Балова - Секреты енохианского языка

Книга Елены Баловой «Секреты енохианского языка» представляет собой весьма необычный для русскоязычного пространства труд, находящийся одновременно на пересечении исторической лингвистики, истории западного эзотеризма, текстологии, изучения библейских псевдоэпиграфов и, в значительно более проблематичном смысле, богословской ангелологии. Уже это жанровое своеобразие необходимо учитывать при оценке книги: перед нами не руководство по «енохианской магии» в обычном оккультном смысле и не академическая монография по истории религий в строгом университетском формате, но попытка филолога подвергнуть максимально последовательному анализу корпус текстов, который традиционно воспринимается либо некритически — как откровение ангелов Джону Ди и Эдварду Келли, — либо столь же некритически отвергается как мистификация. Балова стремится найти третий путь: она тщательно разбирает рукописный материал, сопоставляет различные публикации и словари, отмечает ошибки переписчиков и издателей, анализирует фонетику, морфологические варианты и переводческие разночтения и вместе с тем остается явно расположенной к гипотезе, согласно которой происхождение языка нельзя без остатка объяснить сознательным конструированием Ди или Келли. Издательская аннотация формулирует эту позицию еще определеннее, сообщая, что автор «придерживается версии об ангельском происхождении», хотя сама Балова в основном тексте обычно осторожнее и гораздо чаще говорит языком предположений. В результате книга интересна прежде всего именно напряжением между филологической скрупулезностью и метафизической гипотезой, которую эта скрупулезность должна, по замыслу автора, сделать хотя бы интеллектуально допустимой.

Исторический импульс к написанию книги Балова объясняет достаточно убедительно. Исследования енохианского корпуса на русском языке долгое время оставались зависимыми от оккультной традиции Золотой Зари и в особенности от изложений Израэля Регарди, тогда как англоязычная литература уже располагала исследованиями Дональда Лэйкока, Аарона Лейтча, Стивена Скиннера, Джеффри Джеймса и других авторов. Русский читатель, таким образом, зачастую знакомился не с дневниками Ди как историческим источником, а с позднейшими ритуальными реконструкциями. Балова сознательно пытается вернуть обсуждение к первичным документам: Mysteriorum Libri Quinque, A True & Faithful Relation, Liber Loagaeth, корпусу Воззваний и связанным с ними рукописям. Она вводит четкую систему сокращений, объясняет разницу между MLQ, TFR, LL, Воззваниями и 48 Claves Angelicae и подчеркивает, что собственные переводы стремится делать непосредственно с текстов, а не из позднейшей оккультной переработки. Тем самым уже в первых страницах формулируется важная методологическая задача книги: отделить то, что действительно находится у Ди и Келли, от того, что было приписано их системе позднейшими школами. Одновременно Балова ставит и гораздо более спорную проблему — возможность соотнести «Книгу Еноха» Ди, Liber Enoch или Liber Loagaeth, с древней Эфиопской Книгой Еноха и тем самым рассмотреть две традиции как различные отражения единого мифологического комплекса. Именно эта вторая линия постепенно превращает филологическое исследование в своеобразную реконструкцию «истории ангельского языка».

Предисловие показывает как сильные, так и слабые стороны авторской манеры. Балова справедливо предостерегает против смешения совершенно разных текстов, которые в популярной литературе объединяются одним словом «енохианский». Древняя Книга Еноха и рукописи английского ученого XVI века принадлежат различным эпохам, жанрам и историческим контекстам. Однако автор почти сразу вводит провокационное определение древнего псевдоэпиграфа как «классического околобиблейского фанфика». Риторически это запоминается и позволяет современному читателю интуитивно понять принцип литературного расширения нескольких кратких библейских мотивов, прежде всего Быт. 6:1–4, однако академически термин слишком редукционистский. Книга Еноха — не просто вторичная история о персонажах Библии; она является важнейшим памятником апокалиптической иудейской мысли эпохи Второго храма, оказывает влияние на раннехристианскую эсхатологическую лексику и прямо резонирует с Посланием Иуды. Более того, ее канонический статус исторически неодинаков в разных христианских традициях. Поэтому определение «фанфик» эффектно как литературная аналогия, но недостаточно как религиоведческая категория. Характерно, что сама Балова гораздо точнее, когда обсуждает интертекстуальность, псевдоэпиграфию и развитие краткого библейского мотива в самостоятельное повествование. Здесь автор действительно схватывает важную проблему: позднейшая традиция может не просто повторять канонический текст, а создавать развернутую символическую вселенную вокруг его лакун.

