Банников — Атлантида в историях об Атлантидах

Книга А. В. Банникова «Атлантида в историях об атлантидах», вышедшая в петербургском издательстве «Евразия» в 2024 году, принадлежит к тому редкому типу исследований, в которых предметом анализа становится не столько сама древняя загадка, сколько многовековой механизм ее порождения, сохранения и непрерывного переизобретения. Уже издательская аннотация формулирует круг вопросов необычайно точно: существовала ли Атлантида, имеет ли смысл продолжать ее поиски, кем был загадочный Сонхис, действительно ли он беседовал с Солоном, какое отношение к платоновскому рассказу имеет Геродот и почему Атлантида погибает, тогда как Египет остается невредимым. Однако книга Банникова гораздо интереснее простого ответа «была или не была». Перед нами масштабное историко-филологическое исследование того, как два сравнительно небольших платоновских текста породили тысячелетнюю интеллектуальную традицию, в которой античная философия, древняя география, египтология, археология, библейская экзегеза, оккультизм, националистическая идеология и современная псевдонаука постоянно смешивались друг с другом. Именно поэтому труд представляет несомненный интерес и для богословского клуба: не будучи богословской книгой в собственном смысле, он фактически ставит фундаментальный герменевтический вопрос о границе между текстом и историческим событием, между преданием и памятью, между интерпретацией и реконструкцией, между допустимой гипотезой и тем моментом, когда гипотеза начинает господствовать над источником.

Принципиально важно понять исходную установку автора. Банников не собирается еще раз искать затонувший материк и столь же мало заинтересован в написании очередного трактата, призванного окончательно «разоблачить» Атлантиду. Он прямо заявляет: «мы не ставили перед собой задачу “найти” или “не найти” Атлантиду»; его интересует степень историчности материала «Тимея» и «Крития», возможность присутствия в нем отголосков реальных событий и наиболее вероятное происхождение традиции, которую Платон переработал. Такая постановка вопроса определяет весь метод книги. Банников последовательно действует как источниковед: сначала устанавливает, что именно говорит Платон, затем спрашивает, что могли знать его современники, после этого сопоставляет текст с Геродотом, Фукидидом, античной географией, египетской исторической традицией и археологическими данными, а уже потом рассматривает разнообразные атлантологические конструкции. Причем автор применяет к сторонникам Атлантиды их собственный принцип: если утверждается, что Платону надо верить, необходимо верить всему комплексу его сведений, а не выбирать из него только те детали, которые подходят заранее принятой гипотезе. Именно эта последовательность оказывается главным оружием Банникова против большинства атлантологических построений.

Первый большой раздел, посвященный непосредственно «Атлантиде Платона», выполняет фундаментальную функцию: прежде чем обсуждать, где могла находиться Атлантида, автор выясняет, что представляла собой Атлантида именно в тексте Платона. Он подробно восстанавливает композицию «Тимея» и «Крития», цепочку передачи рассказа от египетских жрецов через Солона и двух Критиев к участникам платоновского диалога, географию острова, его общественное устройство, культ Посейдона, десять царских областей, огромную равнину, концентрические кольца столицы, каналы, укрепления, флот и войско. Уже здесь выявляется одна из важнейших особенностей метода Банникова: он отказывается воспринимать отдельные эффектные детали вне целого. Если принять буквально Геракловы столпы, страну гадиритов, размеры острова, континент за океаном, девять тысяч лет, миллионную армию, триеры, конницу, металлургию, слонов и систему каналов, то оказывается, что собрать все это в одну непротиворечивую историческую картину почти невозможно. Если же начать последовательно исправлять Платона — переносить столпы, сокращать числа в десять раз, превращать тысячелетия в лунные месяцы, менять слонов на других животных и Атлантический океан на Эгейское море, — то в конце концов остается уже не Платон, а реконструкция самого исследователя.

Особенно существен анализ исторических анахронизмов. Банников показывает, что традиционное представление о платоновской Атлантиде как о реалистическом портрете цивилизации бронзового века плохо согласуется с самим текстом. Триера, конница, гимнасии, ипподром, определенные формы военной и политической организации гораздо естественнее воспринимаются как реалии мира, знакомого Платону, нежели как чудом сохраненное описание общества десятого тысячелетия до нашей эры. Более того, несмотря на то что атланты формально являются «варварами», их культура описана почти целиком греческими категориями: они живут, строят, воюют, упражняются, почитают богов и организуют город так, как это мог представить образованный грек IV века до н. э. Из этого Банников не делает примитивного вывода, будто Платон «солгал». Гораздо содержательнее его мысль: Атлантида существует прежде всего внутри платоновского интеллектуального мира и потому несет на себе его философские, политические, литературные и географические координаты.

