грех не уничтожает возможность обращения, а значит, даже сознание собственной виновности не должно превращаться в метафизическое отчаяние. Затем автор переходит к словам «По велицей милости Твоей», и масштаб милости начинает определять масштаб надежды. Человек просит о прощении не потому, что его проступок мал, объясним или заслуживает снисхождения, а потому, что милость Божия велика. Здесь Бакулин удерживает одно из важнейших различий христианского учения о покаянии: признание тяжести греха и уверенность в милости не уничтожают друг друга. Напротив, только их совместное присутствие защищает человека одновременно от самооправдания и отчаяния. Характерно, что именно в этой части появляется отдельная глава «Почему же мы обращаемся к Богу на Ты?». Для строго экзегетического комментария подобный вопрос мог бы показаться периферийным, но для Бакулина он принципиален: грамматика молитвы свидетельствует о характере отношений. Бог бесконечно превосходит человека и одновременно допускает такую близость, при которой молитва не требует дистанцированного этикета. Автор тем самым постепенно переводит разговор о покаянии из категории нарушения безличного закона в категорию поврежденного личного отношения. Именно потому грех страшен и именно потому прощение может быть радостным: речь идет не только о восстановлении правового статуса, а о возвращении общения.

Слова «и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое» развивают образ милости в направлении очищения, а последующее «Наипаче омый мя от беззакония моего, и от греха моего очисти мя» заставляет Бакулина всматриваться в настойчивость повторения. Псалмопевец не удовлетворяется единичным жестом прощения: он просит о том, чтобы зло было устранено из него самого. В библейской молитве грех описывается не только как совершенный поступок, который можно юридически отменить, но и как нечистота, оставляющая след на самом субъекте действия. Отсюда важная для Бакулина тема духовной гигиены: человек может желать избавления от последствий проступка, не желая при этом измениться, тогда как псалом требует более радикальной просьбы — «омый мя». Это движение от милости к очищению подготовляет дальнейший переход к самопознанию: «Яко беззаконие мое аз знаю, и грех мой предо мною есть выну». Само слово «мое» приобретает здесь почти исповедальный вес. Подлинное покаяние начинается там, где прекращается грамматика переноса ответственности. Грех нельзя окончательно объяснить обстоятельствами, темпераментом, чужим влиянием или плохой эпохой. Можно учитывать все эти факторы, но пока человек говорит только о том, что сделали с ним, он еще не достиг того места, где Давид произносит «беззаконие мое». Не менее существенно «знаю»: знание греха у Бакулина оказывается не отвлеченной информацией, а болезненной внутренней очевидностью. А выражение «предо мною есть выну» показывает, что память о зле обладает собственным существованием. Совесть не позволяет прошлому стать окончательно прошедшим до тех пор, пока оно не внесено в пространство исповеди и милости.

Фраза «Тебе единому согреших и лукавое пред Тобою сотворих» ставит перед толкователем более сложную проблему. В повествовании о Давиде существуют очевидные человеческие жертвы его поступков: Вирсавия, Урия, семья царя, наконец, весь народ, судьба которого связана с нравственным состоянием правителя. Поэтому слова «Тебе единому» невозможно понимать так, словно межчеловеческого измерения греха не существует. Бакулин читает их прежде всего вертикально: любое зло, совершенное против человека, одновременно является восстанием против Бога как источника правды, жизни и достоинства человеческой личности. Такое толкование богословски плодотворно, если удержать обе стороны одновременно. Исповедь перед Богом не отменяет обязанности примирения с человеком, возмещения причиненного ущерба и принятия последствий собственных решений. Следующее «яко да оправдишися во словесех Твоих, и победиши внегда судити Ти» выводит автора к теме Божией правды. Кающийся перестает судить Бога с позиции собственных ожиданий и соглашается с Божиим судом над собой. В этом состоит важнейший переворот покаяния: грешник более не ведет процесс, на котором он является собственным адвокатом, а Бог должен объяснить, почему его жизнь сложилась именно так. Он признает, что Божие слово истинно, даже когда оно разоблачает его. При таком прочтении оправдание Бога и осуждение греха парадоксально становятся началом оправдания человека, потому что только в истине возможно исцеление. Терапевтический образ первой главы получает здесь необходимое дополнение: Бог лечит не путем отрицания диагноза, а путем его предельно честного раскрытия.

