Балыбердин Александр - Главные вопросы

Книга протоиерея Александра Геннадьевича Балыбердина «Главные вопросы. Беседы о христианстве», изданная в 2017 году, представляет собой необычное соединение христианской апологетики, социальной публицистики, размышлений о культуре, философии познания и педагогике. Уже помещенная в начале книги авторская справка существенно проясняет ее замысел: перед нами четвертый цикл бесед о христианстве, науке, просвещении и культуре, продолжающий и завершающий разговор, начатый книгами «Путь волхвов», «Путь любви» и «В поисках настоящего». Автор выступает не только как православный священник, но и как кандидат исторических наук, руководитель Церковно-исторического центра Вятской епархии и участник Межсоборного Присутствия Русской Православной Церкви. Поэтому книгу правильнее воспринимать не как систематический богословский трактат и не как популярный катехизис, а как плод многолетней попытки осмыслить с христианских позиций постсоветскую культурную ситуацию, в которой прежняя атеистическая идеология утратила господствующее положение, но освободившееся пространство далеко не автоматически оказалось заполнено христианским мировоззрением. Для Балыбердина кризис современного общества состоит именно в этом промежуточном состоянии: человек отверг многие прежние ответы, но не вернулся ко Христу как к основанию самой системы вопросов и ответов.

Исторический фон книги постоянно присутствует в ее тексте. Автор пишет из России, прошедшей через советский опыт государственного атеизма, культ научного знания, идеологизированное образование, распад СССР, увлечение западными моделями жизни в 1990-е годы и последовавшее разочарование в них. В непосредственной временной перспективе книги находятся дискуссии середины 2010-х годов о воспитательной функции школы, ЕГЭ, образовательной бюрократии, взаимоотношениях Церкви и государства, месте православия в культуре и возможности диалога веры и науки. Однако Балыбердин стремится поставить вопрос глубже. Его интересует не то, какой конкретной реформой следует заменить ЕГЭ, какой культурный продукт следует объявить полезным или вредным и каким образом примирить церковных деятелей с научным сообществом. Он ищет единый критерий, позволяющий христианину ориентироваться во всем многообразии человеческой деятельности. В конечном итоге вся книга строится вокруг одного ответа: таким критерием является заповеданная Христом любовь к Богу и ближнему. В завершении первой беседы автор почти программно спрашивает, почему бы не предположить, что «формулой правильной и счастливой жизни является жизнь с любовью к Богу и ближнему, а наличие или отсутствие этой любви — тем универсальным критерием, который помогает человеку правильно ориентироваться во всем, что его окружает». В дальнейших беседах эта формула последовательно испытывается на материале культуры, науки и образования.

Метод Балыбердина соответствует жанру «бесед». Автор редко движется посредством строгой системы тезисов, определений и доказательств. Вместо этого он начинает с бытовой ситуации, воспоминания, литературного произведения, фильма, школьного эпизода или узнаваемого общественного спора, затем расширяет его до философского вопроса и наконец подводит читателя к евангельской перспективе. Рядом оказываются Декарт и Маяковский, Дарвин и митрополит Антоний Сурожский, Фома Аквинский и Тарковский, Пушкин, Достоевский, Бетховен, советская школа, «Гарри Поттер», рок-музыка, ЕГЭ и святоотеческая традиция. Такой метод невозможно назвать академическим в строгом смысле, однако он соответствует главной педагогической цели автора: показать, что богословие не существует в специально отведенном для него религиозном отсеке жизни. Вопрос о Христе неизбежно становится вопросом о том, как выбирать школу, слушать музыку, заниматься наукой, относиться к сослуживцу, воспитывать ребенка или организовывать церковную жизнь. Именно благодаря этому книга сохраняет живость там, где более систематическое изложение могло бы превратиться в отвлеченную философскую схему.

