Балавариани – Мудрость Балавара

«Балавариани», или «Мудрость Балавара», принадлежит к тем редким памятникам мировой религиозной литературы, история которых оказывается не менее значительной, чем их непосредственное содержание. Перед читателем не просто средневековое житие индийского царевича Иодасафа, обращенного в христианство мудрым подвижником Балаваром, но текст, вобравший в себя многовековое движение сюжетов, образов и религиозных идей между Индией, иранским и арабским миром, Кавказом и христианским Средиземноморьем. Издание 2008 года, выпущенное издательством «Руфь» в Auburn, Washington, воспроизводит русский перевод древнегрузинского памятника, подготовленный Бидзиной Абуладзе; предисловие и редакция принадлежат выдающемуся грузинскому филологу Илье Абуладзе. Перевод впервые был опубликован в Тбилиси в 1962 году как памятник древнегрузинской литературы. В издании 2008 года текст формально разделен на две крупные части: первая рассказывает о жизни Иодасафа и его обращении Балаваром, вторая — о его дальнейшем подвиге, обращении отца, царя Абенеса, и христианизации его народа. Однако внутренняя композиция повествования еще сложнее: в пространной грузинской редакции отчетливо различаются три последовательных движения — духовное пробуждение Иодасафа, его ученичество у Балавара и, наконец, превращение ученика в учителя, проповедника и аскета. Именно эта трехчастная духовная драматургия позволяет увидеть в книге не просто занимательное житие, а тщательно построенный рассказ о формировании христианской личности.

Историко-литературный контекст «Балавариани» чрезвычайно необычен. Основной сюжет книги восходит к преданиям о жизни Будды: царевич, изолированный от страдания и смерти, впервые сталкивается с болезнью, старостью и смертностью человека, переживает мировоззренческий кризис и отказывается считать дворцовую жизнь окончательной реальностью. В процессе длительной миграции этого сюжета на запад он прошел через иранскую и арабскую литературные среды и был радикально переосмыслен христианским редактором. Пространная грузинская редакция, дошедшая в знаменитой иерусалимской рукописи, представляет собой уже полноценное христианское произведение. Исследователи связывают ее с арабской версией повествования о Билаухаре и Будасафе, а дальнейшее движение текста — с греческим «Житием Варлаама и Иоасафа». Вопрос о точных отношениях грузинской и греческой редакций долго дискутировался, хотя влиятельная научная реконструкция связывает перевод на греческий язык с Евфимием Святогорцем. Именно через греческую и затем латинскую традицию сюжет распространился почти по всему средневековому христианскому миру. Таким образом, перед нами один из самых ярких примеров религиозной трансформации литературного материала: история, некогда повествовавшая о духовном пробуждении Будды, превратилась в христианское житие, где выход из иллюзии понимается уже как обращение от идолопоклонства ко Христу, а освобождение от привязанности к преходящему — как приготовление к Царству Божию.

Однако было бы ошибкой воспринимать эту генеалогию как доказательство скрытого «буддизма» «Балавариани». Средневековый грузинский редактор не пытается примирить две религиозные системы. Он делает нечто иное: принимает сильную антропологическую интуицию исходного сюжета — человек живет так, словно не знает о собственной смертности, — и помещает ее внутрь совершенно иной богословской картины мира. Главный вопрос книги поэтому формулируется предельно христиански: что происходит с человеком, когда видимый, привычный и социально одобряемый мир перестает казаться ему самодостаточным и он начинает искать абсолютную истину? Метод автора не является систематическим богословским трактатом. Он строит аргументацию через повествование, диалог, притчу, парадокс, аскетический пример и постепенное изменение самого героя. Балавар не просто сообщает Иодасафу набор догматов; он переучивает его видеть. И потому одна из первых формул произведения выражает его основную герменевтику существования: «сущее сие есть другой, грядущий мир». Видимость и реальность, внешнее и внутреннее, настоящее и вечное, богатство и нищета, царство земное и Царство Божие постоянно меняются местами. Человеческая трагедия для автора начинается с того, что человек принимает временное за окончательное, средство за цель и собственные желания за критерий истины.

