Балыбердин Александр - Былинки

Книга протоиерея Александра Балыбердина «Былинки. Истории из жизни священника», написанная, согласно авторской датировке в ее финале, между 9 августа 2022 и 18 сентября 2023 года, принадлежит к тому сравнительно редкому типу современной церковной литературы, который трудно без остатка отнести ни к мемуарам, ни к публицистике, ни к духовным наставлениям. Сам автор предлагает более скромное определение: короткие истории из жизни священника, призванные ответить на вопросы о том, как он пришел к вере, почему стал священником, кого встретил на своем пути и чему эти встречи его научили. Название «Былинки» сознательно соединяет «быль», то есть рассказ о действительно бывшем, с образом маленькой былинки — травинки, особенно заметной осенью, когда наступает время оглядываться назад и подводить жизненные итоги. Это авторское объяснение чрезвычайно точно характеризует весь замысел книги. Перед читателем не большая автобиография и тем более не последовательная история Вятской епархии, а множество небольших эпизодов, из которых постепенно складывается более крупная картина: духовная биография человека позднесоветского поколения, прошедшего путь от пионерского и комсомольского воспитания через перестройку и открытие христианства к священническому служению, а затем оказавшегося свидетелем того, как постсоветское церковное возрождение само стало нуждаться в нравственной и евангельской проверке.

Исторический контекст здесь имеет принципиальное значение. Балыбердин принадлежит к поколению, которое сначала воспитывали в уверенности в окончательной победе материализма, затем застала интеллектуальная и духовная оттепель конца 1980-х годов, потом — массовое возвращение религии в общественную жизнь 1990-х и 2000-х, а наконец — новое сближение церковной, государственной, национальной и идеологической риторики. Поэтому книга одновременно смотрит в несколько эпох. В ней есть антирелигиозный поздний СССР, первая встреча с верующими, Троице-Сергиева лавра в годы перестройки, чтение запрещавшихся прежде авторов, крещение в 1989 году, церковное строительство, годы служения рядом с митрополитом Хрисанфом, восстановление храмов и крестных ходов, споры о коммунизме и монархии, воспоминания об эмигрантском русском Париже, а затем уже совсем современная тревога перед национальным самообожествлением, пропагандой, страхом, войной и превращением христианства в инструмент коллективной идентичности. Тем самым главная проблема книги значительно шире личной истории автора. Балыбердин спрашивает, что делает церковь действительно Церковью и христианина действительно христианином. Его основной критерий почти неизменно христологический и евангельский: остается ли Христос центром церковной жизни или Его место занимают власть, национальная идея, обряд, административная система, культурная ностальгия, страх перед врагами либо просто привычка. Эту программу он формулирует уже в одной из первых историй: «Я за Евангелие и за Церковь», поясняя затем, что Церкви надо позволить «говорить на своем языке — языке Евангелия». Эта мысль становится смысловым рефреном всей книги.

Первая часть, «Давайте, познакомимся!», выполняет гораздо более серьезную задачу, чем простое представление автора. В пятнадцати небольших эпизодах Балыбердин сразу обозначает основные темы, которые потом будут возвращаться в книге. Рассказ «Как-нибудь попроще» задает тон его самоиронии: вместо длинного перечня церковных и академических титулов он предпочитает быть представлен как «священник, историк, писатель». В «На своем языке» автор отказывается принимать навязанную оппозицию «либерал или патриот», поскольку Евангелие предлагает другую систему координат — мытари и фарисеи, любовь, покаяние, верность Христу. «Огурцы в рассоле» переводят разговор о крещении детей из области магического ожидания здоровья и жизненного успеха в область церковного ученичества: крещение имеет смысл не как религиозная страховка, а как введение человека в жизнь общины, где он должен научиться любви к Богу и ближнему. Здесь появляется одна из ключевых формул книги: «Если уж ходить в Церковь, то за тем, чего в миру нет, а в Церкви есть», и этим отличительным содержанием оказывается любовь. Аналогичным образом освящение квартиры в следующем рассказе истолковывается не как защита пространства от несчастий, а как молитва о превращении дома в место мира, любви и Божьего присутствия. Даже вопрос о любви к самому себе Балыбердин решает не через современный язык самопринятия и не через аскетическое отрицание личности, а через мысль о том, что человек призван любить в себе и других то, что принадлежит Христу.