Далее Бакулин подходит к одному из наиболее богословски насыщенных стихов: «Се бо, в беззаконних зачат есмь, и во гресех роди мя мати моя». Для христианского читателя он неизбежно вызывает вопросы о первородном грехе, поврежденности человеческой природы, личной ответственности и отношении телесного рождения к греховности. Сила авторского подхода заключается в том, что он не превращает стих в отвлеченную догматическую схему, а сохраняет его функцию внутри молитвы: Давид видит, что проблема глубже отдельного преступления. Ему требуется не косметическое исправление одного поступка, потому что повреждение достигает самых оснований человеческого существования. Но именно здесь особенно заметна граница «наивного» метода: систематическое различение первородного повреждения, личной вины, библейской антропологии рождения и позднейших догматических формулировок осталось бы желательным дополнением к книге. Зато следующий стих — «Се бо, истину возлюбил еси; безвестная и тайная премудрости Твоея явил ми еси» — позволяет Бакулину вновь вернуться к своей главной теме: Богу нужна правда внутри человека. Покаяние — не производство правильных религиозных эмоций и не выполнение ритуального требования, а согласие жить в истине. Причем истина здесь не исчерпывается отрицательным знанием о собственной греховности. За разоблачением скрывается «премудрость» Божия: человек узнает себя именно потому, что Бог открывает ему более глубокий образ того, каким он должен быть. Покаянное самопознание поэтому не имеет ничего общего с бесконечным самоуничижением. Оно ориентировано на восстановление.

В главах «Окропиши мя иссопом, и очищуся» и «Омыеши мя, и паче снега убелюся» особенно ясно выступает сакраментально-образный характер авторского мышления. Иссоп вводит в молитву память о ветхозаветных обрядах очищения, о крови, воде и переходе от нечистоты к возвращению в общину. Для христианского читателя этот образ неизбежно получает также христологические и церковные резонансы. Бакулин не строит здесь детального исследования истории культа, но ловит основное движение метафоры: очищение совершается над человеком, оно является даром. Проситель не говорит: я очищу себя, а говорит: «окропиши», «омыеши». Это принципиально для всей антропологии книги. Человек ответствен за покаяние, но не является собственным спасителем. Еще сильнее эта мысль выражена в образе снега. Грешник просит не о том, чтобы Бог объявил черное белым, оставив внутреннюю реальность без изменения, а о том, чтобы он действительно стал чист. Таким образом, Бакулин постоянно выводит читателя за пределы упрощенного противопоставления юридического и нравственного понимания спасения: Божие прощение именно потому является милостью, что оно не оставляет человека пленником прежнего состояния. После очищения возникает возможность услышать то, чего виновный ранее не мог слышать: «Слуху моему даси радость и веселие; возрадуются кости смиренныя». В книге появляется тема возвращенной радости. Это чрезвычайно важный момент, поскольку покаянная духовность иногда ошибочно отождествляется с культивированием постоянной мрачности. У псалмопевца же сокрушение не является конечным состоянием. Смиренные, буквально или метафорически сокрушенные кости должны вновь возрадоваться.

Просьба «Отврати лице Твое от грех моих и вся беззакония моя очисти» позволяет Бакулину провести тонкое различие между человеком и его грехом. Молящийся не просит Бога отвернуть лицо от него самого; напротив, чуть далее страх быть отвергнутым Богом станет одной из кульминаций псалма. Он просит, чтобы Бог не вменял и уничтожил то, что разрушает общение. Именно вслед за этим появляется, вероятно, богословский центр всей книги: «Сердце чисто созижди во мне, Боже, и дух прав обнови во утробе моей». Сам выбор глагола «созижди» выводит покаяние за пределы нравственного ремонта. Речь идет не просто о том, чтобы подправить поведение, укрепить силу воли или выработать набор полезных привычек. Человек просит о творческом действии Бога. В библейской перспективе это язык нового творения: там, где грех разрушил внутреннюю способность к правильной жизни, требуется созидающее действие Творца. Именно здесь пастырский метод Бакулина обнаруживает свою богословскую глубину. Псалом перестает быть молитвой человека, который обещает Богу с завтрашнего дня вести себя лучше; он становится молитвой человека, понявшего пределы самоспасения. «Дух прав обнови» продолжает ту же мысль: недостаточно единичного эмоционального подъема. Необходим внутренний принцип устойчивости, такая направленность личности, при которой правда перестает быть редким исключением. Поэтому книга может быть прочитана как последовательное разрушение иллюзии автономного нравственного совершенствования. Чем дальше продвигается псалом, тем меньше кающийся говорит о собственных возможностях и тем настойчивее просит Бога действовать внутри него.