Повествование открывается образом могущественного индийского царя Абенеса. Его власть велика, двор великолепен, религиозная система государства поддерживает традиционный культ, но духовно царь находится в рабстве у собственных желаний. Христиане и подвижники особенно раздражают его потому, что самой своей жизнью оспаривают абсолютность его мира. Если существуют люди, способные добровольно отказаться от богатства, почестей и даже безопасности ради невидимого Бога, то царская система ценностей перестает быть универсальной. Текст замечательно улавливает политическое измерение религиозного конфликта: Абенес видит в аскетах не только богословских диссидентов, но потенциальную угрозу общественному порядку. Он преследует христиан, покровительствует идолопоклонникам и постепенно становится, по выразительной характеристике повествователя, «рабом славословия». Уже здесь автор вводит важный парадокс всей книги: тот, кто считается абсолютным властителем, сам оказывается порабощенным страстью, тогда как изгнанный монах, лишенный собственности и положения, обнаруживает подлинную внутреннюю свободу. Особенно показателен разговор Абенеса с бывшим придворным, избравшим монашескую жизнь. Царь пытается судить его, но подвижник требует, чтобы между ними судьей был не гнев, а разум. Этот эпизод задает способ дальнейшей апологетики «Балавариани»: христианство должно не подавить разум, а освободить его от страстей, мешающих человеку правильно оценивать действительность.

После долгого бездетства у Абенеса рождается сын Иодасаф. Предсказание мудрецов о будущем мальчика вызывает у царя тревогу: величие сына окажется не тем величием, которое он хотел бы ему передать, ибо царевич склонится к иной вере. Ответ Абенеса напоминает классический мотив попытки победить пророчество посредством контроля над обстоятельствами. Для сына создается искусственный мир. Его окружают молодость, красота и удовольствие; болезнь, уродство, старость, смерть и религиозное инакомыслие должны остаться за стенами дворца. Это одна из наиболее психологически глубоких идей древнего повествования. Отец не просто обманывает сына в отдельных фактах — он конструирует для него целую альтернативную реальность, в которой конечность человеческой жизни тщательно вытеснена. Но именно невозможность навсегда защитить человека от истины становится причиной крушения проекта Абенеса. Возмужавший Иодасаф начинает задавать вопросы и получает разрешение выезжать за пределы дворцового пространства. Он видит людей, пораженных недугами, встречает слепого, а затем дряхлого старика. Наконец он узнает, что старость завершается смертью и что подобная судьба ожидает не какого-то особого несчастного, а каждого человека. Его реакция становится поворотной точкой произведения: «Не сладка больше жизнь в этом мире». Здесь духовное пробуждение начинается не с абстрактного доказательства существования Бога, а со встречи со смертностью. Вопрос о смерти разрушает иллюзию самодостаточности мира и превращает царевича из потребителя удовольствий в искателя истины.

Важно, однако, что Иодасаф не приходит автоматически к христианству только потому, что осознал бренность. Сначала появляется экзистенциальный вопрос, затем возникает потребность в учителе. Узнав от воспитателя, что некогда в стране жили христиане, которые презирали преходящие удовольствия и искали вечного Царства, но были изгнаны его отцом, Иодасаф начинает жаждать встречи с человеком, способным объяснить смысл увиденного. Молва об этом достигает Балавара, подвижника из Сарнадиба. Он появляется при дворце в облике купца и сообщает, что обладает драгоценным камнем необычайной силы. Этот литературный прием сразу определяет характер их будущих отношений: Иодасаф вырос среди материальных сокровищ, поэтому учитель входит в его мир через понятие сокровища, но постепенно меняет содержание самого слова. Царевич ищет драгоценность, а получает истину; ожидает предмет, а встречает слово; привык приобретать вещи, но ему предстоит научиться терять ради приобретения того, что невозможно купить. Балавар с первых бесед понимает, что духовное наставление должно соответствовать состоянию слушателя, поэтому не вываливает на него сразу всю богословскую систему, а ведет его от образа к образу, от нравственной интуиции к исповеданию веры.

