Балыбердин Александр - Секреты мирной жизни

Книга Александра Геннадьевича Балыбердина «Секреты мирной жизни», в представленном издании датированная 2024 годом, принадлежит к тому типу современной православной пастырской литературы, который сознательно отказывается от отвлеченной систематичности ради непосредственного разговора с человеком, уставшим от конфликтов, идеологической мобилизации, взаимного недоверия и церковной суровости. Ее исторический фон считывается не из специального предисловия, а из самих примеров: автор вспоминает революцию и советские гонения, говорит о новомучениках Вятской земли, касается споров вокруг вакцинации в период коронавирусной эпидемии, размышляет о принудительном крещении, власти, войне, политических лагерях, общественной поляризации и привычке видеть в другом врага. Поэтому книга является не только сборником советов о корректном поведении. Перед читателем пастырская попытка ответить на один из самых болезненных вопросов постсоветского христианского сознания: каким образом исповедовать истину, хранить церковную идентичность и противостоять злу, не превращая веру в оправдание вражды, давления, высокомерия и насилия.

Ключ к замыслу дан эпиграфом из Послания к Римлянам: Царство Божие есть «праведность и мир и радость во Святом Духе» (Рим. 14:17). Для автора эта апостольская формула становится не просто утешительным изречением, а герменевтическим принципом, по которому оцениваются личные отношения, церковная жизнь, общественные идеологии и даже способы говорить о священной истории. Мир и радость понимаются как признаки реального приближения Царства, тогда как озлобление, подавление и постоянный поиск врагов свидетельствуют о духовном поражении, даже если они прикрыты правильными словами. Основной метод Балыбердина можно назвать нравственно-христологическим: сначала он формулирует простой житейский совет, затем показывает его евангельское основание, обращаясь преимущественно к поступкам и словам Христа. В дальнейшем тот же метод расширяется в проповедях, где частные правила связываются с учением о воплощении, Церкви, Кресте, покаянии, Пятидесятнице и Царстве Божием. Автор не строит доказательство посредством сложной догматической терминологии; он убеждает повторяющимся сопоставлением двух образов жизни — жизни «мира сего», обезображенного смертью и вынужденного бороться за существование, и жизни Царства, в которой уже не нужно господствовать, завидовать и уничтожать соперника.

Композиционно книга устроена чрезвычайно прозрачно. Каждая из тринадцати первых глав состоит из короткого императива и рубрики «На заметку», где бытовая рекомендация получает евангельское подтверждение. Этот повторяющийся прием создает ритм духовной беседы: читателю сначала предлагают вполне выполнимое действие, а затем раскрывают его как часть ученичества у Христа. Вторая часть меняет масштаб, но не принцип: проповеди берут тот же мотив мира и рассматривают его в свете праздника, святого, библейского чтения или исторической памяти. Благодаря этому книга движется от поступка к догмату и обратно — от улыбки и умения не перебивать к воплощению, Кресту и Пятидесятнице, а затем от догмата снова к поведению в очереди, семье, приходе и общественном споре. Эта кольцевая структура не позволяет богословию остаться отвлеченным и одновременно не дает этике превратиться в светский этикет.

В основании авторской аргументации лежат четыре взаимосвязанных богословских интуиции. Первая — эсхатологическая: Царство не только ожидается после смерти, но уже приближается там, где люди учатся праведности, миру и радости. Вторая — христологическая: нравственный критерий задается не абстрактной нормой, а образом действий Иисуса, Который замечает, слушает, не принуждает и служит. Третья — антропологическая: человеческая агрессия рождается из порабощенности смерти, а потому преодолевается не одной воспитанностью, но доверием к Воскресению. Четвертая — экклезиологическая: Церковь должна быть пространством новой жизни, а не религиозной копией армии, государства, школы или рынка. Именно сочетание этих интуиций сообщает книге внутреннее единство. Даже там, где отдельное толкование спорно, общий богословский вектор остается отчетливым: миротворчество возможно потому, что во Христе уже открыт иной способ быть человеком.