В этой же первой части становятся заметны два важных свойства авторского метода. Во-первых, Балыбердин почти всегда начинает не с тезиса, а с конкретного человека и живого разговора. Его богословие носит диалогический характер. Священник отвечает матери перед крещением, студенту, учителю, мужу и жене, случайному собеседнику, сектанту у двери квартиры. Во-вторых, он систематически разрушает религиозный пафос юмором. Это особенно видно в рассказах о «поповской болезни», о церковном высокомерии, о семейных отношениях и о попытке применять «патриотический шаблон» к сложной действительности. Однако юмор здесь не декоративен. Он служит своеобразной духовной аскезой, способом не позволить религиозной серьезности превратиться в самодовольство. Уже в рассказе «Поповская болезнь» автор передает совет воспринимать все евангельские слова о фарисеях прежде всего как обращенные к самому себе. Этот принцип впоследствии станет главным инструментом его критики и церковного тщеславия, и политического мессианизма.

Вторая часть, «Когда это началось?», переводит повествование в автобиографическую плоскость и рассказывает о постепенном возникновении веры в позднесоветском молодом человеке. Автор сознательно избегает схемы внезапного обращения. Его путь состоит из впечатлений, вопросов, человеческих встреч и внутренних сдвигов. Детское падение со старой колокольни оказывается символической первой встречей с Церковью, в которую нельзя войти «с черного входа», на спор или за компанию. Первый осознанный вход в действующий храм запоминается не архитектурой и не богослужением, а добротой женщины, которой юноша случайно наступил на ногу. Именно это поведение разрушает советский стереотип верующего как чужого и опасного человека. Один из сильнейших эпизодов книги связан с Троице-Сергиевой лаврой: еще некрещеный Балыбердин подходит к раке Сергия Радонежского, но не решается переступить через бархатный канат, потому что внешнее воспроизведение поведения верующих показалось бы ему неправдой. Это переживание границы между туристическим интересом и принадлежностью к Церкви представлено как важный этап будущего обращения.

Дальнейшие рассказы показывают интеллектуальную сторону того же процесса. Несогласие с антирелигиозными аргументами Энгельса, фильм Тарковского «Андрей Рублев» и впервые услышанный в нем гимн любви из 1 Коринфянам 13, знакомство с литературой перестройки, религиозной философией и богословием постепенно разрушают советскую картину мира. Особенно выразителен эпизод с цветами у памятника Ленину: принесенные автором и его друзьями цветы убирают перед официальной церемонией, чтобы партийные руководители могли оказаться «первыми». Коммунизм умирает для Балыбердина не в результате философского диспута, а после встречи с маленькой, почти смешной ложью системы. В «Перестройке себя» эта историческая перемена получает богословское толкование: настоящая перестройка должна произойти не только в государстве, но и внутри человека. Первое причастие, которому посвящена двадцать четвертая история, вновь подчеркивает роль конкретного пастырского милосердия: опытный священник не смеется над неопытностью студента, пришедшего причащаться в епархиальное управление, а бросает дела, везет его в храм и помогает сделать следующий шаг. Даже история с опоздавшим автобусом превращается в простую притчу о соотношении молитвы и человеческой ответственности: на Бога надо надеяться, но самому нельзя оставаться пассивным.

