Балыбердин Александр - В поисках настоящего

Книга протоиерея Александра Балыбердина «В поисках настоящего. Беседы о христианстве», изданная в 2017 году, представляет собой третью часть авторского цикла после книг «Путь волхвов» и «Путь любви» и занимает своеобразное место на пересечении христианской антропологии, пастырского богословия, духовной автобиографии и религиозно-философского эссе. Автор — православный священник, настоятель Феодоровской церкви в Вятке, историк по образованию и кандидат исторических наук — пишет не как систематический богослов, стремящийся построить строго доказательную догматическую конструкцию, а как пастырь и педагог, размышляющий над человеческой жизнью целиком. Исходной проблемой книги становится вопрос о том, что в человеческом существовании является подлинным, настоящим и непреходящим. За этим вопросом стоит конкретный исторический опыт поколения самого Балыбердина: советское детство, воспитанное в атмосфере государственного атеизма, кризис позднесоветской идеологии, перестройка, возвращение религии в публичное пространство, открытие ранее запрещенной литературы, русской религиозной философии и христианского наследия, а затем попытка осмыслить собственную жизнь уже в перспективе Евангелия. Поэтому книга во многом является богословским прочтением биографии поколения, которое успело быть пионерским и комсомольским, пережило распад привычного мира и оказалось перед необходимостью заново ответить на вопросы о Боге, человеке, семье, свободе, обществе, зрелости и смерти.

Главный богословский тезис книги предельно прост и именно благодаря этой простоте способен организовать огромное количество самых разнообразных сюжетов: все настоящее происходит от Бога, потому что Бог есть любовь, а следовательно, мера подлинности человеческой жизни определяется тем, насколько она становится жизнью любви к Богу и ближнему. Автор настойчиво возвращается к Павлову гимну любви из 1 Кор. 13, евангельской двойной заповеди любви, словам Христа о детях, о Царстве Божием, о следовании за Ним и о готовности положить душу за друзей. Его метод можно назвать ассоциативно-типологическим. Библейский текст соединяется с воспоминаниями автора, советскими фильмами, песнями, литературой, психологией Юнга и гештальтпсихологией, Бердяевым, Булгаковым, Ильиным, Тарковским, Пастернаком, Льюисом и житийной традицией. Балыбердин редко движется путем историко-грамматической экзегезы отдельного библейского отрывка; гораздо чаще он берет евангельский образ и обнаруживает его повторение в повседневной человеческой жизни. Именно поэтому книга легко читается, хотя затрагивает достаточно серьезные антропологические вопросы. Она устроена как серия из шести «бесед», но внутренне эти беседы образуют одну последовательность: поиск Бога, детство, юность, молодость, взрослость и зрелость. Перед читателем проходит вся человеческая жизнь, но ее возрастные этапы истолковываются не только биологически или психологически, а эсхатологически — как школа той жизни, полнота которой находится в Царстве Божием.

Первая беседа, «Где Бог?», задает богословский фундамент всей книги. Балыбердин начинает с собственной биографии, почти демонстративно перечисляя парадоксы прожитого пути: пионер становится священником, советская школа превращается в православную гимназию, место разрушенного собора становится частью личной памяти, комсомолец выходит из ВЛКСМ ради возможности открыто жить церковной жизнью. Эти перемены нужны автору для постановки более общего вопроса: если жизнь постоянно меняется и каждый ответ рождает новый вопрос, есть ли нечто устойчивое, способное придать происходящему смысл? Ответ Балыбердина — Бог, причем Бог не как отвлеченная метафизическая первопричина, а как Личность и Любовь. Отсюда возникает важнейшая для книги противоположность между «настоящим» и различными подделками, которые человек создает, когда пытается устроить жизнь без любви. Иронический рассказ о «блондинке за рулем», совершающей множество действий, но не понимающей принципа работы автомобиля, становится притчей о человечестве, которое принимает программы, строит системы, реформирует общество, но забывает о главном. В результате автор формулирует своеобразную аксиому книги: без любви человеческая деятельность утрачивает внутренний смысл.