Первая глава, «Будет мир — будет радость», задает всю богословскую архитектуру книги. Балыбердин начинает с почти очевидного психологического наблюдения: человек, ожидающий нападения, не способен радоваться, тогда как мир в душе, доме и стране преображает окружающую действительность. Но это наблюдение быстро получает литургическое и эсхатологическое измерение. Автор перечисляет многочисленные прошения о мире в Божественной литургии и делает вывод, что для христианина мир не является второстепенным удобством, поскольку в нем земная жизнь уподобляется «свышнему миру». Особенно значима формула: «Миротворчество — не данность, а искусство, которому надо научиться, чтобы служить Богу». Тем самым мир выводится из области темперамента: миротворец — не просто мягкий или неконфликтный человек, а ученик, осваивающий способ существования грядущего века. Радость же предстает не наградой за успешную психологическую саморегуляцию, а даром Святого Духа, сопровождающим служение примирению.

Во второй главе, «Проявите внимание», мир начинается с способности увидеть другого. Уважение, дружба и любовь, по мысли автора, предваряются вниманием: невозможно послужить человеку, которого мы внутренне вычеркнули из поля зрения. Евангельским образцом становится Христос, остановившийся ради кровоточивой женщины на пути к умирающей дочери Иаира. Смысл эпизода Балыбердин раскрывает через притчу о Страшном суде: в нуждающемся приближается Сам Бог, поэтому невнимание к человеку оказывается разновидностью богоневедения. Третья глава, «Улыбнитесь», переводит ту же мысль в язык телесного присутствия. «Улыбка — это приглашение к миру, которое понятно без слов», — пишет автор, противопоставляя христианскую радость демонстративной мрачности. Ссылаясь на Василия Великого, он различает покаянный плач сердца и благопристойную веселость лица. Это различение важно: радость не отменяет трезвения, но покаяние не должно становиться театром уныния, отталкивающим ближнего.

Четвертая глава, «Уступите», направлена против культа первенства. Автор предлагает начинать с малых жестов — пропустить пешехода, уступить место, не добиваться победы любой ценой, — а затем обращается к омовению ног ученикам и спору апостолов о старшинстве. Здесь впервые отчетливо формулируется антропологический тезис всей книги: земной мир обезображен смертью, поэтому человек стремится выжить через господство; в Царстве Божием смерти нет, следовательно, там не нужно самоутверждаться за счет другого. Уступка становится не проявлением слабости, а практикой будущего века. Пятая глава, «“Да” вместо “нет”», развивает примирительную логику через противопоставление войны и мира: война разделяет своих и чужих, мир ищет возможность признания и соединения. Рассказ о человеке, изгонявшем бесов именем Христа вне круга апостолов, нужен автору для утверждения инклюзивной максимы «кто не против нас, тот за нас». Он призывает начинать не с перечисления разногласий, а с обнаружения уже существующего общего пространства.

Шестая и седьмая главы посвящены этике речи. В «Диалоге вместо монолога» Балыбердин предупреждает против духовного и интеллектуального давления. Высказывать мнение следует тогда, когда собеседник готов его услышать; отвечать нужно кротко и кратко. Притчи Христа трактуются как образец диалогической педагогики: знакомый образ не подавляет слушателя готовой абстракцией, а пробуждает в нем внутреннюю работу. В главе «Не перебивайте» этот принцип радикализируется: перебить — почти то же, что «пере-бить», нанести словесный удар. Автор замечает, что в Евангелиях Христос не прерывает даже несправедливого собеседника, и связывает умение дослушать с отказом отвечать ударом на удар. Здесь особенно ясно, что мир для Балыбердина создается не великими декларациями, а дисциплиной микрожестов: паузой, молчанием, кратким ответом, предоставленным другому временем.

Восьмая глава, «Не рвитесь к власти», переносит разговор из межличностной коммуникации в сферу управления. Власть описывается не как привилегия и не как средство самореализации, а как опасное испытание и крест. Автор советует по возможности браться за то, что человек способен сделать сам, не превращая окружающих в инструменты собственного успеха; если же власть дана, нести ее следует скромно. Основанием служит золотое правило и простое нравственное следствие: тот, кто не хочет быть рабом, не должен делать рабами других. Девятая глава, «Человек важнее “субботы”», направлена против идолопоклонства идеям. Перечисляя конформизм, фанатизм, патриотизм, социализм, капитализм и другие «измы», Балыбердин показывает, как абстрактная ценность начинает требовать человеческих жертв. Евангельское слово о субботе становится критерием всякого обычая и института: норма оправданна постольку, поскольку служит человеку, но превращается в идола, когда человек делается ее расходным материалом.