Первый большой раздел, посвященный «енохианским ангелам», фактически является ключом ко всей книге, хотя заглавие обещает прежде всего исследование языка. Балова начинает с вопроса, кем Ди и Келли считали своих собеседников и кем их считали последующие исследователи. Для самого Ди проблема почти не существовала: он воспринимал происходящее в пророческой парадигме и был убежден, что получает небесное наставление. В дневниках существа сами называют себя ангелами; Ath, например, заявляет: «Мы, благие ангелы, храним тайны тайн Господа». Но уже издатель дневников Мерик Касаубон относился к этому критически, а дальнейшая история интерпретаций распадается на несколько направлений. Кроули психологизирует ангелов и понимает их как проявления человеческого сознания; ЛаВей интерпретирует их в собственной сатанинской системе; Лэйкок допускает комбинацию трансовых состояний, сознательной или бессознательной фантазии Келли и, с большой осторожностью, возможности некоего подлинного откровения; Томас Хэд и Джеффри Джеймс гораздо серьезнее относятся к гипотезе внешнего источника. Особенно интересен приводимый Баловой аргумент против примитивной теории сознательной мистификации: если Келли просто обманывал Ди, трудно объяснить, почему он неоднократно пытался убедить своего покровителя прекратить контакты, высказывал страх перед духами и подозревал их в демоническом происхождении. Этот аргумент действительно ослабляет упрощенную модель «Келли все придумал ради выгоды», хотя, разумеется, не доказывает ангельского происхождения сообщений.

Далее автор обращается к различию между «благими» и «нечестивыми» ангелами внутри самих дневников. Здесь книга приобретает особенно интересный для богослова характер. В сообщениях присутствуют духи-самозванцы, существа, выдающие себя за известных ангелов, конфликты между небесными персонажами и сцены суда над мятежными духами. Балова обращает внимание на внутреннюю нестабильность этой системы: даже имя Uriel не гарантирует достоверности явления, поскольку один «Уриил» позднее объявляется самозванцем. Это наблюдение чрезвычайно важно, хотя автор не доводит его богословские последствия до конца. В пределах самой енохианской традиции оказывается невозможным вывести истинность сообщения из того, что явившееся существо называет себя ангелом, исповедует Бога или употребляет христианскую лексику. Ди должен каждый раз заново различать духов, причем критерии такого различения часто оказываются круговыми: один ангел удостоверяет другого, а истинность его собственного свидетельства опять предполагается. Уже здесь книга невольно предоставляет материал для гораздо более строгой христианской критики енохианского опыта, чем та, которую предлагает сама Балова.

Особенно обстоятельно разработана попытка сопоставить ангельский мир дневников Ди с падшими Стражами Книги Еноха. Автор разбирает списки имен, показывает различия между несколькими разделами псевдоэпиграфа, анализирует возможные фонетические варианты и сопротивляется стремлению эзотерических авторов сводить разных ангелов к одному персонажу. Для нее Семияза, Азазель, Гадреэль и другие должны рассматриваться прежде всего как самостоятельные фигуры, пока текст не дает достаточных оснований для их отождествления. Это хороший пример филологической осторожности. Особенно полезен анализ «специализаций» Стражей: астрономия и астрология, военное дело, обработка металлов, украшения, магия, врачевание, письмо. Балова видит здесь возможную параллель с областями знания, которыми управляют ангелы системы Ди. Но от сравнительной типологии она постепенно переходит к более смелой гипотезе о единой «ангельской ноосфере», в которую входят и благие, и падшие сущности. Именно на этом переходе историческое исследование начинает превращаться в метафизическую модель: литературное сходство двух корпусов становится аргументом в пользу описания некоторой объективно существующей духовной реальности. Для богословской оценки это принципиальное методологическое различие.