После установления исходного текста автор переходит к истории его восприятия в разделе с красноречивым названием «У каждого своя Атлантида». Уже в античности существовали разные подходы: буквальный исторический, аллегорический и промежуточный, допускавший историческое ядро, облеченное философской символикой. Однако Банников подчеркивает важнейший отрицательный факт: независимой от Платона греческой традиции об Атлантиде обнаружить не удается. Античные авторы, которые о ней говорят, знают ее, по существу, через платоновские диалоги; другие значительные историки и географы либо молчат, либо не предлагают ничего, что могло бы служить самостоятельным подтверждением. Уже здесь становится виден один из лейтмотивов всей книги: иногда молчание источника оказывается исторически содержательнее позднейших многословных реконструкций.

Особенно любопытен для христианского читателя рассказ Банникова о раннехристианской и средневековой судьбе Атлантиды. Тертуллиан и Арнобий могли ссылаться на гибель острова как на пример грандиозной природной катастрофы, тогда как Косма Индикоплов попытался встроить платоновское повествование в библейскую допотопную историю, сопоставляя десять царей Атлантиды с поколениями от Адама до Ноя. Этот эпизод особенно поучителен с богословской точки зрения. Он демонстрирует древность того герменевтического приема, который позднее неоднократно будет применяться к археологии, геологии и Библии: сначала предполагается, что два различных повествования описывают одно событие, а затем сходство отдельных мотивов превращается в доказательство их тождества. Банников не занимается библейской критикой как таковой, но его анализ хорошо показывает, насколько осторожно следует обращаться с поверхностными параллелями между Потопом, Атлантидой и иными катастрофическими преданиями.

В Новое время открытие Америки радикально расширило возможности атлантологической фантазии. Атлантиду начинают связывать с Новым Светом; Америка становится то самим погибшим или уцелевшим материком, то колонией атлантов, то доказательством древней трансатлантической цивилизации. В XVII–XVIII веках к этому добавляются картографические, библейско-хронологические и национальные схемы: Атлантида обнаруживается возле Канарских островов, в Скандинавии, на крайнем Севере. Особенность этого историографического экскурса состоит в том, что Банников не просто перечисляет курьезы. Он показывает устойчивую закономерность: каждая эпоха находит ту Атлантиду, которая ей нужна. Географические открытия рождают американскую Атлантиду, романтический национализм — северную прародину, расовые теории — арийскую цивилизацию, археологические сенсации — минойскую Атлантиду, развитие океанографии — Атлантиду на подводных хребтах.

Поэтому XX век становится в книге не просто следующим хронологическим этапом, а временем окончательного превращения Атлантиды в культурный феномен. Археологические открытия Шлимана, Эванса и других исследователей породили ощущение, что мифы один за другим становятся историей и что дело Атлантиды — лишь вопрос времени. Банников подробно рассматривает как серьезные исследования, так и очевидные мистификации, включая историю так называемого Пауля Шлимана, приписывавшего себе сенсационные находки. Он показывает также опасную политическую пластичность атлантического мифа: в межвоенной Германии Атлантида могла становиться прародиной нордической или арийской расы и включаться в идеологические конструкции, которые имели уже далеко не безобидный антикварный характер. Тем самым автор ненавязчиво, но убедительно показывает, что проблема Атлантиды — это еще и проблема интеллектуальной ответственности: историческая гипотеза никогда не существует в вакууме, она легко становится частью более широкой картины происхождения народов, культурного превосходства и избранности.

Отдельное внимание уделено русской традиции. Здесь особенно интересны А. С. Норов, В. Я. Брюсов, Д. С. Мережковский и Н. Ф. Жиров. Норов пытался соединить Платона с библейской первобытной историей и помещал Атлантиду в Средиземноморье; Брюсов видел в ней необходимое недостающее звено, способное объяснить параллели между древними цивилизациями. История Брюсова становится для Банникова почти символической: поэт был уверен, что Атлантида скоро перейдет из разряда гипотез в разряд фактов, однако спустя более столетия океан оказался исследован несравненно лучше, а желанный исторический факт так и не появился. Отсюда одна из самых выразительных авторских формул книги: «Атлантида так и не стала “историческим фактом”, навсегда, по-видимому, оставшись “гипотезой вчерашнего дня”». Мережковский, напротив, интересует Банникова как пример превращения Атлантиды в историософский символ: для русского эмигрантского сознания погибшая цивилизация могла становиться образом гибели старого мира и апокалиптическим предупреждением.