Далее эта мысль получает христологическое содержание. Любовь для Балыбердина — не просто доброжелательность и не универсальная гуманистическая ценность. Настоящая любовь имеет источник в Боге и становится видимой во Христе, прежде всего в Его крестном самопожертвовании. Поэтому путь к любви оказывается путем ко Христу. Здесь автор сознательно противостоит популярной формуле «Бог у меня в душе», подчеркивая церковный характер христианства: Христос собирает вокруг Себя учеников, Церковь является собранием людей во имя Его, а любовь к Богу проверяется отношением к ближнему. Краткая формула автора — «Бог там, где Любовь, пример которой показал нам Христос» — фактически является программным высказыванием всей книги. Особенно выразительным становится разбор эпизода из фильма «Утомленные солнцем. Предстояние», где раненый священник учит Надю молитве: «Господи! Сделай так, чтобы моя воля не перебила Твою!». Для Балыбердина эта реплика оказывается почти аскетическим определением христианской жизни: вера начинается там, где человек перестает абсолютизировать собственную волю и соглашается последовать за Христом. Поэтому первая беседа заканчивается соединением поиска Бога, поиска любви и поиска настоящего: все три движения, по мысли автора, в конечном счете направлены к одной цели.

Вторая беседа, «Детство как опыт пакибытия», является одной из наиболее оригинальных частей книги. Автор полемизирует с утилитарным представлением о ребенке как о «недоделанном взрослом», которому еще только предстоит приобрести необходимый набор знаний, компетенций и социальных навыков. Эту модель он иронически называет «педагогикой опций»: если мерить человека количеством приобретенных функций, взрослый почти неизбежно окажется выше ребенка. Но евангельская перспектива переворачивает такую иерархию. Балыбердин обращается к словам Христа: «если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное», а также к эпизоду, где ученики препятствуют детям приходить ко Христу. Он обращает внимание на то, что Иисус не говорит: Царство когда-нибудь будет принадлежать детям после достижения ими необходимой зрелости, но говорит: «таковых есть Царствие Божие». Отсюда вырастает основной тезис беседы: детство обладает не только подготовительной ценностью; оно способно быть реальным опытом «пакибытия», то есть прикосновения к жизни Царства.

Смысл детского состояния автор видит прежде всего в способности доверять, откликаться, не занимать центральное место и не строить жизнь вокруг «искания своего». Разбирая спор апостолов о том, кто из них больше, Балыбердин замечает, что Христос отвечает им не теорией духовной иерархии, а живым образом ребенка. Ученики ищут первенства, тогда как Сын Человеческий идет к Голгофе; они обсуждают собственное величие, а Христос говорит об умалении. Поэтому ребенок становится образом той антропологической позиции, которая противостоит гордости. Особенно удачна формулировка автора: «Вот зачем нужны дети — чтобы… взрослые перестали “искать своего” и научились любить». Она показывает, что Балыбердина интересует не сентиментальное восхищение детством само по себе. Дети необходимы и взрослым, потому что родительская забота призывает человека выйти из замкнутости на себе и научиться бескорыстию.

Эта же беседа вводит характерную для всей книги тему неразделимости любви к Богу и любви к ближнему. Автор вспоминает детское недоумение перед вопросом: «Кого ты больше любишь — папу или маму?» Для ребенка сам вопрос кажется неправильным, потому что любовь не нуждается в разделении. Из этого наблюдения Балыбердин переходит к грехопадению, которое интерпретирует как разрушение целостности любви: человек пытается сохранить одно отношение ценой другого, отделить любовь к человеку от верности Богу. В воплощении же Бог Сам становится ближним, и тем самым ложное разделение преодолевается во Христе. Отсюда детство становится для автора образом первоначальной целостности, а его утрата связывается с постепенным вхождением в мир собственности, самоутверждения, сравнения и «своего». Даже такие повседневные детали, как появление личного фотоаппарата или привычка фиксировать самого себя, автор превращает в символ появления взрослого самосознания. Подобные наблюдения иногда спорны, но они передают главный замысел: взросление — это не только приобретение, но и утрата, поэтому задача духовной жизни состоит не в возвращении к инфантильности, а в восстановлении детской способности доверять и любить.