Заключительный фрагмент первой крупной части посвящен передаче Воззваний и смыслу «ключей». Балова тщательно показывает внутреннее противоречие: с одной стороны, ангел Ave говорит Ди, что обращение к ангелам должно быть свободной молитвой, рождающейся из внутреннего расположения молящегося: «Призвание исходит из доброй воли человека, из его рвения и горения духа»; с другой стороны, сами Воззвания существуют как фиксированные словесные формулы. Более поздняя церемониальная традиция стала использовать именно их как технические средства призывания, хотя прямого предписания такого рода в дневниках найти трудно. В этом отношении авторская критика Золотой Зари и позднейшей оккультной рецепции весьма убедительна. Особенно важно наблюдение, что Ди и Келли сами так и не осуществили в полной мере того ритуального применения, которое позднее стало почти само собой разумеющимся для практиков енохианской магии. Балова тем самым постоянно возвращает читателя от «традиции о Ди» к тому, что действительно записано у Ди.

Вторая крупная часть, «Язык и речь ангелов», является наиболее оригинальной именно как попытка создать целостную лингвистическую модель. Балова начинает с различия между Liber Loagaeth, записанной в 1583 году, и Воззваниями 1584 года. В исследованиях их нередко называют соответственно «ранним» и «поздним» енохианским или «протоенохианским» и собственно енохианским, но автор справедливо замечает, что такая терминология фиксирует только очередность получения текстов Ди и Келли, а не действительную историческую эволюцию языка. Затем она делает гораздо более смелый шаг и предлагает гипотетическую периодизацию, исходя из предположения, что ангельский язык действительно существовал. Первая стадия связывается с Эдемом и языком Адама, вторая — с человечеством между грехопадением и Потопом, дальнейшее изменение связывается с Вавилоном и утратой праязыка. Центральным становится различение вербального и «телепатического» компонентов речи. В дневнике Uriel говорит: «У нас нет голосов, но [наш] звук заполняет любое место», а на вопрос Ди о языке ангел отвечает: «Язык, которому учили в Эдеме». Балова интерпретирует подобные реплики как свидетельство того, что первоначальное общение человека с ангелами включало непосредственную передачу мыслеобразов, благодаря чему многозначность слов не порождала недоразумений. После грехопадения этот компонент ослабевает, человеческая речь становится зависимой от физиологического звука, а позднее возникает письменность.

Эта реконструкция чрезвычайно интересна как внутреннее описание енохианской мифологии, но именно здесь наиболее отчетливо проявляется проблема статуса аргумента. Балова соединяет Бытие, Книгу Еноха и слова духов из дневников Ди в единый нарратив истории языка. Если читать этот раздел как реконструкцию того, как могла бы выглядеть история енохианского языка при принятии предпосылок самих источников, он блестяще организован. Если же принимать его как историко-лингвистическую гипотезу, доказательная база оказывается недостаточной. Библейское повествование о наречении животных Адамом не сообщает о фонетическом составе праязыка; рассказ о Вавилонской башне не дает возможности реконструировать его грамматику; Книга Еноха не является независимым свидетельством существования языка Ди; сообщения медиумических сеансов не могут использоваться как обычные исторические документы без предварительного решения вопроса об их происхождении. Автор сама нередко признает гипотетический характер построения, но язык изложения временами создает впечатление, что от возможности она переходит к вероятности значительно быстрее, чем позволяет материал.