Именно здесь начинается знаменитый цикл притч, образующий литературное и педагогическое сердце «Балавариани». Рассказ о трубе смерти и четырех ларцах направлен против поверхностного зрения. Внешне роскошные ларцы наполнены нечистотой, тогда как непривлекательные скрывают драгоценности и благоухание. Мораль сформулирована почти афористически: «вы судите по внешности». Смысл притчи гораздо шире простой критики роскоши. Она предлагает Иодасафу новую эпистемологию: истинная ценность человека не совпадает с социальным впечатлением от него. Поэтому бедный монах может быть духовно богаче царедворца, а блеск дворца способен скрывать нравственное разложение. Следующая притча — о сеятеле — уже непосредственно связывает обучение Иодасафа с Евангелием. Балавар поясняет: «сеятель тот — источник мудрости, Христос наш». Разные почвы становятся образами разных способов слушания. Истина должна пройти путь от слуха к сердцу, от сердца к разуму и от разума к преобразованию желания. Иодасаф, следовательно, не просто должен согласиться с христианскими тезисами; ему необходимо стать «доброй землей». Такое соединение знания и аскезы проходит через весь текст: человек знает истину лишь тогда, когда она изменила направление его жизни.

Притча о человеке, преследуемом слоном, является, вероятно, самым сильным образом всей книги. Человек висит над пропастью, ухватившись за ветви; белая и черная мыши непрерывно подтачивают их, внизу ожидает дракон, но рядом обнаруживается немного меда, вкус которого заставляет несчастного забыть обо всей опасности. Толкование прозрачно: слон воплощает неотвратимость смерти, белая и черная мыши — сменяющие друг друга день и ночь, дракон — погибель, мед — чувственное удовольствие, настолько поглощающее внимание человека, что он забывает о сокращающемся времени собственной жизни. Это суровая антропология, но ее трудно назвать психологически наивной. «Балавариани» утверждает, что проблема человека заключается не столько в незнании смерти, сколько в удивительной способности знать о ней и одновременно жить так, будто она не имеет к нему отношения. Притча о трех друзьях продолжает ту же мысль: богатство покидает человека раньше всего, родственники и близкие сопровождают его только до могилы, а добрые дела, которые при жизни нередко казались наименее важным «третьим другом», одни идут вместе с ним к суду Божию. В притче о царе на один год жители города ежегодно избирают правителя, а затем изгоняют его на необитаемый остров; только мудрый царь заранее отправляет туда богатства. Земная жизнь таким образом превращается в краткое царствование, имеющее смысл лишь как время приготовления к будущему.

Следующие наставления Балавара развивают эту педагогику. В рассказе о собаках и падали подвижник показывает абсурдность мирской зависти: люди готовы ожесточенно бороться за то, что мудрецу представляется духовно мертвым. Рассказ о враче и больном подчеркивает постепенность духовного лечения: тяжелобольному невозможно немедленно предложить пищу здорового человека; сначала организм должен очиститься. Точно так же и духовный наставник обязан учитывать состояние ученика. Образ солнца мудрости объясняет, что недостаток света часто находится не в источнике света, а в воспринимающем его человеке. Притча о царе, увидевшем счастливую бедную супружескую пару, заставляет сравнить внешнее величие и внутреннюю радость. История богатого юноши, избравшего бедную, но мудрую девушку и неожиданно обретшего вместе с нею скрытое сокровище, переворачивает систему брачного и социального расчета: добровольное принятие того, что миру кажется унижением, может открыть богатство другого порядка. Рассказ о ловце и соловье вновь учит отличать истинное от невозможного и не терять имеющегося ради пустой фантазии. Все эти повествования не существуют отдельно друг от друга. Их последовательность формирует у Иодасафа способность распознавать обманчивость непосредственного впечатления, сопротивляться страсти, учитывать смерть и измерять настоящее вечностью.