Третья беседа, «Юность как встреча с мiром», описывает момент выхода человека из защищенного пространства семьи. Если детство у Балыбердина соотносится с переживанием целостности, юность становится встречей с ограниченностью, смертностью и нелюбовью. Автор подробно рассказывает о смерти дедушки, впервые заставившей его почувствовать время как отсчет собственной жизни. Отсюда начинается взрослое «искание своего»: своего выбора, своего мнения, своей компании, своей судьбы и своего места под солнцем. Эта мысль связывается с психологией Юнга и понятием коллективного бессознательного. Балыбердин пользуется образом подростка, который выходит из семейной гавани «верхом на айсберге, с веслом в руке»: значительная часть его внутренних мотивов скрыта от него самого, реакции нередко бессознательны, а окружающий мир далеко не всегда относится к нему с любовью. В этом контексте автор защищает семью от чрезмерного делегирования воспитания школе, государству и различным социальным институтам. Семья должна оставаться местом, куда человек способен вернуться, потому что именно в ней он впервые переживает опыт принятия.

Особенно важна здесь критика школы, превращенной в механизм производства успешных выпускников. Балыбердин не выступает против знаний, экзаменов, олимпиад или профессиональной подготовки; он возражает против превращения этих средств в окончательную цель образования. Для христианского педагога школа должна быть «школой жизни», в которой ученик учится не только вычислять и писать, но слышать другого человека, видеть прекрасное, нести ответственность и любить. Христос поэтому назван подлинным Педагогом, а человеческий учитель — лишь соработником. Отсюда возникает сильная мысль книги: образованию недостаточно передать ребенку способы успешного функционирования в мире; оно должно помочь ему не раствориться в мире, который сам нуждается в преображении. Эта часть особенно актуальна для родителей, учителей и руководителей христианских образовательных учреждений, поскольку автор ставит неудобный вопрос: хотим ли мы, чтобы дети искали прежде Царства Божия, или на самом деле ожидаем от школы прежде всего гарантии их социального успеха?

Четвертая беседа посвящена «радостям молодости». Здесь автор существенно корректирует возможное впечатление, будто христианство призывает человека только отрекаться и отказываться. Молодость, напротив, изображается временем великих приобретений: свободы, дружбы, любви, профессионального призвания, культуры и способности разделять жизнь с другими. Особенно важен раздел о свободе. Балыбердин отказывается определять ее как возможность «делать, что хочу». Настоящая свобода, утверждает он, всегда связана с любовью и поэтому является свободой не столько «от», сколько «для». Свобода без любви превращается в произвол и похоть; любовь без свободы — в принуждение. На этом основании христианство предстает как пространство «свободной любви и любящей свободы». Молодость должна научить человека распоряжаться дарованной свободой так, чтобы она становилась способностью служить, дружить, создавать семью, трудиться и принимать ответственность.

Параллельно развивается тема «со-Бытия». Человек выходит за пределы семьи и встречает людей, которые прежде были чужими, но могут стать друзьями и братьями. В воспоминаниях об институте, студенческом «Эвересте», песнях 1980-х годов и культурных открытиях автор показывает, как постепенно поиск исключительно «своего» преобразуется в жажду «настоящего». Это один из самых убедительных переходов книги. В юности человек ищет себя, в молодости начинает обнаруживать, что самые значительные вещи нельзя присвоить. Любовь, дружба, музыка Баха, фильмы Тарковского, книги Бердяева или встреча с будущей супругой ценны именно потому, что выводят человека за пределы самого себя. Настоящее оказывается не частной собственностью субъекта, а реальностью, которой можно быть причастным. Отсюда формируется этика неподдельности: жить по-настоящему означает не лгать, не работать спустя рукава, не менять убеждения ради выгоды, не принимать массовый успех за критерий истины. На этом этапе христианская антропология Балыбердина приобретает эстетическое измерение: прекрасное произведение искусства становится свидетельством той же реальности, которую в религиозном опыте человек узнает как дар Бога.

Пятая беседа, «Кто такие взрослые?», переводит разговор от социальных признаков взрослости к словам Павла о достижении «меры полного возраста Христова». Именно здесь обнаруживается подлинная нормативная антропология книги. Взрослый — не просто человек, достигший определенного возраста, получивший профессию и научившийся самостоятельно обеспечивать себя. Взрослость определяется способностью жить не только для себя. Простой образ перехода через дорогу становится притчей: ребенок идет за руку со взрослым, подросток вырывает руку, молодой человек переходит там, где удобно ему, а взрослый замечает рядом ребенка или старика и помогает перейти им. Поэтому возраст «внутреннего человека» измеряется любовью. Кульминационная формула этой беседы чрезвычайно выразительна: «Кто дорос до понимания этого — тот и взрослый».