Самой серьезной попыткой институционализировать проблему была «научная атлантология» Н. Ф. Жирова. Банников относится к Жирову гораздо уважительнее, чем к большинству позднейших энтузиастов. Он признает колоссальный масштаб собранного материала и стремление создать синтетическую дисциплину на пересечении геологии, океанологии, археологии, антропологии, этнографии и истории. Но именно на примере Жирова обнаруживается внутренний методологический парадокс атлантологии. Исследователь провозглашает верность первоисточнику, затем, сталкиваясь с невозможностью согласовать первоисточник с данными науки, определяет, какие части следует считать достоверными, какие — преувеличениями, а какие — платоновским вымыслом. Так можно сохранить практически любую теорию. Если война с древними Афинами невозможна — она объявляется поздней вставкой; если мгновенное погружение континента геологически невозможно — катастрофа растягивается на тысячелетия; если социальная структура не соответствует мезолиту — она объясняется философской обработкой Платона. В результате «историческое зерно» оказывается не найденным, а сконструированным самим исследователем.

Раздел «Обманутые надежды» подводит под эту дискуссию естественно-научный фундамент. Банников показывает, как надежды, связанные с горой Ампер, Азорскими, Канарскими и другими островами, постепенно рушились по мере геологического и океанографического исследования. Предполагаемые «стены» горы Ампер оказались природными базальтовыми образованиями, а геологическая история основных атлантических островных систем несовместима с существованием крупного массива суши, погрузившегося около одиннадцати тысяч лет назад. Итог для классической «атлантической» Атлантиды у автора чрезвычайно жесток: геология и океанология, на помощь которых больше всего надеялся Жиров, фактически лишают его конструкцию естественно-научной основы. В этом контексте особенно показательно замечание Банникова, что «само количество точек зрения, постоянно сменявших друг друга», свидетельствует о том, что ни одна из них не обладала достаточной убедительностью.

Обширная глава о «нордической Атлантиде» Юргена Шпанута является одним из лучших образцов критического метода автора. Банников не высмеивает гипотезу с порога, а сначала воспроизводит ее в максимально сильной форме. Шпанут связывал Атлантиду с Северным морем и Гельголандом, «атлантов» — с народами моря, напавшими на Египет при Рамсесе III, орихалк — с янтарем, гибель острова — с катастрофами XIII века до н. э., а платоновские девять тысяч лет объяснял иной системой счета. К его аргументации привлекались надписи Мединет-Абу, археологические находки, Гомер, египетская хронология, Библия и история перехода к железу. Именно подробность изложения позволяет увидеть привлекательность конструкции: практически каждая деталь как будто получает свое объяснение.

Но затем Банников проверяет не отдельные совпадения, а всю последовательность. У Платона Афины побеждают атлантов, тогда как в надписях Рамсеса III победителем является Египет; у Платона катастрофа следует после войны, у Шпанута катастрофа порождает миграцию и войну; платоновские атланты исчезают, а «северные атланты» Шпанута расселяются по Средиземноморью; лунное объяснение девяти тысяч лет противоречит египетскому солнечному календарю. Не выдерживает проверки и тождество Атлантиды с гомеровской Схерией: сходные храмы, гавани и источники оказываются куда менее значимыми, чем фундаментальные различия между мирными феаками и воинственной империей завоевателей. Здесь читатель наглядно видит то, что можно назвать принципом Банникова: десять красивых совпадений не перевешивают одного противоречия, разрушающего саму идентификацию.