Первая беседа, «Зачем существует церковь?», начинается подчеркнуто не с определения Церкви, а с вопроса Маяковского: «Что такое хорошо и что такое плохо?» Балыбердин переносит его в повседневность современного человека, окружая читателя целой чередой нравственно неоднозначных ситуаций. Тем самым устанавливается исходная антропологическая посылка книги: человек не просто существует, но неизбежно оценивает жизнь и самого себя, а потому нуждается в критерии добра. Раздел «Cogito, ergo sum» использует Декарта как отправную точку для разговора о человеческой способности осмысливать собственное существование. При этом автор полемизирует с материалистическим редукционизмом и с теми формами популярного дарвинизма, которые, по его мнению, размывают качественную границу между человеком и животным. Смысл его полемики не столько биологический, сколько антропологический: человек несет ответственность за то, каким образом он мыслит о мире и действует в нем, и потому не может уклониться от ответа на вопрос о правильной жизни.

В разделе «Краеугольный камень» эта постановка вопроса приобретает христологический характер. Балыбердин рассматривает опыт XX века как череду попыток найти универсальное основание человеческой жизни вне Христа. Советский марксизм оказался несостоятельным, но, утверждает автор, простая замена Маркса западным капитализмом также не дает ответа на глубинный вопрос о человеке. Это один из наиболее характерных поворотов его аргументации: проблема современности для него заключается не в выборе между Востоком и Западом, социализмом и капитализмом, традиционализмом и либерализмом, а в отказе признать Христа «краеугольным камнем». Отсюда естественно рождается следующий раздел, «Формула любви», где две величайшие заповеди становятся не одной из норм христианской этики, а ключом ко всей человеческой деятельности. Ум без любви превращается в расчетливость, талант без любви — в тщеславие, социальная организация без любви — в систему, которая способна функционировать и одновременно разрушать человека.

На этом основании Балыбердин отвечает и на поставленный в названии беседы вопрос. Церковь нужна потому, что она призвана вводить человека в новую жизнь, основанную не на автономии, самоутверждении и соперничестве, а на любви, явленной во Христе. Автор формулирует это предельно ясно: «Именно для этого в мире существует Церковь, которая есть новый мир и новая жизнь — жизнь с любовью к Богу и ближнему и мир, созидаемый этой новой жизнью». Эта экклезиология получает у него конкретное, пастырское воплощение. Он пишет о Крещении, крестных родителях, приходской среде, церковных служениях, вспоминает митрополита Антония Сурожского и особенно известный эпизод о женщине с ребенком, которую кто-то из прихожан заставил уйти с богослужения. Для автора подобный случай является не мелким нарушением церковного этикета, а почти проверкой всей экклезиологии: если приход, сохраняя правильное богослужение и внешнюю церковность, отталкивает человека, он вступает в противоречие с собственным предназначением быть пространством Христовой любви.

Раздел «Древнее искушение» завершает первую беседу и одновременно готовит переход ко всем последующим. Грехопадение интерпретируется Балыбердиным как желание человека существовать автономно от Бога. Такая автономия может проявляться не только в очевидном безбожии, но и внутри церковной деятельности: богослужения, конференции, комиссии, молодежные программы и приходские проекты сами по себе не гарантируют верности Христу. Особенно выразительно воспоминание автора о митрополите Хрисанфе, который вместо очередной административной программы советовал настоятелям начать с гораздо более простого дела — научить женщин у свечного ящика улыбаться людям, быть внимательными, не осуждать и не навязывать советы. Именно здесь обнаруживается одна из лучших сторон книги: Балыбердин не позволяет читателю использовать критику секулярного мира как способ избежать суда над собственной церковностью. Формализм может быть как светским, так и религиозным, а деятельность, осуществляемая «вместо любви», оказывается духовно бесплодной независимо от того, насколько благочестиво она называется.