Кризис среднего возраста Балыбердин рассматривает поэтому не просто как психологическую проблему, а как антропологическое пробуждение. После десятилетий накопления, карьеры, приобретения профессии, дома, связей и статуса человек вынужден спросить не только «как?» и «где?», но «зачем?». Именно здесь название книги раскрывается окончательно. Человек обнаруживает, что может десятилетиями заполнять жизнь подделками, и начинает спрашивать о настоящем. Особенно значителен автобиографический рассказ об идейном разрыве автора с советской системой, который происходит не в результате прочтения сложного политического трактата, а после эпизода с цветами у памятника Ленину, убранными перед официальным возложением. Для автора протокол, вытеснивший живой человеческий поступок, становится знаком ненастоящего мира. Из этого он делает чрезвычайно широкое заключение: без любви перестают быть «настоящими» суд, школа, медицина, армия, государство и даже церковное служение. В Евангелии о Страстях Христовых он видит предельное изображение этого распада: Иуда перестает быть настоящим учеником, суд становится судилищем, Пилат изменяет своему предназначению правителя, воины — достоинству воина. Любовь оказывается той «солью», без которой призвание теряет внутренний смысл.

Шестая беседа, «Когда приходит зрелость?», подводит итог всей конструкции. Зрелость для Балыбердина отличается и от возраста, и от таланта, и от интеллектуальной гениальности. Отсюда провокационное сопоставление Эйнштейна и простой верующей бабушки: человек может быть гениальным физиком и одновременно оставаться незрелым в вопросах, лежащих за пределами его специальности. Важнейшим признаком зрелости становится целостность. Используя гештальтпсихологическую формулу о целом, которое больше суммы частей, автор утверждает, что человека нельзя определить суммой достижений, знаний, имущества и лет. Все это должно обрести единство вокруг некоторого центра — «сердца» в библейском смысле. Здесь появляется еще одна удачная формула книги: «Зрелое сердце поет о любви». Если жизнь сравнить с оркестром, зрелость состоит не в том, чтобы исполнить свою партию громче остальных, а в способности слышать композитора, дирижера и других музыкантов.

Этому богословскому определению зрелости соответствуют конкретные человеческие образы. Особенно тепло написаны страницы о бабушках и дедушках автора, живших «очестливо», то есть совестливо и цельно, переживших войны, репрессии и нищету, но не озлобившихся. Не менее важен портрет митрополита Хрисанфа. Его фразы «кто хочет иметь друга, должен научиться ему многое прощать», «лучше ошибиться в любви, чем в ненависти» и «живи сам и дай жить другим» передают ту практическую зрелость, о которой на протяжении всей книги рассуждает Балыбердин. Зрелость становится не теорией совершенства, а способностью принимать несовершенного человека, не превращая требовательность в жестокость. Смерть митрополита, когда губернатор, сотрудники силовых структур и священники вместе толкают застрявшую машину с его телом, превращается в символ служения, способного соединять людей даже после смерти пастыря.

Последним крупным культурным образом книги становится «Жертвоприношение» Андрея Тарковского. Автор подробно пересказывает сюжет фильма, потому что видит в нем художественное выражение собственного тезиса: подлинная жизнь требует не словесной декларации, а жертвы. Герой обещает Богу отказаться от самого дорогого ради спасения мира, а затем действительно исполняет обещанное. В результате зрелая жизнь истолковывается как жертвоприношение, но жертвоприношение радикально христианское: человек приносит Богу не других, а самого себя. Крест Христов становится окончательным критерием зрелости. Следовать за Христом означает «отвергнуться себя», взять крест и идти за Ним, причем не абстрактно, а сохраняя единство со Христом через Его заповеди, любовь и церковную жизнь. Финальный раздел о годовом богослужебном круге завершает православную экклесиологическую логику автора: литургическая жизнь позволяет верующему не просто вспоминать евангельские события, а жить внутри них и тем самым постоянно возвращаться к Христу, если человек вновь сбивается на путь «своего».