Гораздо надежнее и ценнее следующие страницы, где речь идет уже о формальных свойствах языка. Балова не скрывает бедности корпуса и прямо говорит, что данных недостаточно для полноценного описания парадигматики и синтагматики. Показателен пример слова caosg, «земля», существующего в нескольких вариантах — caosg, caosga, gaosga, caosgi, caosgin, caosgo, caosgon. Внешне это напоминает падежное или иное морфологическое словоизменение, однако автор совершенно справедливо сопротивляется желанию немедленно построить таблицу падежей: английские переводы Ди слишком свободны, чтобы однозначно определить функцию каждой формы. Аналогичная осторожность проявляется при обсуждении глагольных аффиксов, времени и формы глагола «быть». Именно здесь Балова наиболее убедительна как лингвист: она показывает регулярности, но не превращает каждый повторяющийся элемент в доказанную грамматическую морфему. В связи с общей классификацией приводится важное признание Лэйкока: «Мы все еще не знаем, естественный это язык или искусственный — или же, возможно, язык ангелов, как считали его создатели». Для Баловой эта неопределенность не недостаток, а исходная точка: язык нельзя автоматически объявить бессмысленным набором звуков только потому, что неизвестна его генеалогия.

Раздел о произношении особенно полезен для русского читателя, потому что автор фактически пересматривает одну из самых устойчивых традиций поздней енохианской практики. Система Золотой Зари предписывала вставлять гласные между согласными по аналогии с определенным представлением о древнееврейском произношении и регулярно читать z как zod. Балова вслед за Лэйкоком и Лейтчем обращается к собственным фонетическим пометам Ди и показывает, что такой способ является позднейшей ритуальной нормализацией, а не непосредственным свидетельством XVI века. Поэтому енохианское произношение предлагается сближать скорее с английской фонетикой эпохи передачи текстов, учитывая конкретные замечания Ди и неизбежные исключения. Автор не претендует на восстановление «истинного ангельского акцента», а строит практическую систему чтения. В этом отношении книга демонстрирует здоровую текстологическую дисциплину: позднейшая авторитетная традиция не должна подменять первоисточник.

После теоретических глав книга резко меняет характер и превращается почти в издание источников. Раздел Liber Loagaeth особенно важен, потому что позволяет увидеть, насколько загадочный материал скрывается за популярными пересказами «енохианского языка». Балова воспроизводит первый лист книги с многочисленными примечаниями Ди, вариантами написания и указаниями на произношение. Остальные листы представляют собой таблицы 49 × 49, содержащие по 2401 букве; механизм превращения этих букв в связный текст остается неясным. Автор поэтому благоразумно ограничивается первым листом, где существует достаточно материала для сопоставления побуквенной записи с записью на слух. Ее работа здесь прежде всего текстологическая: сохраняются орфографические особенности, различаются авторские и редакторские замечания, искусственные разделения слов обозначаются так, чтобы современный читатель не принял их за реальные морфемные границы. Это, пожалуй, один из наиболее сильных участков всей книги, поскольку Балова ничего не «расшифровывает» насильно там, где источник расшифровке не поддается.

Раздел Corpus Omnium воспроизводит целиком сеанс 10 апреля 1584 года в Кракове, непосредственно предшествовавший передаче Воззваний. Здесь важна не только скрижаль как графический объект, но и сам процесс получения материала: внешний вид Nalvage, вопросы Ди, латинские пояснения, объяснения функций отдельных элементов. Книга благодаря этому дает почувствовать, что енохианский корпус не возник как законченная грамматика или словарь. Он формировался внутри длительной серии диалогов, видений, исправлений, повторных вопросов и сомнений. Для историка религии эта процессуальность чрезвычайно ценна. Она делает одинаково неудовлетворительными две крайние картины — будто Ди просто однажды «получил ангельский язык» в готовом виде или будто кто-то заранее сконструировал законченную искусственную систему и затем механически инсценировал ее передачу. Сам источник сложнее обеих схем.

Раздел с восемнадцатью Воззваниями и Воззванием к Тридцати эфирам составляет следующий самостоятельный пласт труда. Балова приводит оригинальный енохианский текст, енохианское письмо, реконструированное произношение и литературный русский перевод. Она сознательно отказывается от механического подстрочника: поскольку английские переводы Ди сами обладают ритмикой, метафорикой и развернутыми описательными соответствиями, русский вариант должен передавать не только словарные значения, но и сакрально-поэтическое звучание. Тексты действительно производят впечатление своеобразной литургии силы: в них постоянно повторяются мотивы Божьей власти, огня, трона, громов, суда, небес, ангельских правительств и призыва «придите и покажитесь». Особенно заметен повторяющийся финальный оборот, в котором говорящий называет себя служителем того же Бога и просит призываемых существ быть с ним дружественными. Важный вывод Баловой состоит в том, что Воззвания следует читать как целостный комплекс, а не как набор независимых заклинаний для позднейшей ритуальной практики.