Вторая беседа, «Какая культура настоящая?», переносит тот же критерий в сферу искусства и культурного творчества. Исходная проблема здесь — распространенное убеждение, будто культура принадлежит исключительно области субъективного вкуса, где последним аргументом всегда остается поговорка «на вкус и цвет товарища нет». Балыбердин отказывается как от культурного диктата, так и от полного релятивизма. Для него культура — не супермаркет равнозначных продуктов, а пространство, в котором разные пути действительно могут вести человека в разные стороны. Однако компетентным судьей культуры он не считает и академическую культурологию, если та принципиально отказывается отвечать на вопросы добра, истины и человеческого предназначения. В разделе «Привет из прошлого» автор связывает недооценку культуры с советским материалистическим наследием и напоминает, что даже сама теория познания знает формы освоения действительности, не сводимые к естественно-научному методу.

Раздел «Некнижная мудрость» представляет особенно важную для всей книги мысль о том, что искусство способно давать реальное знание. Человек может узнать историю эпохи не только из исследовательской монографии, но и из романа, картины, музыкального произведения или фильма. «Капитанская дочка», «Война и мир», «Доктор Живаго», «Колымские рассказы», Тарковский, Рязанов, Бах, Бетховен и другие произведения и авторы используются как свидетельства способности искусства передавать целостный человеческий опыт, который аналитическое описание неизбежно расчленяет. Отсюда Балыбердин переходит к противопоставлению книжной осведомленности и жизненной мудрости. Образ мудрой бабушки или опытного архипастыря становится для него моделью знания, прошедшего через личность и жизнь. Особенно теплые страницы посвящены митрополиту Хрисанфу, умевшему формулировать сложные жизненные истины афористично и просто. Здесь автор подходит к своей важной теме: знание может быть формально правильным и при этом не стать мудростью, потому что мудрость предполагает участие всей личности.

Далее размышление о культуре переходит к категориям красоты и гармонии. Балыбердин движется от пифагорейцев и Платона к Фоме Аквинскому, затем к музыкальной теории, русской литературе и православному богослужению. Знаменитый летописный рассказ о послах князя Владимира в Константинополе становится примером того, как красота способна свидетельствовать о реальности, которую невозможно свести к рациональному доказательству. Однако автор не остается на уровне эстетизма. Красота для него получает окончательное содержание только через любовь, а любовь — через Христа. Поэтому Достоевский с его образом Христа как совершенной красоты становится естественным союзником Балыбердина. Кульминация аргумента звучит так: «настоящая культура, красота, творчество, гармония, как и настоящая жизнь, всегда „осолена“ любовью». Отсюда становится понятной и характерная для автора открытость к формам искусства, которые консервативный церковный читатель мог бы отвергнуть автоматически. Балыбердин не считает, что настоящая культура исчерпывается иконой, духовным песнопением или классическим искусством. Он допускает художественное новаторство, современное кино, рок-музыку и даже упоминает «Гарри Поттера», полагая, что решающим остается не жанр сам по себе, а то, какое отношение к Богу, человеку и жизни через него выражено.

Это делает вторую беседу значительно интереснее простой православной критики массовой культуры. Автор не предлагает создать церковный индекс разрешенных произведений. Напротив, он пытается сформировать способность различения. Более того, культурный вкус становится у него средством духовной самодиагностики: то, чем человек любит наполнять свое воображение, что читает, смотрит и слушает, способно рассказать о качестве его любви. При этом беседа завершается призывом не превращать священников в профессиональных культурологов, а помогать людям культуры становиться христианами и учиться творить в присутствии Бога. В приложении эта мысль получает более официальный язык: культура рассматривается как область свободного творчества, которая нуждается и в традиции, и в нравственной ответственности, а критерием церковного отношения к ней снова становится заповедь «все у вас да будет с любовью».

Третья беседа, «Все ли может наука?», является самой философски амбициозной и одновременно самой спорной частью книги. Автор начинает с наблюдения, что для современного человека доверие к научному знанию стало своеобразной «программой по умолчанию». Само существование науки Балыбердин не ставит под сомнение; напротив, приложение содержит весьма положительную программу взаимодействия Церкви и научного сообщества. Его противником является скорее сциентизм — превращение одного способа познания в универсальную модель всякой истины. Однако в основном тексте граница между критикой сциентизма и критикой научного метода проводится не всегда достаточно аккуратно. Автор возвращается к повествованию о грехопадении и истолковывает древнее искушение как «познание без любви». Из этого развивается противопоставление «мертвого» и «живого» знания: первое формализует, объективирует и отделяет познающего от познаваемого, второе предполагает личностное участие, любовь и соединение с жизнью.