Десятая глава, «Держите дистанцию», вносит необходимую поправку в возможное сентиментальное понимание любви. Мир не означает бесконечного вторжения в чужую жизнь. Уважение предполагает границы, личное пространство и право на уединение. Автор обращает внимание на то, как часто Христос удалялся для молитвы, хотя толпы желали удержать Его. Дистанция нужна, чтобы человек не растворился в коллективной стихии и не позволил «миру сему» захлестнуть внутреннюю жизнь. В одиннадцатой главе, «Не завидуйте», конфликт вновь объясняется страхом смерти: в мире дефицита более сильный, богатый или талантливый воспринимается как угроза. Балыбердин призывает не только бороться с собственной завистью, но и не соблазнять другого хвастовством. Такая постановка вопроса может показаться чрезмерной, однако в ней выражено важное убеждение автора: ответственность за мир включает внимание к тому, как наши успехи, слова и жесты воздействуют на уязвимость ближнего.

Двенадцатая глава, «Вразумляйте кротко», отвечает на очевидное возражение: что делать, если мира не хочет другая сторона? Ответ автора не сводится к пассивности. Он предлагает не начинать ссору первым, не подбрасывать дров в уже разгоревшийся огонь, остыть самому, признать собственную ошибку и только затем вразумлять. Образцом служит кротость Христа в Гефсимании перед спящими учениками и предателем Иудой. Кротость здесь означает не безразличие к истине, а отказ превращать истину в оружие самооправдания. Тринадцатая глава, «Будьте великодушны», завершает практическую часть темой прощения. Поскольку никто не безошибочен, дружба невозможна без способности переносить чужое несовершенство. Автор толкует ответ Христа Петру о прощении «до седмижды семидесяти раз» как указание на безмерность Божия великодушия. Таким образом, первая часть образует последовательную аскетику мира: увидеть, приветствовать, уступить, согласиться там, где возможно, выслушать, не господствовать, не приносить человека в жертву идее, уважать границы, не завидовать, кротко исправлять и щедро прощать.

Литературная манера Балыбердина соответствует пастырской задаче. Он предпочитает короткие тезисы, повтор, параллельные конструкции и контрастные формулы, легко удерживаемые в памяти. Частое обращение на «Вы» создает интонацию личного разговора, а бытовые сцены — транспорт, магазин, очередь, семейная кухня, освящение квартиры — не позволяют читателю укрыться в отвлеченном согласии. Авторская речь временами намеренно афористична, почти плакатна, но за этой простотой стоит продуманная педагогика малых шагов. Читателя не призывают сразу разрешить мировые конфликты; ему предлагают заметить человека рядом, перестать перебивать, не давить должностью, извиниться и не хвастаться. В этом смысле название «секреты» иронично: никакого тайного знания книга не сообщает. Ее настоящий тезис состоит в том, что мирная жизнь складывается из давно известных евангельских заповедей, которые остаются бесплодными, пока не становятся привычкой тела, речи и внимания.

Вторая часть, названная «Избранные проповеди», не является механическим приложением. Она раскрывает догматические предпосылки ранее предложенной этики. В проповеди «Чтобы преодолеть древнее разделение» история грехопадения прочитывается как разрыв единой любви на якобы автономные любовь к Богу и любовь к человеку. Автор видит трагедию истории в том, что одни готовы во имя человека разрушать святыни, а другие во имя Бога — убивать людей. Богородица, напротив, всей жизнью соединяет служение Богу и ближнему, поскольку носит, сопровождает и принимает Богочеловека. Такое мариологическое построение приводит к практическому выводу: нельзя пройти мимо страдающего человека, не пройдя мимо Бога. Проповедь сильна своим нравственным нервом: она разоблачает религиозность, которая защищает Бога ценой человека, и гуманизм, который освобождает человека от всякого отношения к Богу.

В «Празднике веры в человека» Рождество толкуется вслед за митрополитом Антонием Сурожским как свидетельство Божия доверия человеческому роду. Полемическим фоном становятся конспирологические настроения периода пандемии, недоверие к врачам, культ «сильной руки» и обобщенная подозрительность к культуре и общественным институтам. Балыбердин не столько защищает конкретные медицинские решения, сколько диагностирует духовную болезнь: человек, привыкший видеть повсюду обман, постепенно утрачивает способность любить. Воплощение опровергает этот антропологический пессимизм, потому что Бог входит в мир беззащитным Младенцем, доверяя Себя людям. В следующей проповеди, «В центре жизни», тема доверия переходит в тему личной встречи. Рассказ митрополита Антония о пережитом присутствии Христа становится поводом спросить, действительно ли Христос занимает центральное место в жизни тех, кто называет себя христианами. Ни эстетика богослужения, ни общение, ни религиозный быт сами по себе не заменяют познания Христа, чтения Евангелия, причащения и подражания Ему.