Почти половина книги отдана енохианско-русскому словарю, и именно эта часть, вероятно, сохранит наибольшую справочную ценность независимо от того, какую позицию читатель занимает относительно сверхъестественного происхождения языка. Статьи построены не как простые соответствия «слово — перевод». Балова дает варианты написания, произношение, контексты употребления, ссылки на конкретные Воззвания и рукописи, параллельные формы, разночтения TFR и 48 Claves и мнения Лэйкока или Лейтча там, где исследователи расходятся. Особенно ценно, что неизвестное значение честно маркируется как неизвестное. Там, где возможна лишь гипотеза, она не выдается за установленный факт. Подобная прозрачность делает словарь полезным не только практику, интересующемуся чтением енохианских текстов, но и филологу, изучающему феномен искусственных или экстатически производимых языков. Балова также объясняет принципы слогоделения и предупреждает, что они служат удобству чтения, а не предполагают механического артикулирования каждого слога.

Именно поэтому целевая аудитория книги шире, чем можно было бы предположить по ее эзотерически звучащему названию. Историку западного христианства и раннего Нового времени она дает большой корпус переводных фрагментов из дневников Ди. Специалисту по истории эзотеризма книга помогает отделить материал XVI века от переработок Золотой Зари, Кроули и более поздних школ. Лингвисту она предлагает редкий материал для изучения языка с неопределенным статусом происхождения, ограниченным корпусом, необычной системой письма и трудной историей передачи. Студенту богословия она может быть особенно полезна не как источник нормативной ангелологии, а как документ того, насколько тесно в европейской истории могли переплетаться христианская лексика, апокалиптическая образность, молитва, ренессансная натуральная философия, герметизм и медиумическая практика. Пастырю или богослову книга полезна еще и как серьезное предостережение против карикатурного представления об оккультизме: Ди предстает не человеком, отвергшим христианство ради демонической магии, а человеком, который именно внутри собственного христианского мировоззрения полагал, что ищет высшее божественное знание. Именно поэтому богословское различение здесь требуется значительно более тонкое.

Сильнейшая сторона труда Баловой — первоисточниковая дисциплина. Автор не удовлетворяется вторичными пересказами, постоянно сравнивает рукописи, варианты и исследовательские реконструкции. Не менее ценно ее сопротивление позднейшим оккультным догмам: то, что стало «традиционным енохианским произношением» или «традиционным способом вызова ангелов», еще не значит, что так поступали Ди и Келли. Третье достоинство — интеллектуальная честность в лингвистических разделах. Там, где данных недостаточно для построения грамматики, Балова говорит именно об этом. Четвертое — великолепная справочная часть, фактически русскоязычный рабочий корпус с комментариями. Наконец, книга хорошо показывает внутренние противоречия самих дневников: ложные ангелы, неисполненные предсказания, различающиеся указания, непонятные фразы и нерешенные проблемы не замалчиваются ради красивой теории. Автору можно поставить в заслугу и то, что она не превращает книгу в ритуальное руководство: ее интерес прежде всего текстологический и лингвистический.

Однако именно с богословской стороны труд требует наиболее существенных оговорок. Главная проблема состоит в недостаточно четком разграничении описания религиозных представлений источника и признания их онтологической достоверности. Для христианского богословия вопрос «могли ли это действительно быть ангелы?» не решается необычностью языка, литературным мастерством Воззваний или трудностью объяснить поведение Келли теорией сознательного мошенничества. Новозаветная традиция сама предполагает возможность духовного обмана и поэтому требует испытания духов; апостольское предупреждение о возможности явления «ангела света» делает самопрезентацию сверхъестественного существа богословски недостаточным критерием. Более того, содержание сообщений должно оцениваться по отношению к уже данному откровению, а не наоборот. В дневниках же Ди новые «тайны», космология, иерархии и магические таблицы фактически приобретают характер дополнительного откровения. Поэтому даже если исключить психологическое объяснение и сознательное мошенничество, из этого еще никак не следует их божественное происхождение. Здесь книге недостает именно христианской эпистемологии откровения.