Постепенно нравственная катехизация переходит в собственно богословскую. Балавар говорит о Творце, промысле, воскресении, суде, свидетельстве пророков и апостолов, о Христе и достоверности христианского откровения. Особенно значимо, что догматика не отделена здесь от аскетики. Вера в воскресение должна изменить отношение к смерти; вера в Божий суд — отношение к поступкам; вера в творение — понимание вещей как даров, а не абсолютных благ; христология — саму структуру ученичества. Иодасаф принимает крещение и начинает сознательно строить жизнь согласно полученному учению. Но текст не позволяет ему немедленно последовать за Балаваром в пустыню. Притча о прирученной газели объясняет, почему молодой христианин должен пока остаться при дворе: преждевременный уход царевича вызовет преследование тех монахов, с которыми его свяжут. Таким образом, аскетическое желание ограничивается ответственностью за других. Даже столь радикально монашеский текст признает, что личное стремление к совершенству не дает права безразлично увеличивать страдания ближних. Перед расставанием Балавар отказывается от богатых даров Иодасафа, ибо принятие земных сокровищ разрушило бы саму убедительность проповеданной им свободы. Он оставляет ученику не имущество, а духовное правило: внимательность к себе, молитву, трезвение, смирение, память о смерти и недоверие к самодовольству.

После ухода Балавара начинается принципиально новый этап. До сих пор Иодасаф был учеником, теперь истинность усвоенного должна быть испытана отсутствием учителя. Он соблюдает пост, совершает продолжительные молитвенные бдения и живет внутренне уже вне логики дворца. Через встревоженного воспитателя Задана Абенес наконец узнает о случившемся. Царь не отказывается от сына, но вновь пытается управлять его сознанием политическими средствами. Советник Рахис предлагает особенно хитрый план: найти Нахора, человека, внешне похожего на Балавара, представить его настоящим учителем царевича и устроить публичный диспут, в котором ложный Балавар намеренно проиграет языческим мудрецам. Задуманная сцена представляет собой почти лабораторный эксперимент по производству религиозного авторитета. Если юноша поверил Балавару как учителю, значит, считает царь, достаточно уничтожить авторитет образа учителя — и вера рухнет. Но этот замысел демонстрирует непонимание природы произошедшего с Иодасафом: его вера уже перестала быть простым доверием чужому голосу.

Интрига с Нахором становится одним из наиболее литературно эффектных эпизодов книги. Тайный христианин Барахия предупреждает Иодасафа о подмене. Царевич, однако, не разоблачает замысел немедленно. Он ставит самого Нахора в положение, при котором тот вынужден всерьез защищать ту веру, которую должен был предать. Публичный диспут, придуманный для дискредитации христианства, превращается в его апологию. В дальнейшем и сам Нахор оказывается вовлеченным в силу тех аргументов, которые первоначально произносил по расчету. Здесь «Балавариани» обыгрывает важную тему отношения слова и говорящего: человек может начать произносить истину как роль, но истина способна предъявить требования и к самому актеру. Одновременно происходит взросление Иодасафа. Он уже не просто повторяет сказанное Балаваром, а способен самостоятельно вести интеллектуальную борьбу, распознавать манипуляцию и стратегически действовать внутри враждебной среды. В пространной редакции эта часть особенно важна потому, что именно здесь христианство предстает не одним лишь отречением от мира, но публично защищаемой истиной.

Последняя попытка Абенеса связана с отшельником и магом Федмой. После неудачи интеллектуального давления он предлагает использовать чувственное. Во дворце Иодасафа появляются женщины, а центральную роль получает прекрасная царевна. Здесь находится еще один след первоначальной истории царевича, которого стараются удержать в мире удовольствия. Включенная рядом притча о юноше, никогда прежде не видевшем женщины, подчеркивает силу эротического влечения. Иодасаф на мгновение оказывается действительно уязвим. Особенно ценно, что житие не превращает святого в бесчувственную фигуру: испытание работает именно потому, что привлекательность женщины для него реальна. Он почти готов связать возможность брака с ее обращением, и граница между миссионерским намерением и самообманом становится опасно тонкой. Развязку приносит молитва и видение, в котором царевич созерцает красоту будущего блаженства и ужас погибели. После этого земное очарование теряет абсолютную власть. С точки зрения средневековой аскетики эпизод утверждает превосходство небесного эроса над телесным: низшее желание не столько уничтожается, сколько оказывается побежденным более сильным желанием Бога. Для современного читателя подобная трактовка женщины как преимущественно средства искушения, разумеется, потребует критической дистанции, но внутри композиции книги речь идет прежде всего о последнем бастионе привязанности Иодасафа к тому миру, который отец построил вокруг него.