Следующие слова — «Не отвержи мене от лица Твоего и Духа Твоего Святаго не отыми от мене» — раскрывают, что именно псалмопевец считает самым страшным последствием греха. Это не потеря общественного уважения, не политическая катастрофа, не земное наказание и даже не внутреннее чувство вины как таковое, а утрата присутствия Божия. У Бакулина покаяние окончательно приобретает личностный характер. Если грех есть повреждение отношения, то спасение должно означать восстановление присутствия. При этом упоминание Святого Духа естественно приобретает для христианского читателя полноту новозаветного смысла, хотя историко-экзегетически следовало бы аккуратно различать значение выражения в древнеизраильской молитве и его прочтение после Пятидесятницы. Бакулин, верный церковной герменевтике, прежде всего слышит этот стих в пространстве христианской молитвы. За страхом отвержения немедленно следует просьба «Воздаждь ми радость спасения Твоего и Духом Владычним утверди мя». Очень важно, что спасение здесь имеет эмоционально-экзистенциальное измерение: оно должно стать радостью. Покаяние, которое навсегда оставляет человека у разбитого корыта собственной виновности, еще не прошло весь путь псалма. Бог не просто уничтожает запись о преступлении; Он возвращает способность радоваться спасению и утверждает человека для новой жизни. В последовательности «созижди — обнови — не отыми — воздаждь — утверди» можно увидеть краткую богословскую антропологию Бакулина: инициатива принадлежит благодати, но ее целью является восстановленный человек, способный стоять, действовать и свидетельствовать.

Именно поэтому следующая глава неожиданно выводит молитву наружу: «Научу беззаконныя путем Твоим, и нечестивии к Тебе обратятся». Прощенный человек становится свидетелем. Это важная коррекция всякого индивидуалистического понимания покаяния. Давид не хочет оставаться бесконечно занятым собственным внутренним состоянием. Полученная милость создает ответственность перед другими. Причем авторитет для наставления возникает здесь не из безгрешности наставника, а из опыта собственного падения и восстановления. Для пастырского богословия эта мысль особенно значима. Христианин может учить других не потому, что находится на безопасной высоте, с которой наблюдает за их ошибками, а потому, что знает дорогу возвращения. Следующее «Избави мя от кровей, Боже, Боже спасения моего» снова возвращает молитву к конкретности вины. По замечанию рецензента книги, именно здесь Бакулин привлекает материал классической литературы и «Лествицы», что хорошо характеризует его свободный ассоциативный способ толкования. «Крови» не позволяют растворить покаяние в универсальных рассуждениях о человеческой несовершенности: за ними стоит реальное разрушение чужой жизни. Это делает надежду на милость дороже, но одновременно не дает ей превратиться в дешевое утешение. Чем серьезнее автор воспринимает прощение, тем менее он должен минимизировать преступление. На этом напряжении держится вся книга: Бог способен очистить даже то, что человек уже не способен исправить, но именно поэтому исповедь не нуждается в смягчающих формулировках.