С этим связана и вторая слабость — использование Книги Еноха как связующего звена между библейским миром и системой Ди. Сходство мотивов действительно существует: Стражи, запретное знание, небесные тайны, письмо, ангельские имена, суд. Но сходство мотивов может объясняться литературным и религиозным наследием гораздо естественнее, чем онтологической преемственностью. Ди был человеком культуры, насыщенной библейскими, патристическими, каббалистическими и герметическими представлениями; поэтому обнаружить в его духовном мире мотивы, похожие на позднеантичные и средневековые ангелологии, само по себе неудивительно. Балова хорошо показывает интертекстуальность, но иногда наделяет ее большей доказательной силой, чем она способна выдержать. Особенно это заметно в реконструкции истории языка от Эдема до Потопа. Как внутренняя модель енохианского мифа она увлекательна; как историческая лингвистика она остается недоказуемой.

Третья проблема носит более академический характер. Книга существенно выиграла бы от более систематического знакомства с современной библеистикой по 1 Еноху, апокалиптике Второго храма и истории рецепции Быт. 6. Сведение Книги Еноха к «фанфику» эффектно, но делает древний памятник проще, чем он есть. Также конфессиональный и историко-богословский контекст самого Джона Ди заслуживает большей нюансировки: его представления о пророчестве, природе ангелов, универсальном знании и христианской реформе нельзя без остатка описать категориями поздней оккультной традиции. Наконец, книге недостает настоящего заключения. После огромного словаря следуют примечания и библиография, но читатель не получает итоговой главы, где автор ясно разделил бы доказанное, вероятное и спекулятивное. Для исследования, которое постоянно движется на границе источниковедения и метафизики, такая итоговая градация была бы особенно полезна. Структура книги сама подчеркивает ее справочно-исследовательский характер: после разделов об ангелах, истории языка, классификации и произношении следуют Liber Loagaeth, Corpus Omnium, Воззвания, огромный словарь, примечания и библиография.

Тем не менее «Секреты енохианского языка» следует признать заметным и содержательно богатым русскоязычным исследованием необычного исторического материала. Его ценность не зависит от согласия с авторской симпатией к гипотезе ангельского происхождения языка. Более того, критически настроенный христианский читатель способен извлечь из книги едва ли не больше, чем убежденный эзотерик: Балова предоставляет достаточно первичного материала, чтобы увидеть одновременно интеллектуальную мощь системы Ди и ее глубочайшую богословскую двусмысленность. Самым продуктивным способом чтения будет поэтому не вопрос «доказала ли Балова, что енохианский — язык ангелов?», поскольку такого доказательства книга не дает, а вопрос о том, что этот удивительный корпус сообщает нам о человеческом стремлении преодолеть границу между сотворенным разумом и божественной тайной. Ди хотел получить язык, который возвращал бы человеку утраченную непосредственность Эдема; его ангелы обещали раскрыть «тайны слова Божьего, скрытые от начала»; лингвистическая структура будто бы должна была стать гарантией подлинности сверхъестественного сообщения. Но именно здесь христианское богословие обязано напомнить о принципиальном различии между откровением и тайным знанием. Библейское откровение направлено не на овладение скрытыми структурами космоса, а на познание Бога в Его спасительном самораскрытии; его средоточием является не совершенный праязык и не магическая скрижаль, а Слово, ставшее плотью. В этом свете книга Баловой оказывается ценна не только как исследование загадочного языка XVI века, но и как материал для размышления о вечном религиозном искушении: попытке превратить жажду Бога в поиск особого знания, которое обещает открыть человеку закрытые небесные врата. Именно благодаря сочетанию богатейшего документального материала, филологической тщательности и спорных метафизических выводов этот труд заслуживает внимательного, хотя и богословски критического чтения.