Потерпев поражение, Абенес наконец решает разделить царство и передать сыну его часть. Начинается следующий парадокс: человек, мечтавший избавиться от царской жизни, становится правителем именно для того, чтобы показать иной образ правления. Иодасаф восстанавливает церкви, поддерживает христиан и приобретает такую любовь народа, что его владения процветают, тогда как влияние Абенеса уменьшается. Важна сама логика повествования: царевич не обращает отца прямым насилием, но создает рядом с ним альтернативное общество, жизнеспособность которого становится аргументом. Политическое управление Иодасафа интерпретируется как продолжение его духовного ученичества. Он должен доказать, что Балавар научил его не только уходить от мира, но и правильно действовать внутри него. В конце концов Абенес отказывается от сопротивления, отвергает идолов и передает сыну все царство. Текст доводит переворот первой части до завершения: тот отец, который пытался полностью контролировать религиозное сознание сына, сам становится обращенным через сына; изгнавший христиан приходит к вере христиан; считавший аскетов разрушителями государства обнаруживает, что нравственная власть Иодасафа укрепляет народ сильнее прежнего принуждения.

Здесь, однако, обнаруживается одна из внутренних напряженностей произведения. Обращение Абенеса сопровождается уничтожением языческих храмов и изображений, а христианизация государства описывается как всеобщая победа истины. Для средневекового агиографа это естественная кульминация победы Бога над идолами; современный читатель неизбежно заметит, что религиозная свобода, необходимая Иодасафу в начале книги для собственного обращения, в новой политической ситуации уже не артикулируется столь же последовательно. Текст способен тонко обличать преследования христиан языческой властью, но гораздо меньше беспокоится о судьбе языческого меньшинства после смены религии царя. Это не отменяет духовной силы повествования, но напоминает о необходимости читать средневековое житие исторически, а не механически переносить его модель союза религии и власти в современную церковную практику. Тем интереснее, что заключительное наставление Иодасафа будущему правителю Барахии содержит немало ограничителей власти: суд должен быть справедливым, гнев — обузданным, бедные — защищенными, корысть — отвергнутой, советники — проверенными, а сам государь не должен смешивать величие должности с собственным величием. Полученная от Балавара аскеза здесь преобразуется в политическую этику самоконтроля.

Еще одним крупным завершением сюжетной линии становится обращение Федмы. После уничтожения идолов он вступает в спор с Иодасафом уже не как организатор соблазна, а как защитник старой религии. И здесь бывший ученик окончательно занимает место своего учителя. Иодасаф рассуждает о Творце, сотворенности мира, достоверности пророческого и апостольского свидетельства, единстве Отца, Сына и Святого Духа. Его аргументация принадлежит, конечно, интеллектуальному миру раннесредневековой апологетики: порядок и изменчивость мира указывают на его несамобытность, всеобщее распространение апостольского свидетельства подтверждает его достоверность, чудеса удостоверяют пророческую миссию. Но литературная значимость сцены заключается в другом. В начале произведения Иодасаф нуждался в человеке, который объяснил бы ему значение смерти; теперь он сам способен привести другого от идолов к исповеданию Троицы. Федма принимает крещение. Таким образом, образование ученика завершено тогда, когда полученная истина становится через него источником жизни для другого.

Весьма важен и финал жизни Абенеса. Старый царь, некогда всеми силами вытеснявший мысль о смерти из мира своего сына, теперь сам оказывается перед смертью и испытывает ужас суда. Этот композиционный возврат выполнен с большой точностью. В начале книги отец не позволял сыну знать, что человек стареет; теперь сын должен научить отца правильно умереть. Абенес вспоминает преследования, совершенные им против христиан, и боится, что покаяние пришло слишком поздно. Ответ Иодасафа вносит в суровый аскетический мир произведения важнейшую ноту благодати. Божье милосердие, объясняет он, не измеряется человеческой арифметикой заслуг; Господь способен принять и пришедшего в одиннадцатый час, а малое, но истинное покаяние не ничтожно перед множеством прежних грехов. Именно этот эпизод не позволяет свести богословие книги к простой религии аскетического достижения. Человек действительно должен подвизаться, но спасение в конечном счете превосходит размер человеческого подвига. После слов сына Абенес умирает примиренным с Богом, а Иодасаф погребает его без прежней царской пышности, словно окончательно освобождая от того культа величия, которому отец посвятил большую часть жизни.