Столь же обстоятельно разбирается наиболее респектабельная из «неатлантических» гипотез — критско-минойская. Открытие Кносса Артуром Эвансом и исследования Спиридона Маринатоса на Крите и Санторине действительно дали удивительно привлекательный материал: развитая островная цивилизация, морская гегемония, катастрофическое извержение, цунами, исчезновение прежнего политического порядка. Джон Люс, а затем Галанопулос и Бэкон превратили эти совпадения в стройную модель исторической Атлантиды. Но согласование с Платоном потребовало слишком дорогой платы: Геракловы столпы перемещаются, девять тысяч лет становятся девятьюстами, размеры равнины уменьшаются в десять раз, а несоответствия объясняются ошибками переписчиков и Солона. Банников справедливо обращает внимание на методологическую круговую аргументацию: сначала предполагается, что Атлантида — Минойская держава, а затем все неизвестные события минойской истории реконструируются на основании Платона именно потому, что Атлантида уже признана Минойской державой. В результате автор приходит к выводу, что надежно объединяет эти две истории лишь крупная природная катастрофа, а этого недостаточно для исторического тождества.

С главы «Вспоминая об Атлантиде» книга заметно меняет направление. До этого Банников главным образом разбирал чужие теории; теперь он начинает систематическую реконструкцию рождения самого платоновского сюжета. В центре оказываются не океанические хребты, а информационная цепочка. Мог ли Солон получить такое предание? Мог ли девяностолетний Критий передать его десятилетнему внуку с огромным количеством чисел, географических подробностей и технических деталей? Почему Платон, если действительно располагал солоновским текстом, заставляет Крития постоянно апеллировать к памяти? Хронологический анализ обнаруживает еще более серьезную проблему: предполагаемая встреча двух Критиев в указанном Платоном возрасте исторически крайне затруднительна. Банников приходит к выразительной мысли, что Платон словно сам демонстрирует читателю непрочность фундамента своего рассказа. Это один из самых сильных моментов книги, поскольку вопрос перемещается от «почему мы должны верить Платону?» к более литературно тонкому «действительно ли Платон вообще хотел, чтобы ему поверили буквально?».

Отдельный разбор посвящен знаменитой встрече Солона с Сонхисом. Банников не отрицает пребывания Солона в Египте, но показывает, насколько поздними и зависимыми от платоновской традиции являются подробности о его беседах с верховными жрецами. Египетские культурные условия VI века до н. э., положение греков, языковой барьер и замкнутость жреческой среды делают картину свободного интеллектуального обмена между «двумя мудрецами», столь привычную атлантологической литературе, гораздо менее вероятной. Еще важнее молчание Геродота. Он сам посетил Саис, беседовал с египетскими жрецами, интересовался древнейшей историей и прекрасно знал фигуру Солона, однако не говорит ни о его великой беседе в храме Нейт, ни об Атлантиде. Банников не превращает argumentum ex silentio в абсолютное доказательство, но показывает накопительный эффект молчаний: Геродот не знает этого рассказа, Манефон не знает его, египетская традиция не знает его, греческая мифология до Платона его не знает. В какой-то момент обязанность доказывания естественно переходит на сторону того, кто утверждает существование древнего независимого предания.

Очень выразителен и раздел «Молчание Сократа». В «Менексене» Платон получает идеальную литературную возможность перечислить древнейшие славные деяния афинян; Сократ вспоминает амазонок, персов и другие войны, но ни словом не упоминает величайшую из предполагаемых побед — спасение всего Средиземноморья от Атлантиды. Банников задает простой, но сильный вопрос: не объясняется ли это тем, что в момент создания «Менексена» Атлантида еще просто не родилась в воображении Платона? Подобные наблюдения делают книгу интересной не только как критику атлантологии, но и как исследование платоновского литературного творчества.

Кульминационным становится раздел «Атлантида забытая», где Геродот неожиданно превращается из молчащего свидетеля в один из главных ключей ко всему повествованию. Здесь возникает, пожалуй, самая оригинальная и сильная формула Банникова: «ни один источник не рассказал Платону об Атлантиде столько, сколько рассказал Геродот». Парадокс состоит в том, что Геродот ничего не знает об Атлантиде, но его «История» могла предоставить Платону почти весь материал, необходимый для ее создания: египетскую древность в десятки тысяч лет, разговор греческого мудреца с жрецами о генеалогиях, фигуру Сесостриса, географические представления об Океане, атлантов у горы Атлас, огромные армии восточной империи, египетские каналы и земельные участки, устройство царских союзов и даже многоцветные концентрические стены Экбатан.