Христологический центр этой эпистемологии выражен в одной из наиболее сильных формулировок книги: «Истина — больше, чем просто знание о жизни. Это знание самой жизни». Слова Христа «Я есмь путь и истина и жизнь» становятся для Балыбердина не только сотериологическим исповеданием, но и основанием христианского понимания познания. Пилат не узнает Истину именно потому, что мыслит ее как отвлеченную проблему, тогда как Истина стоит перед ним как Личность. Отсюда следует важная богословская интуиция: высшее знание Бога невозможно отделить от отношения к Богу, а знание человека — от отношения к человеческой личности. Православная традиция действительно дает автору значительные основания для подобного персоналистического подхода, и в этой части его критика обезличенного рационализма звучит убедительно.

Но Балыбердин идет дальше и пытается распространить этот принцип непосредственно на научную методологию. Он пишет: «Объективное знание — это знание Творца, Который сотворил мир, и достигается не путем абстрагирования от субъекта познания и самой жизни, а путем приближения человека ко Творцу». Христос при этом становится не только Истиной, но и «методом», поскольку греческое methodos означает путь. Христианский метод познания определяется как жизнь во Христе, любовь к Богу и ближнему и приятие жизни во всей ее полноте, кроме греха. Именно здесь книга достигает как максимальной богословской цельности, так и максимальной философской уязвимости. Богословски понятно желание автора не допустить разделения истины и святости. Однако из того, что нравственный облик ученого имеет значение перед Богом и что человеческое познание в целом осуществляется тварной личностью, еще не следует, что методологическое дистанцирование от объекта исследования само по себе является «мертвым» или безлюбовным. Астроном может объективно измерять расстояние до звезды, врач — параметры крови, филолог — частотность слова, и такая абстракция вовсе не означает отрицания Бога или человека.

Четвертая беседа, «Какая школа нам нужна?», показывает практическое следствие всей построенной автором концепции. Именно здесь Балыбердин особенно силен как наблюдатель и педагогический публицист. Масштаб системы образования, количество детей, родителей и учителей позволяют ему представить школу не как специализированное учреждение, а как одну из центральных сред формирования общества. Образ «школы Электроника» служит метафорой образовательной модели, в которой идеальный выпускник мыслится прежде всего как функционально компетентный носитель знаний. Автор сравнивает эту модель с более старым идеалом гармонического развития личности и показывает, как специализация, социальное расслоение, гонка за результатами и бюрократизация постепенно вытесняют воспитательную функцию школы. Здесь книга особенно тесно связана с российскими реалиями: ЕГЭ, аттестационные баллы, отчеты, стандарты, престижные лицеи и массовая школа выступают как симптомы более глубокого антропологического кризиса.

Очень удачно Балыбердин включает в этот разговор личный школьный эпизод. Будучи благополучным учеником, он вместе с учителем пришел домой к отстающему однокласснику, чтобы пристыдить его за учебу, но обнаружил бедную семью, тесное жилье, работающих родителей и маленьких детей. Вместо предполагаемого нравственного превосходства герой рассказа испытывает стыд за собственную неспособность прежде увидеть жизнь другого человека. Эта история является, пожалуй, более сильным аргументом против безличной педагогики, чем многие теоретические страницы книги. Она показывает то, что Балыбердин пытается доказать на всем протяжении труда: знать школьную успеваемость ребенка еще не означает знать самого ребенка. Педагогическая истина требует внимания к личности.