«Тонкая грань» уточняет отношение христианина к миру. На примере преподобного Трифона Вятского автор различает отречение от «мира сего» и презрение к людям. Первое означает несогласие с греховной логикой, второе — отказ верить в возможность покаяния и изменения. Христианин рискует либо превратить критическое отношение к миру в ненависть ко всем несогласным, либо настолько полюбить существующий порядок, что перестанет замечать его сопротивление Христу. Поэтому точная формула проповеди звучит так: «Не любить “мiръ сей” и при этом любить людей. Это очень тонкая грань, которую не все замечают». В «Тайне нашего спасения» автор ставит вопрос о том, что человек сделал не ради репутации, семьи, карьеры или исторической памяти, а ради Христа и Евангелия. Спасение связывается не с количеством достижений, а с участием всей жизни в Благой вести. При этом Балыбердин благоразумно предостерегает от суда над другими: даже собственную верность человек не может измерить наверняка.

Проповедь «Против кого наша брань?» является одной из идейных вершин книги. Торжественный язык победы в праздник Воздвижения Креста автор сопоставляет с апостольским утверждением, что христианская борьба ведется «не против плоти и крови», а против духов зла. Он критически напоминает, как крест и имя Христа помещались на военные знамена даже тогда, когда христиане убивали христиан. В противоположность милитаризации святыни Балыбердин утверждает: «Крест — это не только символ победы над грехом, но также икона любви». Из этого следует решающий вывод: человек не может быть конечным врагом христианина; зло действует через людей, но борьба со злом не должна воспроизводить его ненависть. В «Искушении властью» эта мысль применяется к князю Владимиру. Автор не идеализирует начальный этап Крещения Руси, упоминая принуждение, но видит святость князя в последующем обращении самой власти: прекращении захватнической политики, заботе о бедных и обучении христианскому смирению. Власть освящается не масштабом побед, а отказом от господства.

Проповедь «За Христа пострадавшие» посвящена новомученикам и исповедникам Вятской земли. Балыбердин отвергает и растворение церковных мучеников в общей статистике репрессий, и их использование для бесконечного политического сведения счетов. Критерий их подвига — не принадлежность к белому или красному лагерю, не защита социального уклада как такового, а верность Христу. Это позволяет памяти о гонениях стать не топливом новой вражды, а школой различения главного. «Мирно и радостно» возвращает разговор к приходской повседневности: грубый взгляд, обидное замечание и безрадостная требовательность способны закрыть человеку дорогу не только к конкретной общине, но и ко встрече со Христом и святыми. Автор требует строгости прежде всего к себе и великодушия к входящему в церковную жизнь. Святость здесь проверяется не громкостью исповедания, а способностью не оттолкнуть.

В проповеди «Любовь мужская и женская» жены-мироносицы противопоставлены испуганным апостолам. Автор различает мужскую любовь, которую склонен считать более абстрактной и книжной, и женскую, сформированную телесным опытом материнства и конкретной заботы. В конечном счете он призывает не противопоставлять, а соединять обе модальности в единой любви к Богу и ближнему. «Свет мiру» развивает тему конкретности через самарянку Фотинию и мученицу Нину Кузнецову: благовестие не требует высокого статуса, масштабного проекта или публичной кампании; человек становится светом, когда делится полученным от Христа светом и принимает нуждающегося в собственном доме. В «Всегда рядом» Вознесение трактуется как условие человеческой свободы: Христос становится невидимым не потому, что покидает учеников, а потому, что не хочет принуждать очевидностью. Невидимое присутствие в Церкви оставляет пространство для доверия и любви, которые невозможны «из-под палки».