Третья часть, «Рядом с владыкой», является, пожалуй, самым цельным мемуарным циклом книги. Ее центральная фигура — митрополит Хрисанф, рядом с которым автор учится священническому служению. Это не парадный портрет архиерея, а серия маленьких педагогических сцен. Балыбердин ошибается во время богослужения в день своей хиротонии и ожидает выговора, но слышит, что не ошибается лишь тот, кто не волнуется, потому что ему все равно. Молодой настоятель пытается буквально исполнить устав — и получает урок о том, что устав существует для людей, а не люди для устава. Митрополит возмущается тем, что прихожане приходят на праздник одетыми как на похороны, потому что помнит церковь как радостный центр жизни. Увидев, что ревностные прихожанки готовы выгнать неподобающе одетого молодого человека, пожилой архиерей буквально торопится защитить его, потому что понимает: правильно сформулированное замечание, сказанное без любви, способно навсегда оттолкнуть от храма.

Особенно важны в этой части рассказы, где пастырская мудрость Хрисанфа сопоставляется с институциональным мышлением. Его тревожит парламент, в котором все голосуют одинаково, поскольку опыт советского времени научил его ценить человека, способного сказать «нет». Он отказывается превращать епархиальную жизнь в красивую статистику и поправляет первый отчет молодого секретаря: писать надо правду, не очерняя добро, но и не выдавая лесть за любовь. Когда Балыбердин предлагает перепись и административную систематизацию церковной жизни, архиерей фактически учит его иной экклезиологии: Церковь существует не ради «массы», а ради конкретного человека. Отсюда одна из наиболее емких формул всей книги: «Люди важнее цифр и инструкций, человеческое — бумажного, неформальное — формального». Завершается цикл воспоминанием о смерти Хрисанфа и размышлением о свободе и любви. Автор не идеализирует свободу как абсолют: свобода без любви может разрушать, но и любовь без свободы перестает быть любовью. В образе архиерея он тем самым предлагает свою модель церковного руководства — не контроль, а доверие; не безошибочность, а способность признавать человеческую слабость; не управление массой, а внимание к личности.

Четвертая часть, «Крест с украшениями», переносит эти уроки непосредственно в собственное священническое служение автора. «Где живет Христос?» содержит одно из наиболее содержательных экклезиологических объяснений книги. На вопрос, зачем ходить в храм, если Бог вездесущ, Балыбердин отвечает через образ ученичества: человек становится похожим на тех, с кем живет, поэтому Бог стал Человеком, чтобы люди могли быть с Ним и учиться Его жизни; апостолы передали этот опыт ученикам, а Церковь продолжает эту цепь общения. Дальнейшие рассказы показывают, как легко эта высокая идея Церкви искажается человеческой суетой. Священник испытывает неловкость из-за незаслуженного, по его ощущению, креста с украшениями; красивое хоровое пение оказывается способно мешать молитве; храм посещает профессиональная воровка; церковный человек может превратиться в постоянно раздраженного борца со всем окружающим миром. Вместо героизации собственного сословия автор показывает его уязвимость перед теми же грехами, что и у всех остальных.

Здесь особенно заметно, что для Балыбердина противоположностью миру является не внешняя церковность, а иной способ отношений. Он предостерегает от информационной «дымовой завесы», советуя проверять слова фактами, и напоминает о быстротечности мирской славы. На вопрос, зачем нужны старцы, он отвечает рассказом, итог которого формулирует почти афористически: «сильнее всего смиряет не устав, а любовь». Чудо, Божия воля, надежда, начальствование, осуждение и поиск «хорошего человека» снова сводятся к одному центру — ко Христу. В этом отношении название части, «Крест с украшениями», символично для всей книги: Балыбердин постоянно снимает с христианства накопившиеся украшения, чтобы за ними снова увидеть крест, то есть Христа, смирение, жертвенность и любовь.

Пятая часть, «На отдыхе и в пути», на первый взгляд выглядит более легкой, но именно путешествие позволяет автору взглянуть на привычную церковную культуру со стороны. Он с юмором описывает профессиональную деформацию священнослужителей и карикатурное самодовольство «отца Павлина», наблюдает бытовой национальный пафос, посещает Париж, Нотр-Дам, Версаль и русскую церковь на Rue Daru. Эти главы интересны тем, что Балыбердин принципиально не строит противопоставление духовной России и бездуховной Европы. Напротив, путешествие разрушает упрощенные стереотипы. Чужая культура может научить порядку, уважению к другому человеку и ясности договоренностей; русская культура может вызывать искреннее восхищение у иностранца; католический собор способен стать местом глубокого христианского переживания. Автору важно научиться видеть людей прежде, чем национальные и конфессиональные ярлыки.