Особенно убедительны сопоставления политического сюжета. Война небольшой, добродетельной общины с мировой варварской державой естественно вызывает память о греко-персидских войнах, а катастрофическая морская экспансия Атлантиды на восток зеркально напоминает афинскую Сицилийскую экспедицию на запад. Само присутствие Гермократа — защитника Сиракуз от Афин — в составе участников «Тимея» и «Крития» приобретает в этой перспективе особую иронию. Банников идет еще дальше и указывает конкретные числовые параллели: Геродот насчитывает у Ксеркса 1207 кораблей и 241 тысячу людей на них, Платон дает Атлантиде 1200 кораблей и 240 тысяч членов экипажа. Даже устройство столицы Атлантиды с концентрическими укреплениями и различными металлами начинает напоминать геродотовское описание Экбатан. Таким образом, Атлантида перестает выглядеть загадочным фрагментом утраченной хроники и предстает как искусно созданный синтетический текст, сотканный из известных греческому интеллектуалу исторических, мифологических и географических мотивов.

Банников предлагает и объяснение загадочных девяти тысяч лет. Он связывает их не с лунным календарем и не с ошибкой переписчика, а с геродотовской картиной чрезвычайной древности Египта и платоновской концепцией периодических мировых катастроф. Египетская хронология, переданная Геродотом, насчитывала более одиннадцати тысяч лет; Платон одновременно мыслил человеческую историю как череду гибели и восстановления цивилизаций. Отсюда автор выводит приблизительный ритм катастроф, позволяющий поместить предыдущий великий потоп примерно в ту временную глубину, где Платон располагает Атлантиду. Эта часть книги неизбежно более гипотетична, чем чисто источниковедческие разделы, но она привлекательна именно тем, что объясняет платоновское число средствами самого античного интеллектуального мира, а не посредством предполагаемой неизвестной системы счета.

Так же решается вопрос о катастрофическом финале. Банников вновь подчеркивает, что гибель Атлантиды у Платона нельзя просто понимать как кару за нравственное разложение: вместе с ней погибают и добродетельные древние афиняне. Катастрофа вписана в общую концепцию циклического уничтожения цивилизаций. Но на формирование конкретного образа острова, исчезающего в течение ночи и дня, по мнению автора, могла повлиять трагедия Гелики, разрушенной землетрясением и поглощенной морем в 373 году до н. э. Тем самым складывается многослойная модель: политическая мораль дает смысл повествованию, Геродот — материал и историческую стилистику, греко-персидские войны и Сицилийская экспедиция — сюжетные матрицы, а свежая память о Гелике — убедительный образ внезапной гибели.

Последняя большая часть, «Найти Атлантиду», особенно интересна тем, что Банников после почти четырехсот страниц скептического анализа сознательно соглашается сыграть по правилам своих оппонентов. Он допускает: предположим, что у рассказа все-таки было историческое зерно, Солон действительно беседовал в Египте и сохранил некую информацию. Что тогда? Ответ оказывается неожиданным: искать такую Атлантиду нужно не в Атлантике. Автор пишет вполне категорично: «Атлантическая Атлантида, изображенная в “Тимее” и “Критии”, никогда не существовала»; если же допустить египетскую основу сказания, искать ее следует в пределах того географического мира, который был известен египтянам соответствующей эпохи, то есть прежде всего в Восточном Средиземноморье. На горизонте вновь появляется Крит-Кефтиу, но уже не в обычной версии «санторинское извержение равно гибели Атлантиды».

Финальная реконструкция «Атлантиды Солона» представляет наиболее смелую авторскую гипотезу книги. Банников предполагает возможность того, что египетский собеседник Солона мог рассказать ему о нападении народов моря эпохи Рамсеса III и одновременно о далеком богатом острове Кефтиу. Сам Солон, не понимая всех географических и исторических реалий, мог связать два первоначально разных сюжета, переосмыслить их в греческих категориях и задумать эпическую поэму, где героическая роль переходила от египтян к древним афинянам. Позднее незавершенные солоновские материалы могли попасть к Платону, который после гибели Гелики переработал их, включил в собственную концепцию катастроф и насытил сведениями из Геродота. Именно так Банников предлагает объяснить одновременно присутствие Египта, мореходной державы, Афин, древней хронологии и грандиозной катастрофы. Важно, однако, что сам автор не выдает эту реконструкцию за доказанный факт: финальные страницы построены как сознательный эксперимент — «допустим», «возможно», «попробуем представить».