После просьбы об избавлении от крови возникает речь: «Возрадуется язык мой правде Твоей, Господи, устне мои отверзеши, и уста моя возвестят хвалу Твою». Логика псалма замечательна тем, что даже способность хвалить Бога представлена как дар. Человек не просто решает после прощения стать религиозно активнее; Бог должен открыть его уста. Бакулин хорошо чувствует эту динамику. Грех делает речь ложной: сначала человек скрывается, оправдывается, объясняет, обвиняет других. Покаяние возвращает языку правду, а спасение превращает исповедь в хвалу. Поэтому «возрадуется язык мой правде Твоей» можно считать завершением линии, начавшейся словами «беззаконие мое аз знаю». Вначале язык учится называть собственное зло; в конце он способен говорить о Божией правде. За этим следует кажущееся отрицание культовой религии: «Яко аще бы восхотел еси жертвы, дал бых убо: всесожжения не благоволити». Бакулин читает этот стих в традиционной пророческой перспективе: внешний религиозный поступок не может заменить обращенного сердца. Нельзя рассчитаться с Богом жертвой, пожертвованием, формально исполненным правилом или даже количеством молитв. Но автор не склоняется к противопоставлению внутренней веры и церковного богослужения как таковых, потому что заключительные стихи псалма вновь заговорят о жертве. Отвергается не культ, а культ, используемый вместо покаяния. В этом пункте книга особенно актуальна для любой конфессиональной культуры, где многократное повторение священных действий способно незаметно стать психологической заменой внутреннего обращения.

Кульминация этой линии заключена в словах «Жертва Богу дух сокрушен; сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит». Здесь сходятся почти все мотивы книги. Бог ищет не уничтоженного человека, а сердце, переставшее защищаться от правды. Сокрушение поэтому нельзя отождествлять с ненавистью к себе, психологическим саморазрушением или культивированием комплекса виновности. Библейское сокрушение плодотворно именно потому, что происходит перед Богом, Который «не уничижит» сокрушенного сердца. Человек отказывается от гордой самодостаточности, но не от достоинства Божьего творения. Более того, весь предыдущий ход псалма показывает, что результатом сокрушения должны стать чистота, обновление, присутствие Духа, радость спасения, способность учить других и хвалить Бога. Если эти последствия отсутствуют, а остается лишь хроническое самоунижение, то покаянный путь был остановлен посередине. Это одна из областей, в которых книгу Бакулина особенно полезно читать пастырски: она дает возможность отличить покаяние от религиозно оформленного отчаяния. Формула «сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит» оказывается не только требованием к грешнику, но и обетованием о характере Бога. Бог не добивает человека, который перестал защищать собственную ложь. Именно поэтому тот может позволить себе полную честность. В таком контексте становится понятной и первоначальная просьба «Помилуй мя»: милость не является наградой за достаточную меру самоуничижения, а создает пространство, в котором человек впервые получает смелость признать истину о себе.

Последние две главы существенно расширяют горизонт книги. После исключительно личного «мя», «мое», «во мне» внезапно возникают Сион и Иерусалим: «Ублажи, Господи, благоволением Твоим Сиона, и да созиждутся стены Иерусалимския». Частная исповедь становится молитвой о народе Божием. Для современной библеистики эти стихи представляют отдельную текстуально-историческую проблему и нередко рассматриваются в связи с более поздним богослужебным переосмыслением псалма, однако Бакулин следует канонической форме текста и читает переход прежде всего духовно. Такая стратегия имеет внутреннюю логику: грех никогда не бывает исключительно частным, как и восстановление человека не остается его частным приобретением. Разрушенный человек участвует в разрушении общины; восстановленный человек способен участвовать в созидании ее стен. Образ «созиждутся» отзывается прежним «сердце чисто созижди во мне»: Бог созидает сердце и Бог же созидает Иерусалим. Внутренняя и общинная реальность оказываются связаны. Наконец, слова «Тогда благоволити жертву правды, возношение и всесожегаемая; тогда возложат на олтарь Твой тельцы» возвращают тему жертвы, которая несколькими строками ранее казалась отвергнутой. Тем самым псалом сам предотвращает слишком простое антиобрядовое прочтение. Внешняя жертва не упразднена; она поставлена на свое место. Сначала милость, истина, очищение, новое сердце и сокрушенный дух — «тогда» жертва становится жертвой правды. Для церковного читателя это чрезвычайно важная последовательность: богослужение не конкурирует с внутренней духовностью, но становится подлинным тогда, когда выражает уже начавшееся обращение человека к Богу.