Во второй половине этой части путешествие становится уже паломничеством. Никульчино связано для автора с исторической памятью Вятки и личным ощущением призвания. Великорецкий крестный ход дает материал как для свидетельства о духовном опыте, так и для иронической критики церковной самоуверенности. Паломники, гордящиеся шестисотлетней традицией, могут элементарно заблудиться; религиозное сознание способно увлечься «тремя шестерками» в паспортах и превратить Церковь в осажденную крепость. Поэтому в последней главе части вопрос формулируется предельно точно: идти в крестный ход надо не ради «чего», а ради «кого» — ради Бога, святителя Николая и ближнего, которому нужна помощь. Собственное духовное приобретение должно находиться в конце, а не в начале этого перечня мотивов.

В шестой части, «Без фанатизма», публицистическая острота резко возрастает. Она написана уже человеком, который видит опасность не только в советском атеизме прошлого, но и в религиозно окрашенной идеологизации настоящего. Лекарством Балыбердин считает «трезвость и смирение»: факты должны быть важнее лозунгов, а любовь — важнее мобилизации против предполагаемого врага. Его призыв «без фанатизма» относится не к глубине веры, а к надрыву, при котором человек теряет способность мыслить и начинает считать крайность признаком духовной серьезности. Даже размышляя о Достоевском, автор позволяет себе спорить с идеями о «пользе войны», противопоставляя им народную мудрость о худом мире, который лучше доброй ссоры.

Именно здесь раскрывается одна из наиболее смелых линий книги. Страх перед Западом, теории заговора, ностальгия по прошлому, культ победы и привычка делить людей на своих и чужих Балыбердин рассматривает как духовные проблемы. Христианство, по его мысли, должно освобождать от фундаментального страха смерти, а не предоставлять этому страху религиозный словарь. Поэтому «Блаженны миротворцы» для него не отвлеченная заповедь, а прямой критерий поведения: увидев драку, христианин прежде должен стремиться остановить насилие, а не искать библейские основания, почему одна сторона вправе бить другую. Апогея эта линия достигает в главе «Путь к язычеству», где звучит одна из самых резких фраз книги: «всякий патриотизм без Христа — Его не достоин и уже не является христианством». Балыбердин не отвергает любовь к родине; он отказывается позволить любви к народу занять место, принадлежащее Христу. Завершает часть почти программная глава «Чем темнее вокруг», призывающая вместо постоянных разговоров о последних временах и антихристе искать лик Христа, вместо обличения — утешать, вместо страха — давать надежду.

Седьмая часть, «Почувствуйте разницу!», расширяет эту мысль до своеобразной христианской антропологии. В истории «Здоровый бухгалтер» спор о преподавании православной культуры в школе становится вопросом о том, достаточно ли воспитать компетентного специалиста, если его не научили любви, ответственности и отношениям с людьми. В «Без глянца» автор выступает против декоративной идеализации истории; разрушенный храм может сказать о прошлом больше, чем восстановленный золотой фасад, потому что не позволяет забыть реальную цену антирелигиозного насилия. «Гаджеты» снимают очередную удобную иллюзию: страшны не машины, похожие на людей, а люди, становящиеся похожими на машины. В главе, давшей название части, Балыбердин противопоставляет мирскому идеалу величия — власть, деньги, завоевания и известность — церковный идеал Богородицы, чье величие состоит в любви и самоотдаче.