Наибольшую пользу эта книга принесет читателю, готовому воспринимать богословие не только как систему положений, но как средство интерпретации собственной жизни. Особенно плодотворной она может оказаться для пастырей, учителей, родителей и людей, занятых христианским образованием. Балыбердин задает им вопросы, которых часто не хватает в дискуссиях о программах, методиках и результатах: ради какого человека мы воспитываем ребенка, что считаем взрослостью, чему служат знания и свобода, умеет ли успешный человек любить и способен ли он жить не только для себя? Студентам богословия книга полезна как пример пастырской антропологии, умеющей соединять Писание с повседневным опытом и культурой. Людям, выросшим в позднесоветской и постсоветской среде, она может быть близка еще и поколенчески: множество имен, фильмов, книг и бытовых реалий образуют узнаваемый фон духовной биографии. Для православного читателя книга естественно вводит эти размышления в пространство таинств, литургии и церковного года. Евангельский протестантский читатель также найдет в ней много созвучного — христоцентризм, приоритет Писания, тему обращения, любовь к Богу и ближнему, ученичество, крест и ответственность семьи, — хотя некоторые экклесиологические и сакраментальные выводы потребуют отдельного конфессионального обсуждения.

Сильнейшая сторона книги состоит в единстве ее внутренней идеи. Несмотря на огромное количество воспоминаний, цитат, фильмов, философов и бытовых историй, автор почти никогда не теряет главную нить. Вопрос «где Бог?» превращается в вопрос о любви; любовь — в вопрос о детстве; детство — в вопрос об утрате целостности; юность — в столкновение с миром; молодость — в обретение свободы и братства; взрослость — в отказ жить только для себя; зрелость — в следование за Христом. Получается своего рода духовная биография человека от рождения до готовности к смерти. Особенно ценно, что Балыбердин не противопоставляет Евангелие культуре. Бах, Тарковский, Пастернак, Льюис, Бердяев, Булгаков и Ильин используются не как украшение, а как собеседники. Не менее важна пастырская конкретность книги. Автор умеет показать богословскую проблему через школьное собрание, автобус, разговор с подростком, семейную ссору, первую зарплату или воспоминание о бабушке. Благодаря этому абстрактные понятия «смирение», «покаяние», «свобода», «любовь» и «зрелость» получают человеческое лицо.

Однако именно широта синтеза создает и основные слабости труда. Наиболее существенная из них — склонность превращать красивую богословскую интуицию в универсальный объяснительный принцип. Формула «без любви всё становится ненастоящим» пастырски сильна, но при буквальном применении оказывается слишком широкой. Судья без любви может быть плохим судьей, однако суд как институт от этого не перестает существовать; ученый с порочными мотивами способен прийти к истинному научному результату; врач, не испытывающий теплых чувств к пациенту, все же может профессионально спасти его жизнь. Балыбердин говорит прежде всего о нравственной подлинности, но периодически переносит нравственную оценку на онтологический статус вещей. Поэтому понятие «настоящего», являющееся центральным для книги, остается скорее образным и духовно-интуитивным, чем строго определенным.

Не менее спорна идеализация детства. Евангельское «будьте как дети» действительно требует серьезного богословского внимания, и автор справедливо выступает против пренебрежения детьми. Но из этих текстов трудно непосредственно вывести настолько широкое представление о детстве как почти естественном опыте райской целостности. Христианская антропология должна одновременно учитывать достоинство ребенка, его способность доверять и принимать любовь и универсальность греховного повреждения человеческой природы. Дети способны не только бескорыстно любить, но и проявлять ревность, агрессию, эгоцентризм и манипуляцию задолго до знакомства со взрослой культурой. Поэтому противопоставление «ребенок — любовь» и «взрослый мир — искание своего» временами становится чрезмерно романтическим. Сам евангельский призыв уподобиться ребенку следует, вероятно, связывать прежде всего с конкретными качествами — зависимостью, смирением, отсутствием социального статуса, готовностью принимать Царство как дар, — а не с полной невинностью детского сознания.