Такое последовательное движение позволяет увидеть, что книга Бакулина обладает гораздо более цельной богословской логикой, чем может показаться по ее свободному, разговорному и временами почти эссеистическому стилю. Псалом в его прочтении описывает путь от крика о милости к новому творению. Сначала человек обнаруживает себя виновным и просит о помиловании; затем принимает правду о своем беззаконии; после этого просит не только простить совершенное, но и очистить самого совершающего; далее понимает невозможность самовосстановления и просит Бога создать чистое сердце; восстановленное сердце ищет присутствия Духа и возвращенной радости; пережитая милость превращается в свидетельство другим; хвала заменяет ложную защитную речь; внутренняя жертва сокрушенного сердца делает возможной истинную внешнюю жертву; наконец, личное спасение раскрывается в заботе о Сионе. В такой последовательности грех не является последней темой книги. Последняя тема — восстановленное богопочитание. Это делает «Наивное толкование» принципиально христианским произведением не только по используемой терминологии, но и по внутреннему вектору: внимание постоянно направлено от падения к благодати и от саморазоблачения к обновлению. Автор не романтизирует грех, но и не позволяет ему получить последнее слово.

Сильнейшей стороной книги следует признать именно ее педагогическую медлительность. В эпоху, когда читатель привыкает извлекать «главную мысль» из нескольких абзацев и двигаться дальше, Бакулин заставляет задерживаться на словах, которые кажутся понятными до очевидности. При таком чтении оказывается, что даже местоимение «мое» имеет духовный смысл, повторение просьбы об очищении раскрывает настойчивость покаяния, последовательность глаголов описывает действие благодати, а переход от первого лица к Сиону обнаруживает общинное измерение спасения. Особенно полезна книга там, где Пятидесятый псалом произносится регулярно. Человек, привыкший читать его утром или слышать на богослужении, легко начинает воспринимать церковнославянский текст как единый звуковой поток; Бакулин возвращает отдельным словам сопротивление и вес. Его бытовые ассоциации, обращения к художественной литературе, патристические параллели и пастырские наблюдения делают древний текст эмоционально близким. Это не всегда дает наиболее точную реконструкцию первоначального значения стиха, зато часто выполняет другую необходимую работу: превращает понимание из словарного в экзистенциальное. Читатель начинает спрашивать не только, что означает «очисти», но чего именно он просит, произнося это слово о себе. Такой переход от семантики к молитве составляет, вероятно, главное достижение Бакулина.

Именно поэтому наиболее естественной аудиторией книги являются не специалисты по древнееврейской поэзии, а христиане, для которых Псалтирь является частью духовной практики. Особенно много она может дать мирянину, привыкшему к церковнославянскому тексту, но не всегда различающему внутреннюю логику знакомых формул; человеку, готовящемуся к исповеди; участникам приходской группы; катехизаторам и проповедникам, ищущим язык, на котором можно говорить о покаянии без отвлеченной морализации. Пастырь также найдет здесь немало удачных интуиций, поскольку Бакулин умеет переводить догматически значимые темы — милость, очищение, грех, новое сердце, действие Духа, сокрушение — в язык переживаемого опыта. Студенту богословия книгу полезно читать с несколько иной целью: не как замену академическому комментарию, а как пример того, каким образом экзегетическое содержание может быть возвращено проповеди и духовному наставлению. Даже специалисту она интересна как образец современной русской православной рецепции Псалтири, свидетельствующий о живучести древней практики чтения, при которой библейский текст рассматривается одновременно как Писание Церкви и зеркало конкретной человеческой души. Но требовать от книги того, чем она программно не желает быть, было бы несправедливо: она не предоставляет систематического анализа древнееврейского оригинала, истории текста, поэтики, редакционных слоев или сложной истории интерпретации псалма.