Далее автор критикует распад связей между детьми разных возрастов, школой и семьей, учителем и родителем, обучением и воспитанием. Он возвращает слову «образование» его классическое понимание как единого процесса обучения и воспитания и полагает, что невоспитанный обладатель нескольких дипломов не может считаться образованным в полном смысле. Однако окончательный ответ оказывается не ностальгическим возвращением к советской школе. Корень проблемы автор видит глубже — в отделении образования от Христа, Церкви и христианского понимания человека. Поэтому идеальная школа для него является «школой жизни». Наиболее полно это выражено в программных строках: «Нам нужна школа, открытая семье, и семья, открытая школе. Нам нужна школа, открытая ближнему и Христу… Нужна школа новой жизни — школа жизни во Христе, во главу которой поставлена любовь к Богу и ближнему».

Завершающий раздел «Путь к новой школе» принципиально отказывается от надежды на административное решение проблемы. Любовь невозможно ввести приказом министерства, а потому преобразование образования должно начинаться с метанойи — перемены ума педагога, родителя и самого ученика. Настоящей жизнью, которой должна учить школа, для Балыбердина является жизнь Христова; следовательно, христианская педагогика есть прежде всего следование за Христом. В этом смысле авторская концепция оказывается радикальнее обычного проекта «духовно-нравственного воспитания». Речь идет не о добавлении к существующей образовательной системе урока религии или набора традиционных ценностей, а о переосмыслении самого назначения образования через христианскую антропологию.

Приложение существенно повышает ценность книги, поскольку показывает, как изложенные в свободной публицистической форме идеи переводятся автором на язык церковно-общественной позиции. В него входят проекты документов, разработанные в 2010–2016 годах в рамках деятельности комиссии Межсоборного Присутствия по вопросам взаимодействия Церкви, государства и общества. Тексты посвящены отношениям Церкви и науки, Церкви и культуры и месту духовно-нравственного воспитания в развитии образования. Здесь исчезает значительная часть разговорной полемики, зато отчетливее выступает конструктивная сторона позиции Балыбердина. Церковь не должна воевать с наукой, но призвана заботиться о нравственной ответственности ученого и поддерживать научную деятельность; она не должна замыкать культуру внутри церковного искусства, но призвана вступать в творческое взаимодействие с людьми культуры; она не должна просто требовать конфессионализации государственной школы, но может предлагать обществу накопленный опыт духовно-нравственного воспитания. Приложение поэтому корректирует возможное впечатление от наиболее резких пассажей основной части и показывает, что авторская полемика направлена прежде всего против автономизации различных сфер жизни, а не против науки, культуры или образования как таковых.

К числу несомненных достоинств книги следует прежде всего отнести ее внутреннее единство. Четыре на первый взгляд разнородных вопроса оказываются частями одной богословской антропологии. Церковь нужна, чтобы человек учился новой жизни во Христе; культура является подлинной, когда помогает человеку входить в отношения любви и гармонии; наука должна помнить, что субъект и объект познания принадлежат сотворенному Богом миру; школа должна готовить не функционального специалиста, а человека к жизни. Можно спорить с отдельными выводами, но невозможно обвинить книгу в отсутствии центральной мысли. Балыбердин снова и снова возвращает читателя к двойной заповеди любви и заставляет проверить ею области, которые христианин часто считает религиозно нейтральными.

Второе достоинство — редкое соединение христоцентричности с культурной открытостью. Автор остается отчетливо православным, высоко оценивает Литургию, иконопись, православную традицию и церковную культуру, но не превращает христианство в механизм культурной изоляции. Он способен увидеть нравственный и духовный смысл в советском фильме, современной литературе, классической европейской музыке или рок-песне. Такая позиция особенно полезна там, где церковная среда склонна подменять различение простой системой запретов. Балыбердин предлагает более трудный путь — учиться понимать произведение, обнаруживать его антропологию, видеть направление движения человеческой личности и соотносить это направление со Христом.

Не менее значительна его критика формализма. Бюрократический отчет, церковное мероприятие, научная степень и высокий экзаменационный балл могут иметь реальную ценность, но ни один из них не является доказательством того, что состоялось главное. Церковь может быть наполнена мероприятиями и одновременно не встретить человека любовью; школа может демонстрировать высокие показатели и не видеть ребенка; ученый может обладать огромным объемом информации и не обладать мудростью. Именно эта критика внешних заместителей подлинной жизни делает книгу пастырски сильной. Особенно ценно, что Балыбердин применяет ее к собственной церковной среде столь же настойчиво, как к государству или светскому обществу.