После смерти отца Иодасаф считает земное служение исполненным и объявляет о желании оставить престол. Народ сопротивляется, и здесь повествование создает любопытную нравственную проблему. Царевич хочет выбрать лучшее для себя — монашеское уединение, — но Барахия справедливо спрашивает, почему это «лучшее» должно быть достигнуто ценой возложения худшего бремени на другого. Иодасаф даже пытается тайно уйти, но его возвращают. В конце концов, однако, народ принимает его решение, Барахия становится царем, а Иодасаф произносит пространное наставление о справедливом правлении. Только после передачи ответственности он облачается в старую одежду, оставленную Балаваром, и отправляется искать учителя. Поиск длится два года. В горах Сарнадиба ученик и наставник наконец встречаются, и круг повествования замыкается. Теперь это уже не встреча неопытного царевича и духовного старца: Иодасаф возвращается человеком, прошедшим испытания веры, власти, желания, миссии, обращения отца и ответственности за целый народ. Через несколько дней Балавар умирает. Вскоре умирает и Иодасаф; их тела погребаются вместе, а затем Барахия переносит их останки в церковь Святой Троицы. Пространная редакция заканчивается типичным житийным мотивом почитания мощей и чудес, окончательно превращая некогда индийский сюжет о пробужденном царевиче в рассказ о христианских святых.

К числу самых сильных сторон «Балавариани» прежде всего следует отнести ее удивительную педагогическую архитектуру. Книга понимает духовное образование как процесс, а не как передачу информации. Иодасаф сначала должен испытать неудовлетворенность, затем научиться задавать вопросы, встретить заслуживающего доверия наставника, получить язык для осмысления собственного опыта, увидеть связь между верой и жизнью, пройти испытание без непосредственного присутствия учителя и только после этого начать учить других. Для пастора, преподавателя или наставника эта логика едва ли устарела. Балавар редко начинает с отвлеченной формулы. Он слушает вопрос, дает образ, позволяет ученику самому увидеть внутреннюю противоречивость прежней системы ценностей, затем предлагает богословское объяснение. Перед нами своеобразная ранняя модель духовной педагогики, где притча не украшает тезис, а совершает работу внутри воображения слушателя. Особенно ценно, что образы книги чрезвычайно долговечны: мыши, грызущие ветви над пастью дракона, четыре ларца, три друга, царь на один год, лекарь и больной — это не только памятники средневековой литературы, но почти готовые модели для разговора о смертности, зависимости, ценностях и духовной слепоте.

Вторая сила произведения заключается в его серьезной антропологии. «Балавариани» не разделяет современного оптимистического предположения, будто человеку достаточно получить правильную информацию, чтобы начать правильно жить. Иодасафу сообщают факты, но изменение совершается лишь тогда, когда знание касается желания. Абенес знает о существовании христиан, но страсть к власти превращает знание в повод для гонения. Придворные видят монахов, но внешность мешает им распознать ценность. Человек над пропастью видит опасность, но мед заставляет его забыть о ней. Нахор произносит истину прежде, чем принимает ее. Федма подвергает других искушению, сам считая собственную аскезу мудростью. Почти каждый персонаж показывает, что человеческий разум функционирует не в вакууме: на него воздействуют страх, привычка, желание, престиж, гнев, социальная роль. Поэтому духовная жизнь требует не только интеллектуального убеждения, но очищения восприятия. В этом отношении древний текст оказывается неожиданно близок современному пониманию мотивированного мышления: мы склонны принимать за истинное то, что позволяет сохранить уже избранный образ жизни.