Подобной осторожности требует и экзегетическая сторона книги. Текст Матфея 18:20 о «двух или трех», собранных во имя Христа, у Балыбердина превращается почти в универсальное определение Церкви и присутствия Христа, тогда как непосредственный контекст отрывка связан также с церковным увещанием, дисциплиной и согласованным свидетельством общины. Рассказ о детях в синоптических Евангелиях используется для обоснования крещения младенцев, хотя сам по себе этот эпизод такого вывода еще не доказывает и приобретает сакраментальный смысл только внутри более широкой православной экклесиологии. Аналогично многократное объяснение μετάνοια как буквальной «перемены ума» педагогически удобно, но новозаветное покаяние богаче этимологии одного слова и включает обращение всего человека к Богу. Наконец, знаменитое «если любви не имею, то я ничто» у Павла относится к конкретному рассуждению о духовных дарах и христианском служении; превращать эту фразу в непосредственный закон функционирования любой социальной системы можно лишь посредством дальнейшей богословской аргументации, которую автор чаще предполагает, чем осуществляет.

Есть вопросы и к использованию психологии, истории и социологии. Юнг, коллективное бессознательное, архетип героя и гештальтпсихология помогают автору создавать понятные аналогии, но иногда переход от научного понятия к богословскому выводу совершается слишком быстро. Столь же быстро сложные исторические процессы — например кризис и распад СССР — получают объяснение через утрату целостности и любви. Как духовное прочтение истории это допустимо и временами проницательно; как собственно историческое объяснение оно недостаточно, поскольку экономические, политические, национальные и институциональные факторы оказываются в тени. Сам Балыбердин является историком, поэтому особенно заметно, что здесь он сознательно пишет не академическую историю, а пастырскую философию истории. Читателю важно различать эти жанры.

С конфессиональной точки зрения необходимо также учитывать, что книга последовательно православна. Ее движение от Христа к Церкви завершается Евхаристией, исповедью, почитанием святых и проживанием церковного года. Для автора это органическое продолжение христологии, а не факультативное приложение. Читатель иной христианской традиции может полностью разделять мысль о невозможности индивидуалистического христианства и одновременно не принять конкретную православную сакраментальную модель. В этом отношении книга особенно полезна именно тогда, когда читается вдумчиво, с различением общехристианских тезисов и собственно православных предпосылок. Она способна стать хорошим материалом для межконфессионального богословского разговора о Церкви, крещении, Евхаристии, природе духовного взросления и соотношении благодати, церковной общины и личной веры.

Несмотря на эти замечания, «В поисках настоящего» следует признать содержательной и пастырски сильной книгой. Ее достоинство не в создании новой богословской системы и не в безупречной строгости каждого экзегетического аргумента. Ценность труда в другом: Балыбердин возвращает вопрос о Боге туда, где современный человек привык обходиться без него, — в разговор о детстве, школе, профессии, семейной жизни, культурных вкусах, карьерных стремлениях, старении и смерти. Он последовательно убеждает читателя, что духовная жизнь не является отдельным сектором человеческого существования. Если Бог действительно есть Бог, то вопрос о Нем неизбежно становится вопросом обо всей жизни. Поэтому поиск настоящего постепенно раскрывается как поиск той жизни, которая выдержит испытание временем, утратой и смертью. Автор находит ее не в самореализации, успехе или возвращении к идеализированному прошлому, но во Христе, Который Сам становится мерой подлинной человечности. Именно поэтому заключительные страницы возвращают читателя к исходному вопросу и дают предельно простой ответ: «Бог есть любовь… и Он там, где любовь». В контексте всей книги эти слова уже не выглядят сентиментальным афоризмом. За ними стоят детство и взросление, свобода и ответственность, семья и Церковь, советский опыт и его крушение, Бах и Тарковский, бабушки и митрополиты, школа и Евхаристия, крест и надежда Царства. И потому главный призыв книги можно сформулировать так: человеческая жизнь становится настоящей не тогда, когда человек наконец получает все желаемое, а тогда, когда перестает делать самого себя ее конечным центром, учится любить, следовать за Христом и воспринимать земное существование как приготовление к той полноте жизни, в которой, по выражению апостола Павла, нынешнее знание «отчасти» сменится встречей «лицом к лицу».