Однако главный принцип книги является одновременно источником ее основной слабости. Формула «любовь к Богу и ближнему» богословски бесспорна как центр христианской этики, но в книге она иногда получает такую объяснительную нагрузку, что превращается почти в универсальный алгоритм, способный непосредственно решить эстетические, научные и педагогические проблемы. Само понятие любви при этом нуждается в более точном богословском раскрытии. Новозаветная любовь не противостоит истине, святости, справедливости, послушанию и суду Божию; она определяется Божьим характером и Божьим откровением. Поэтому вопрос не только в том, присутствует ли в произведении искусства «любовь», но и в том, истинно ли оно говорит о человеке, добре, зле, грехе и надежде. Не всякое произведение, изображающее страшную или разрушенную жизнь, обязано прямо демонстрировать любовь, чтобы иметь нравственную и художественную ценность. Иногда искусство служит истине именно тем, что беспощадно показывает отсутствие любви.

Еще серьезнее требуется уточнение в разговоре о науке. Справедливая критика сциентизма временами превращается у Балыбердина в слишком широкое противопоставление «объективного» знания «живому». Научная объективность означает прежде всего дисциплину проверки утверждений и стремление минимизировать искажающее влияние личных предпочтений исследователя. Она не обязательно предполагает метафизическое отрицание личности. Христианский ученый вполне способен любить Бога и творение именно тогда, когда скрупулезно отделяет собственные желания от результатов эксперимента. Более того, сам факт, что Бог создал упорядоченный мир, исторически становился для многих христиан мотивом исследовать его закономерности. Поэтому плодотворнее было бы противопоставить не объективность и любовь, а сциентизм и христианскую эпистемологию, в которой объективное исследование включено в более широкую картину творения, грехопадения, человеческой ограниченности и ответственности перед Творцом.

Похожая осторожность требуется и там, где происхождение «мертвого знания» связывается с формализацией, письменностью и книжностью. Сам автор пишет книгу, постоянно обращается к Писанию, литературе и письменной традиции, а потому фактически демонстрирует, что знак и текст способны быть носителями живого свидетельства. Проблема заключается не в письменности и не в абстракции как таковых, а в претензии частичного знания стать целым и в отказе человека признать собственную ограниченность. Более четкое различение между инструментом познания и мировоззрением, которое этот инструмент абсолютизирует, сделало бы третью беседу значительно сильнее.

Определенной корректировки требует и историко-педагогическая часть. Критика бюрократизации и сведения школы к экзаменационным результатам весьма убедительна, но прошлое временами предстает слишком гармоничным. Советская школа действительно уделяла большое внимание коллективной деятельности, воспитанию, наставничеству и жизни класса вне уроков, однако эта же система могла быть идеологически принудительной и глубоко стандартизированной. Поэтому ее человеческие достижения лучше отделять от идеологического контроля, не создавая впечатления, будто современная «школа Электроника» просто сменила некогда целостную и благополучную школу. Кроме того, некоторые крупные причинные утверждения — например, связь отделения школы от Церкви с последующим ростом общественных проблем — заявлены скорее исповедально и историко-философски, чем доказаны эмпирически. Для жанра беседы это допустимо, но читателю следует различать богословскую интерпретацию истории и собственно историческое доказательство.

Книга также нуждалась бы в более тщательной редактуре. В тексте встречаются стилистические шероховатости, опечатки и отдельные очевидные несогласованности. Наиболее заметный пример находится в обсуждении ЕГЭ: назвав 2001 год условной точкой отсчета новой образовательной модели, автор далее пишет о «нынешнем 2006 году» и одновременно утверждает, что прошло пятнадцать лет; по контексту, несомненно, имеется в виду 2016 год. Подобные детали не затрагивают основной аргумент, но в работе, претендующей на серьезный общественный и богословский разговор, редакционная аккуратность усилила бы убедительность.