Затем автор вновь и вновь возвращается к покаянию как способности подвергать сомнению прежде всего самого себя. Самым страшным грехом оказывается не тот, который удобнее всего осудить в другом, а отсутствие покаяния, потому что оно делает изменение невозможным. Евангелие ценно именно тем, что не ретуширует слабость апостолов и тем самым ставит человеку честный диагноз. Великий пост нужен не для демонстрации превосходства над непостящимися, а чтобы узнавать себя в мытаре, фарисее, Закхее и блудном сыне. Отсюда критика ностальгии по пионерскому прошлому, военной романтики, исторических фантазий о потерянной дореволюционной России и любого взгляда «сверху вниз». При этом автор не предлагает заменить одну идеологию другой. Глава о его отце, руководившем культурой области, утверждает очень практический принцип: дело двигают не бумаги, а люди. История художника, который отказывается торопиться с храмовой росписью, потому что «ангелы все видят», показывает нравственную серьезность труда. Разговор о гаджетах получает положительное разрешение: чтобы остаться человеком среди машин, надо «повестись с живым» — семьей, друзьями, детьми, природой и, прежде всего, живой церковной общиной. Так отдельные бытовые наблюдения соединяются в последовательную защиту личности от обезличивающих систем.

Восьмая часть, «Сверхъестественный отбор», является богословской кульминацией книги. Уже в первых главах автор прямо пересматривает некоторые собственные прежние убеждения. Если когда-то для счастья ему казались необходимыми «сильное государство и вера в Бога», теперь он называет скромность и человечность, потому что сильное государство без них легко само занимает место Бога. Церковь в главе «Какой должна быть Церковь?» изображена через Рождество Христово: как скромная, беззащитная, открытая, устремленная вперед семья, не ищущая мирской славы. Крещение Господне противопоставляется фольклорному «купанию», а вера — благочестивой форме, из которой исчез Христос. Автор снова возвращается к своему обращению в 1989 году, к людям, которым обязан доверием, к сельским священникам старшего поколения, к протоиерею Александру Коротаеву, чье апостольство состояло не в должности, а в неспособности удержать внутри себя радость и любовь.

Поздние главы этой части прямо отражают драматическую современность, на фоне которой книга писалась. Воспоминания о людях, чьи судьбы после прежних встреч разошлись в разные стороны, упоминание Украины, разговоры о страхе, войне и невозможности бесконечно жить в логике конфронтации лишают текст безопасной мемуарной дистанции. Автор требует оставить в покое символических «кроликов», Гарри Поттера и прочие объекты культурных крестовых походов и заняться более серьезной задачей — показать человеку Христа. «Война и мир» сведена к нескольким почти детским вопросам: войны заканчиваются миром; значит, вопрос заключается в том, почему мир не становится ценностью раньше, чем будет пролита кровь. Наконец, в главе «Сверхъестественный отбор» эта мысль получает концептуальное выражение. Если естественный отбор ассоциируется с победой сильнейшего, то Царство Божие требует прямо противоположной логики — миролюбия, смирения и отказа от доминирования. Для мира это выглядит безумием, но именно эта «сверхъестественность» и отличает христианство от очередной системы борьбы за существование.

Девятая, заключительная часть, «Что останется после меня?», собирает основные мотивы книги в итоговое исповедание. Молодому попутчику, разочарованному церковью, Балыбердин предлагает различать Христа и тех христиан, которые Ему не соответствуют. Особенную значимость имеет глава «С медом, но без Христа». Здесь критика народной религиозности достигает максимальной ясности: «православие без Христа и Его Евангелия — это обычная народная религия, то есть язычество». Мед, вода, вербы, национальные обычаи, золотые купола и политически правильные цитаты могут сохраниться, а Христос исчезнуть. Для православного автора это очень серьезное признание, потому что объектом его критики оказывается не внешнее секулярное общество, а собственная церковная среда. Следующие главы продолжают ту же линию через ностальгию, психологию послушания, власть денег и должностей, манипуляцию информацией, необходимость миролюбивой школы и способность признавать собственную ошибку. Портрет отца Германа Дубовцева становится одним из итоговых положительных образов: священник, переживший тяжелую эпоху, отличается не агрессивной уверенностью, а рассудительностью и внутренним миром. Последние две «былинки» почти притчевы: детская мечта дружить со всеми неожиданно встречается с заповедью любви к врагам, а финальная глава утверждает парадокс Царства Божия — в конечном счете с человеком останется не то, что он присвоил, а то, что отдал. Именно поэтому последним словом книги становится не победа, а любовь.