«День рождения Церкви» предлагает емкую, хотя и не вполне систематическую экклезиологию. Церковь остается Церковью благодаря пребыванию со Христом и жизни по заповеди любви. Традиция, образование, культура, дисциплина, власть и деньги необходимы, но каждый из этих элементов способен узурпировать центр: тогда храм превращается соответственно в музей, школу, концертный зал, армию, министерство или коммерческую организацию. Богословски насыщенной является фраза: «Когда что-то становится для нас важнее любви к Богу и ближним, тогда мы оказываемся вне Церкви». Она не отменяет видимых границ и институтов, но напоминает, что их назначение — служить общению с Богом и людьми. «Приглашение к диалогу» истолковывает Пятидесятницу как исцеление Вавилона: смешение языков было знаком распада общения, дар языков становится возможностью услышать Благую весть и друг друга. Наконец, «Через покаяние к новой жизни» завершает книгу учением Иоанна Предтечи. Покаяние определяется не как эмоциональное самоуничижение, а как отказ жить по закону выживания любой ценой. «Покаяние состоит именно в том, чтобы этой новой жизни научиться, чтобы уже здесь и сейчас жить так, как будто Царство Небесное приблизилось», — утверждает автор. Последняя формула связывает все главы: мирная жизнь есть не нравственное украшение веры, а практическая эсхатология.

Наибольшую пользу книга принесет читателю, которому требуется не энциклопедия догматики, а ясное духовное руководство по повседневному воплощению Евангелия. Мирянин найдет в ней конкретный экзамен совести относительно семьи, работы, прихода, социальных сетей и политических споров. Пастырю она может помочь увидеть, как интонация, форма наставления и административный стиль либо открывают человеку Христа, либо заслоняют Его. Студент богословия получит удачный материал для обсуждения связи между эсхатологией и этикой, христологией и культурой общения, экклезиологией и институциональной критикой. Специалисту по истории Церкви будут интересны страницы о князе Владимире, новомучениках и локальной памяти Вятской земли, хотя именно их следует читать с дополнительной исторической литературой. Особенно ценна книга для верующего, утомленного агрессивной апологетикой и убежденного, будто верность истине требует постоянного обличения: Балыбердин показывает, что миротворчество, внимание и диалог могут быть не уступкой секулярному гуманизму, а прямым следствием веры в воплотившегося и распятого Христа.

Для богословского клуба книга особенно плодотворна как повод различить мир и миролюбие, примирение и беспринципность, доверие и наивность. Ее можно читать параллельно с Нагорной проповедью, четырнадцатой главой Послания к Римлянам, шестой главой Послания к Ефесянам и святоотеческими размышлениями о кротости. Полезным окажется и сопоставление с современной теологией ненасилия и примирения, поскольку Балыбердин независимо от академического аппарата приходит к важному тезису: христианская община утрачивает миссионерскую убедительность, когда перенимает у окружающего общества язык унижения и борьбы за доминирование. Книга хорошо подходит для приходского чтения небольшими фрагментами, семейного обсуждения и пастырских семинаров по культуре общения. Но ее не следует использовать как единственное руководство в случаях насилия, зависимости или систематического злоупотребления властью: там необходимы четкие границы, профессиональная помощь и богословие справедливости, разработанное полнее, чем в данном сборнике.

Сильнейшей стороной труда является редкое единство пастырской простоты и богословского замысла. Автор умеет показать, что улыбка, пауза в споре, уступленное место и отказ от хвастовства имеют эсхатологическое значение. Он последовательно возвращает читателя к Христу как норме церковной жизни, разоблачает подмену веры традицией, властью, дисциплиной или политической идентичностью и мужественно сопротивляется сакрализации насилия. Не менее важна его антропологическая интуиция: зависть, стремление к господству и логика лагерей выводятся из страха смерти, тогда как Воскресение открывает возможность не бороться за существование ценой ближнего. Благодаря этому советы не распадаются на набор правил хорошего тона. Они становятся упражнениями в свободе от смерти. К достоинствам следует отнести и локальную укорененность проповедей: Вятская земля, Трифон Вятский, местные новомученики и конкретная приходская практика не служат декоративным фоном, а показывают, как вселенское Евангелие воплощается в памяти определенного места.

Вместе с тем книга нуждается в ряде существенных оговорок. Ее экзегеза преимущественно гомилетична и порой обращается с библейским текстом слишком свободно. В одном месте слова «Всегда радуйтесь» дополняются внутри кавычек развернутым объяснением победы над злом, смертью, грехом и адом, хотя это уже авторская интерпретация, а не буквальный текст 1 Фес. 5:16. Ответ о прощении «до седмижды семидесяти раз» передается как «до пятисот раз», что риторически понятно, но арифметически и текстологически неточно. Утверждение, что Христос первым омыл ноги Иуде, не следует непосредственно из повествования Иоанна. Мотив Евы, якобы нарушившей заповедь во имя любви к Адаму, также является богословской реконструкцией, а не явным смыслом Бытия. Такие ходы могут быть плодотворны в проповеди, но в книге, претендующей на последовательное богословское объяснение, следовало яснее различать текст Писания, церковное предание и авторскую гипотезу.