И все же именно здесь начинаются необходимые критические оговорки. Наиболее очевидная проблема связана с тем, что свободная языковая ассоциация временами приобретает у Бакулина вид этимологического аргумента. Примером является уже приведенная формула о связи греческого «помилуй» с елеем, которым умащали раны. Как духовный образ это выразительно и имеет давнюю гомилетическую привлекательность: милость действительно может мыслиться как врачующий елей. Но в строгом филологическом отношении греческие ἔλεος, «милость», и ἔλαιον, «оливковое масло», являются различными словами, а их звуковая близость сама по себе не доказывает этимологического родства. Следовательно, богословский образ здесь убедительнее филологии. Подобные места следовало бы яснее маркировать именно как духовную ассоциацию, а не как происхождение значения. Более общая методологическая трудность состоит в том, что церковнославянская формулировка временами рассматривается словно прозрачное окно непосредственно в первоначальный текст, хотя между современным читателем и древнееврейским псалмом стоят как минимум еврейская текстовая традиция, греческая Септуагинта, славянский перевод и многовековая литургическая рецепция. Каждая из этих стадий способна добавлять оттенки, и профессиональная экзегеза должна их различать. «Наивное толкование» почти сознательно отказывается от такого разведения уровней, благодаря чему выигрывает в непосредственности, но неизбежно теряет в филологической строгости.

Подобным образом традиционная связь псалма с Давидом, Вирсавией, Урией и обличением Нафана обладает огромной духовной и канонической силой, однако академический комментарий обязан был бы отдельно рассмотреть статус надписания псалма, проблему авторства и историю формирования его заключительных стихов о восстановлении Иерусалима. Бакулин этого почти не делает, поскольку его интересует полученный Церковью окончательный текст и традиционный образ кающегося Давида. Такое решение вполне законно в рамках духовного комментария, но читателю важно понимать его границы. Сходным образом авторская склонность к современным аналогиям и литературным параллелям делает изложение ярким, но иногда существует риск, что ассоциация толкователя начнет заслонять семантическую сопротивляемость самого псалма. Хорошая духовная экзегеза должна позволять древнему тексту оставаться странным там, где он действительно странен, а не всегда немедленно переводить его в знакомый психологический опыт. Наконец, некоторые антропологические формулировки, особенно связанные с рождением «в беззакониях» и действием Святого Духа, выиграли бы от более четкого догматического различения: между наследуемой поврежденностью и личной виной, между ветхозаветным употреблением языка Духа и его тринитарным прочтением в христианской традиции. Эти замечания не отменяют достоинств книги, но определяют правильный режим ее использования: рядом с ней должен находиться добротный историко-филологический комментарий, а не вместо нее.

В конечном счете название «Наивное толкование» оказывается удивительно точным, если вернуть слову «наивность» его лучший смысл — способность увидеть знакомое прежде, чем привычка объявит его уже понятым. Бакулин не открывает неизвестного псалма; он возвращает неизвестность псалму, который читатель слишком хорошо знает. Его книга напоминает, что между умением воспроизвести молитвенный текст и умением молиться им существует огромное расстояние. Пройти это расстояние можно только медленно: заметить, что первая просьба обращена к милости; признать собственное «мое»; позволить Божией истине разрушить самооправдание; захотеть не только отмены наказания, но очищения; признать необходимость нового творения сердца; поставить присутствие Духа выше внешнего благополучия; принять радость спасения; превратить пережитую милость в способность вести к Богу других; научиться приносить вместо религиозной самоуверенности «дух сокрушен»; наконец, увидеть, что восстановление отдельного человека должно перейти в созидание Иерусалима и истинное богопочитание. Именно благодаря этой внутренней траектории книга оказывается значительно серьезнее своей подчеркнуто непретенциозной формы. Ее ограничения становятся очевидны при попытке использовать ее как академический комментарий, но ее подлинная ценность лежит в другой области. Это книга о том, как снова услышать собственную молитву. И если после ее чтения привычное «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей» перестает произноситься автоматически, если между словами возникает пространство для памяти, страха, надежды и радости, то главная задача, которую поставил перед собой Бакулин, оказывается выполненной. «Наивное толкование пятидесятого псалма» стоит читать не вместо серьезной библеистики, а рядом с ней — как напоминание о том, что конечная цель церковного толкования Писания состоит не только в том, чтобы правильно объяснить текст, но и в том, чтобы позволить тексту объяснить человека самому себе перед лицом Бога.