Особого внимания заслуживает конфессиональная определенность книги. Балыбердин пишет изнутри православной традиции, а не из условно «общехристианской» позиции. Крещение младенцев, крестные родители, икона, Литургия, православная гимназия, святоотеческие авторитеты, церковное понимание культуры и тесная связь Церкви с исторической судьбой России являются естественными элементами его мира. Православному читателю это создает узнаваемую богословскую среду. Для евангельского читателя книга также может быть чрезвычайно полезна благодаря своему христоцентризму, постоянному обращению к Писанию, критике номинальной церковности и акценту на личном следовании за Христом, но отдельные экклезиологические, сакраментальные и культурно-исторические предпосылки потребуют самостоятельного богословского рассмотрения. Именно поэтому книгу можно продуктивно читать межконфессионально: не пытаясь искусственно убрать ее православную специфику, но спрашивая, где автор действительно исходит из общего новозаветного основания, а где — из особенностей своей церковной традиции.

Наибольшую пользу «Главные вопросы» способны принести пастырям, христианским педагогам, руководителям церковных школ и образовательных служений, родителям, студентам богословия и всем, кто пытается соединить веру с культурной и общественной жизнью. Для пастыря особенно ценен постоянный вопрос Балыбердина о том, не подменяем ли мы любовь деятельностью. Для педагога — его настойчивое требование видеть за оценками и показателями конкретного ребенка. Для студента — попытка поставить рядом богословие, эстетику, гносеологию и педагогику. Для человека культуры — отказ свести христианское отношение к искусству к запретительной цензуре. Для ученого книга может стать полезным вызовом, хотя ее философия науки скорее приглашает к дискуссии, чем дает достаточную теоретическую модель. Специалисту по эпистемологии или истории образования многие обобщения покажутся чрезмерно широкими, но даже такой читатель сможет оценить главный вопрос автора: что происходит с человеческим знанием, если оно перестает спрашивать о том, ради чего и ради кого оно существует?

В конечном счете книга Балыбердина ценна не оригинальностью отдельных богословских положений. Мысль о том, что любовь к Богу и ближнему составляет сердцевину христианской жизни, разумеется, не нова; не новы также критика сциентизма, защита воспитательного характера образования или утверждение духовного значения культуры. Оригинальность труда заключается скорее в настойчивости, с которой один и тот же евангельский критерий проводится через самые разные области современной жизни. Автор словно отказывается признать право какой-либо сферы существовать автономно от вопроса о Христе. Наука, школа, искусство, государство, семья и церковная организация могут обладать собственными профессиональными законами, но ни одна из них не получает освобождения от нравственной ответственности человека перед Творцом и ближним.

Именно поэтому название «Главные вопросы» оказывается точнее, чем может показаться сначала. Автор не столько дает готовые ответы на несколько общественных проблем, сколько пытается вернуть читателю правильную иерархию вопросов. Сначала следует спросить не о рейтингах школы, а о том, какого человека она формирует; не о популярности произведения, а о том, что оно делает с человеческой душой; не о могуществе науки, а о природе и цели знания; не о количестве церковных мероприятий, а о том, встречает ли человек через Церковь любовь Христову. Не со всеми ответами Балыбердина необходимо соглашаться и не каждый аргумент выдерживает одинаково строгую философскую проверку. Но именно способность вновь сделать эти вопросы неотложными составляет главное достоинство книги. В эпоху, когда эффективность легко подменяет цель, информация — мудрость, компетентность — характер, а религиозная активность — живую веру, его призыв вернуть в центр жизни Христа и заповеданную Им любовь звучит не как сентиментальное дополнение к серьезным проблемам, а как попытка восстановить сам масштаб, в котором христианин должен их рассматривать. Поэтому «Главные вопросы» стоит читать прежде всего как пастырско-богословское приглашение к целостности — к такой жизни, в которой исповедание Христа перестает быть отдельной религиозной областью и становится основанием отношения к знанию, красоте, воспитанию, человеку и самому миру.