Сильнейшей стороной книги следует признать редкое соединение исповедальности и самокритики. Балыбердин не создает житие самого себя и не пытается представить духовный путь как движение от заблуждения к последующей безошибочности. Напротив, он постоянно рассказывает о собственной наивности, растерянности, тщеславии, административном рвении, литургических ошибках и изменении прежних убеждений. Благодаря этому критика других не полностью превращается в моральное превосходство наблюдателя. Достоинством является и его способность богословствовать через человеческую ситуацию. Огурцы, автобус, ободок с бананами, бухгалтер, дорожное движение, секатор, пляж, хор, воровка в храме или случайный разговор в поезде становятся современными подобиями притч. Это особенно ценно для пастырей и проповедников: книга показывает, что богословие вовсе не обязательно упрощается, когда его выражают простым языком. Иногда ясная бытовая метафора способна вернуть доктрине ту экзистенциальную остроту, которую она теряет в абстрактной формулировке.

Не менее значима христоцентрическая направленность книги. Для Балыбердина вопрос практически всегда сводится к тому, где в данной ситуации Христос и похожи ли на Него действия христианина. В современной религиозной среде, где принадлежность к традиции легко становится культурным или политическим маркером, этот постоянный возврат к Христу имеет пророческое звучание. Особенно убедительна критика фарисейства, церковного карьеризма, административного обезличивания, национального самообожествления, страха перед внешним миром и привычки принимать религиозную форму за христианское содержание. Столь же сильна его пастырская интуиция, согласно которой человека нельзя привести к Богу унижением. Через всю книгу проходит воспоминание о людях, которые когда-то не оттолкнули самого автора: женщине в первом храме, священнике перед первым причастием, митрополите Хрисанфе, учителях и друзьях. Поэтому его собственная модель миссии основана прежде всего на внимании, терпении и доверии.

Однако именно христоцентризм книги обнаруживает и ее богословские ограничения. Христос у Балыбердина очень часто выступает как высший нравственный критерий: надо спросить, как поступил бы Христос, выбрать любовь вместо власти, мир вместо насилия, человека вместо системы. Это безусловно евангельские мотивы, но христология книги оказывается преимущественно этической и экзистенциальной. Значительно меньше внимания уделено тому, что Христос совершает ради грешника в Своей смерти и воскресении, природе искупления, оправданию, примирению с Богом, действию благодати и собственно сотериологическому содержанию Евангелия. Грех часто предстает прежде всего как отсутствие любви, гордость, доминирование и неспособность к самокритике. Все это верно, но не исчерпывает новозаветного понимания греха как восстания против Бога и состояния, от которого человек не способен освободиться одной нравственной переориентацией. Поэтому евангельский читатель может временами ощущать, что нравственный итог рассказа сформулирован ярче, чем сама весть о кресте и воскресении.

С конфессиональной точки зрения книга также требует внимательного чтения. Балыбердин говорит изнутри православной сакраментальной традиции и не считает нужным каждый раз богословски доказывать крещение младенцев, почитание икон и мощей, обращение к святым, освящение жилища или роль церковного Предания. Для православной аудитории это естественно, однако для евангельского читателя ряд подобных предпосылок останется спорным и потребует отдельного обращения к Писанию. Примечательно, впрочем, что именно внутренняя православная позиция делает критику автора особенно значимой: он не атакует традицию извне, а требует, чтобы сама традиция оставалась подчиненной Христу. В этом смысле книга способна стать хорошим материалом для межконфессионального разговора, потому что в ней отчетливо различаются вопросы, в которых православные и евангельские христиане расходятся, и куда более фундаментальные темы, в которых могут услышать друг друга: опасность номинального христианства, необходимость покаяния, первенство любви, недопустимость обожествления нации или государства и центральность личности Иисуса Христа.