Не менее примечательна способность произведения осуществить глубокую культурную трансформацию чужого материала. Христианский редактор не уничтожил все следы первоначального сюжета о Будде, а использовал его экзистенциальную драму как средство христианской катехизации. Именно поэтому «Балавариани» представляет особый интерес для студентов богословия, миссиологов и историков христианской культуры. Она показывает инкультурацию в предельно наглядной форме: религиозная традиция может принять образ, мотив или сюжет, возникший далеко за ее пределами, но включить его в новую систему смыслов. При этом необходимо соблюдать осторожность. Родство повествовательных мотивов не означает тождества доктрин. Буддийское освобождение от страдания и христианское спасение во Христе остаются различными религиозными ответами; пересечение происходит прежде всего на уровне диагностики привязанности к преходящему. История движения «Балавариани» поэтому ценна не как аргумент в пользу того, будто «все религии говорят одно и то же», а как свидетельство того, насколько сложными путями идеи и литературные формы способны переходить границы культур.

Вместе с тем богословие книги нуждается в критическом чтении. Наиболее очевидная трудность связана с его чрезвычайно сильным аскетическим противопоставлением «мира» и будущего века. В лучших местах произведения «мир» означает систему страстей, обмана и ложной самодостаточности, что вполне соответствует новозаветному употреблению этого понятия. Но временами риторика настолько радикальна, что преходящесть сотворенного почти начинает выглядеть доказательством его низкой ценности как такового. Здесь возникает опасность приблизиться к дуализму, чуждому библейскому учению о благости творения. Христианская надежда состоит не в окончательном отбрасывании материи, тела и истории, а в воскресении мертвых и обновлении творения. Примечательно, что сам текст иногда корректирует собственный радикализм: в споре Иодасафа с Федмой земные блага называются дарами Бога, которыми следует пользоваться умеренно и которые способны возбуждать стремление к высшей красоте. Но эта положительная теология творения звучит тише, чем постоянно повторяемая риторика бегства от мира.

С этим связана и вторая проблема: монашеская форма жизни фактически становится в произведении нормой максимально серьезного христианства. Семья, труд, общественное призвание и обычная жизнь мирянина редко получают самостоятельное положительное богословское осмысление. Даже добрый царь Иодасаф в конечном счете должен оставить престол, чтобы завершить путь в пустыне. Для монашеской литературы это естественно, однако современный евангельский читатель вправе спросить, не слишком ли быстро здесь отождествляется радикальное ученичество со сменой социального состояния. Новый Завет знает призыв оставить все ради Христа, но знает также святость брака, труда, родительства, гостеприимства и верности Богу внутри обычного призвания. Более того, сама история Иодасафа невольно демонстрирует плодотворность того, что ее аскетическая идеология склонна считать лишь временной уступкой: именно оставаясь правителем, Иодасаф обращает отца, защищает верующих, создает более справедливый порядок и передает Барахии богатую этику государственного служения. Получается, что сюжет иногда богословски богаче собственной риторики.

Третья область для критики — соотношение страха и благодати. Многие притчи построены на предельной серьезности смерти, суда, ада и краткости времени. Это придает книге нравственную силу и спасает ее от сентиментальности, но при чтении больших фрагментов подряд создается впечатление, что главным двигателем обращения почти становится правильно осознанная опасность. Христос как распятый и воскресший Господь, Божья любовь, усыновление, жизнь в Духе и радость церковного общения получают сравнительно меньшее развитие, чем мотивы смерти, воздаяния и отказа от наслаждения. И все же здесь тоже нельзя упрощать. Сцена смерти Абенеса оказывается фактически богословской коррекцией аскетического максимализма всего произведения: человек, не успевший десятилетиями совершать подвиги, принимается Богом в искреннем позднем покаянии. А финальное видение Иодасафа, где его отец получает венец именно за обращение и покаяние, настолько смущает подвижника, что Балавар должен еще раз научить его не завидовать Божьей щедрости. Таким образом, книга сама содержит противоядие против прочтения спасения как простого накопления духовных заслуг.