Некоторые яркие антитезы слишком упрощают сложность нравственной жизни. Формула о «да» как слове мира и «нет» как слове войны не учитывает, что верное «нет» насилию, лжи, манипуляции и злоупотреблению властью иногда является условием подлинного мира. Совет не высказывать мнение без вопроса полезен против навязчивости, но пастырская, родительская или гражданская ответственность иногда требует инициативного свидетельства. Призыв «держать дистанцию» нуждался бы в более четком различении здоровых границ и бегства от трудного ближнего. Возложение части ответственности за зависть на того, кто дал повод собственным успехом, рискует превратить деликатность в обязанность скрывать дар и достижение. Миротворчество необходимо отличать от избегания конфликта: евангельский мир не всегда означает отсутствие напряжения, поскольку Христос не только слушал, но и обличал, изгонял торгующих из храма и требовал решения. Книга была бы богословски сильнее, если бы подробнее показала, как соединяются кротость и пророческая твердость, прощение и защита жертвы, отказ от мести и сопротивление злу.

В проповедях заметны и более частные спорные обобщения. Рассуждение о мужской «абстрактной» и женской «конкретной» любви опирается на эссенциалистское представление, которое недостаточно учитывает разнообразие личного опыта, бездетность, отцовскую заботу и культурную обусловленность гендерных ролей. Критика противников вакцинации местами объединяет слишком разнородные черты — отношение к искусству, демократии, начальству, медицине и политической власти, — отчего пастырская диагностика рискует стать психологическим портретом оппонента. Исторический тезис о крещении Руси «огнем и мечом» и последующей мирной эволюции князя Владимира требует более нюансированной работы с источниками. Экклезиологическая формула о выходе «вне Церкви», когда что-либо становится важнее любви, духовно убедительна, но без уточнений может быть понята так, будто видимая принадлежность, таинства, исповедание веры и каноническое устройство вторичны или легко заменимы нравственным чувством. Автор этого, вероятно, не подразумевает, однако систематическое прояснение уберегло бы его мысль от одностороннего морализма.

Главное ограничение книги связано с самой силой ее метода. Постоянное сведение множества проблем к антитезе страха смерти и жизни Царства создает цельность, но иногда делает аргументацию предсказуемой. Социальные конфликты возникают не только из индивидуального страха, зависти или властолюбия; они поддерживаются институтами, экономическими интересами, коллективной памятью и реальным неравенством. Примирение требует не только улыбки и внутренней кротости, но также правды, справедливого суда, восстановления нарушенных отношений и защиты слабого. Апостольская формула ставит рядом праведность, мир и радость, тогда как книга гораздо подробнее говорит о мире и радости, чем о праведности как справедливости. Более развитое богословие правды позволило бы автору показать, что мир не покупается замалчиванием преступления, а прощение не освобождает обидчика от ответственности. Именно это дополнение сделало бы предложенную аскетику применимой к травме, насилию в семье, церковным злоупотреблениям и общественной несправедливости, где простой совет уступить способен оказаться опасным.

И все же указанные недостатки не отменяют значительности замысла. «Секреты мирной жизни» следует оценивать не как академический трактат по библейской герменевтике или социальной этике, а как пастырский манифест против христианства, зараженного логикой осажденной крепости. Автор возвращает словам «мир», «радость», «доверие», «диалог» и «великодушие» их догматическую серьезность. Он напоминает, что воплощение есть Божие приближение к человеку, Крест — икона любви, Вознесение — пространство свободы, Пятидесятница — преодоление неспособности слышать, Церковь — общение, в котором все должно совершаться с любовью, а покаяние — обучение жизни уже наступающего Царства. В этом смысле книга задает полезный и неудобный вопрос всякому церковному читателю: становится ли рядом с нами другим людям мирнее и радостнее, или наше исповедание производит страх, унижение и вражду? Балыбердин не дает исчерпывающего ответа на все трагические случаи, но убедительно показывает направление духовного движения. Христианская истина, согласно внутренней логике его труда, не ослабевает от кротости; напротив, она становится узнаваемой именно тогда, когда принимает образ Христа, Который не господствует над человеком, а приближается, слушает, служит, прощает и зовет его к свободной жизни в мире и радости Святого Духа.