Есть и более частные слабости. Жанр короткой притчи иногда заставляет автора упрощать сложные вопросы. Фарисейство временами становится универсальным диагнозом, которым объясняется почти всякая форма самоуверенности; «нищета духа» практически отождествляется со смирением; вопросы войны, государственной власти, допустимого принуждения и христианского миротворчества решаются нравственно убедительно, но без разработки полноценной политической теологии и без внимательного разбора возможных возражений. Провиденциальные совпадения — неожиданная помощь, выключившийся в нужный момент свет, спасительный случай — литературно работают прекрасно, однако сами по себе не могут служить богословским доказательством непосредственного Божьего вмешательства. Наконец, борясь против карикатурного изображения оппонента, автор иногда сам приближается к карикатуре: некоторые националисты, церковные ревнители или любители советского прошлого предстают слишком удобными собеседниками для заранее подготовленного евангельского вывода. Это не отменяет справедливости его предупреждений, но временами делает публицистику сильнее анализа.

Тем не менее именно жанр книги объясняет значительную часть этих ограничений. «Былинки» не претендуют на роль систематического богословия, трактата о Церкви или христианской этики войны. Это свидетельство пастыря, который к концу жизни служения оглядывается назад и спрашивает, чему его на самом деле научили Церковь, люди и собственные ошибки. Поэтому книга особенно полезна священнослужителям, пастырям и церковным руководителям, поскольку очень точно показывает незаметные механизмы профессиональной деформации: привычку командовать, любовь к должности, уверенность в праве поучать, статистическое отношение к людям, смешение церковного интереса с интересом организации. Студентам богословия она даст превосходный материал для обсуждения практической экклезиологии и пастырской коммуникации. Православным мирянам поможет отличать живую веру от религиозного фольклора и идеологии. Евангельскому читателю книга будет особенно интересна как свидетельство христоцентрического самокритичного голоса внутри современного русского православия, даже там, где ее сакраментальные и экклезиологические предпосылки невозможно принять без оговорок. Историк же найдет в ней ценную микроисторию позднесоветского религиозного пробуждения и постсоветской церковной жизни, рассказанную не через постановления и официальные документы, а через человеческие лица.

В конечном счете «Былинки» оказываются книгой не столько о том, как Александр Балыбердин стал священником, сколько о том, каким, по его убеждению, христианин не должен переставать становиться. Ответ автора удивительно последователен: человеком, способным каяться, слушать другого, смеяться над собой, не обожествлять собственную группу, предпочитать личность системе, мир победе, правду пропаганде, свободу принуждению и любовь власти. Такое христианство может показаться слишком мягким только до тех пор, пока не становится ясно, насколько радикальным является отказ доминировать над другим человеком. Здесь книга подходит к собственному главному богословскому парадоксу: в мире побеждает тот, кто сильнее, тогда как Христос открывает Царство, в котором величайшим становится служащий и где сохранено будет именно то, что человек отдал. Поэтому финальная мысль о том, что после нас останется не присвоенное, а подаренное другим, является не сентиментальным послесловием, а логическим завершением всей книги. Вспомнив коммунистические лозунги своей юности, церковное возрождение, митрополита Хрисанфа, первые службы, крестные ходы, политические споры, разочарования и друзей, ушедших из жизни, Балыбердин приходит не к идее исторической победы Церкви и не к торжеству какой-либо национальной модели христианства, а к гораздо более скромному и вместе с тем гораздо более евангельскому выводу: человеческие конструкции проходят, «бревна» истлевают, идеологии сменяют друг друга, титулы забываются, но любовь остается. Именно в этой настойчивой попытке очистить христианскую веру от всего, что способно заслонить Христа, заключается главная сила «Былинок» и та причина, по которой эта внешне простая книга заслуживает серьезного богословского чтения.