Особая осторожность требуется и в отношении историчности повествования. «Балавариани» нельзя читать как источник о христианизации древней Индии царевичем Иодасафом. Ни Абенес, ни обращение всей Индии, ни изображенные религиозные события не принадлежат к установленной истории индийского христианства. Это житийный роман, возникший путем христианской переработки гораздо более древнего повествовательного материала. Для специалиста именно эта неисторичность сюжета не уменьшает, а увеличивает культурное значение памятника: мы имеем возможность наблюдать, как средневековое христианское сознание осваивает чужую историю настолько полно, что первоначальный индийский царевич со временем начинает почитаться в христианской традиции как святой Иоасаф. История текста становится здесь почти притчей о самой литературе: повествование пересекает языки и религии, меняет имена, богословие и географию, но сохраняет узнаваемое ядро вопроса о том, что происходит с человеком, впервые осознавшим неизбежность старости и смерти.

Поэтому аудитория «Мудрости Балавара» значительно шире круга специалистов по древнегрузинской литературе. Историк церкви найдет в ней выдающийся документ движения христианских сюжетов между Востоком и Западом и важный материал для изучения грузинского христианства. Медиевист увидит сложную конструкцию из жития, романа, апологии и сборника притч. Студент богословия получит редкую возможность наблюдать, как догматические положения переводятся в язык духовной педагогики. Пастор и проповедник обнаружит множество образов, способных сделать разговор о смертности, богатстве, страсти и духовной слепоте конкретным, хотя использование этих притч потребует честного объяснения их литературного происхождения. Душепопечитель может обратить внимание на метод Балавара, который не подавляет вопрос ученика готовым ответом, а помогает ему самому увидеть ложность исходных предпосылок. Наконец, серьезный мирянин найдет в книге чрезвычайно неудобный и потому полезный вопрос: какие вещи в моей жизни имеют ценность только потому, что я никогда не рассматривал их в перспективе собственной смерти?

Именно эта способность нарушать духовное самоуспокоение делает «Балавариани» достойной возвращения к современному читателю. Ее средневековая аскетическая риторика временами требует богословской коррекции; политическая модель обращения народа через обращение монарха не может быть непосредственно нормой для сегодняшней церкви; отношение к телесности, женщине и монашескому состоянию отражает собственную эпоху и не должно приниматься без обсуждения. Но после всех необходимых оговорок остается удивительно цельное произведение о пробуждении человека от иллюзии. Иодасаф проходит путь от дворца, построенного так, чтобы скрыть смерть, до добровольной смерти для славы и власти; от человека, которому запрещали видеть страдание, до человека, способного утешить умирающего отца; от ученика, тайно ожидающего Балавара, до учителя, обращающего спорщиков; от наследника царства до того, кто свободно передает царство другому. Внешне сюжет постоянно движется к утрате: исчезает юность, рушится искусственный мир дворца, оставляется богатство, умирает отец, отдается престол, умирает Балавар, наконец умирает сам Иодасаф. Но внутренняя логика текста называет каждую такую утрату приобретением. Это и есть главный парадокс «Мудрости Балавара»: человеку предлагается научиться различать то, что можно удержать лишь на время, и то, что невозможно потерять даже в смерти.

В конечном счете ценность книги определяется не экзотической историей о том, как биографические мотивы Будды оказались внутри христианского жития, хотя уже одного этого было бы достаточно для исключительного места «Балавариани» в истории мировой литературы. Гораздо существеннее то, что древний автор превратил странствующий сюжет в размышление о христианском ученичестве. Человек становится учеником тогда, когда перестает принимать устройство окружающей жизни за самоочевидную истину; когда позволяет смерти поставить вопрос его удовольствиям, вечности — его амбициям, внутреннему — внешнему, а Богу — всей системе ценностей. Затем ученичество должно стать свидетельством: услышанное слово приносит плод только тогда, когда бывший ученик способен передать его другому. И наконец, даже плодотворное служение не должно стать новой формой обладания: Иодасафу приходится оставить и собственный успех, чтобы не превратить обращенный народ и благочестивое царство в последний, религиозно освященный вариант того самого дворца, из которого начался его путь. Именно поэтому «Балавариани» остается не просто любопытным памятником христианского Средневековья, но произведением, способным вступить в серьезный разговор с современным христианином. Его исторические формы принадлежат далекой эпохе, его отдельные богословские акценты требуют критической проверки Писанием, однако центральный вопрос почти не состарился: что в нашей жизни оказалось бы действительно ценным, если бы мы наконец перестали жить так, словно старость, смерть, суд Божий и вечность относятся только к кому-то другому?