Заключение выводит исследование за рамки вопроса о географии. Для Банникова главный урок истории Атлантиды состоит в методологии работы с мифом. Археология Шлимана и Эванса не доказала историчность «Илиады» или критских мифов; она лишь показала, что мифы создавались на фоне реального, гораздо более сложного прошлого. Поэтому нельзя начинать с мифа, искать подходящий археологический объект и затем объявлять совпадение доказательством. В противном случае исследователь будет находить именно то, что заранее решил найти. Эта мысль чрезвычайно важна и для богословской работы с древними текстами. Банников фактически предупреждает против разновидности конкордизма: сходство двух повествований, общая катастрофическая фабула или совпадение нескольких деталей еще не дают права объявить их независимыми свидетельствами одного события. Для экзегета это хороший урок различения текста, исторической памяти и позднейшей гармонизации.

Именно здесь книга приобретает особенную ценность для пастырей, студентов богословия и участников интеллектуально ориентированного церковного сообщества. Для специалиста по античности она будет интересна как обстоятельная история одного из самых живучих платоновских сюжетов; для историка культуры — как история европейской мечты о потерянной прародине; для человека, интересующегося апологетикой, — как предупреждение о том, насколько опасно строить доказательства на «поразительных совпадениях»; для преподавателя — как великолепный материал для разговора об источниковедении. Особенно полезной она может оказаться тому читателю, который привык автоматически считать древность предания доказательством его исторической точности. Банников не призывает презирать предание; напротив, вся его книга свидетельствует о колоссальной культурной силе предания. Но он настойчиво требует отличать историю воздействия текста от истории описываемого им события.

Сильнейшая сторона труда — невероятная широта материала при сохранении достаточно ясной основной линии. Автор способен пройти от Платона и Прокла к средневековым христианским авторам, от открытия Америки к Рудбеку и Кирхеру, от Шлимана к теософии, от нацистской рецепции Атлантиды к Жирову, советской океанологии и современным обществам атлантологов, не превращая книгу в простой каталог курьезов. Особенно удачна композиционная стратегия сначала дать гипотезе максимально полноценное изложение и только после этого разобрать ее внутренние противоречия. Поэтому даже концепции Шпанута или Галанопулоса и Бэкона не выглядят карикатурами: читатель понимает, почему умные и образованные люди могли ими увлечься. Богатый иллюстративный материал, карты, схемы предполагаемых локализаций, реконструкции столицы и долины, изображения археологических памятников работают здесь не декоративно, а помогают увидеть, насколько различными могут быть материальные миры, которые исследователи пытались вместить в один платоновский сюжет.

Не менее сильна последовательная критика селективного обращения с источником. Банников неоднократно показывает одну и ту же логическую ошибку: исследователь провозглашает доверие Платону, но фактически сохраняет только те платоновские сведения, которые подтверждают его собственную Атлантиду. Это разоблачение имеет значение далеко за пределами атлантологии. Точно так же могут строиться плохо контролируемые историко-богословские реконструкции: из источника извлекаются удобные элементы, неудобные объявляются поздними вставками, символами, ошибками переписчика или искажением памяти, после чего реконструкция чудесным образом совпадает с исходной гипотезой. В этом смысле книга Банникова является прекрасным практическим пособием по интеллектуальной дисциплине.

Однако у исследования есть и слабые стороны. Прежде всего Банников временами оказывается менее осторожен в собственных реконструкциях, чем требует от разбираемых им авторов. Его теория зависимости платоновского рассказа от Геродота обладает значительной объяснительной силой: лексика, структура, числовые параллели, образ восточной империи и египетский материал действительно образуют впечатляющую совокупность. Но переход от вероятного литературного влияния Геродота к детальной реконструкции того, каким именно образом Платон создавал Атлантиду, неизбежно остается гипотетическим. Еще отчетливее это видно в «Атлантиде Солона»: предполагаемый разговор Сонхиса о народах моря, соединение Кефтиу с этим сюжетом, литературная переработка материала Солоном и последующее использование черновиков Платоном образуют чрезвычайно изящную конструкцию, но источниковая база для нее не намного тверже, чем автор сам готов признать. Здесь книга как будто на мгновение демонстрирует ту же притягательность реконструкции, против которой она столь убедительно предостерегала.

Некоторые формулировки Банникова также можно счесть чрезмерно категоричными. Его недоверие к возможности длительного сохранения исторической информации в устной традиции методологически понятно, но местами граница между справедливым скепсисом и общим отрицанием возможностей коллективной памяти проводится слишком резко. Вопрос о взаимодействии мифа, устной традиции и исторического ядра сложнее простой альтернативы «история или вымысел». Сам Банников фактически это признает, когда допускает, что в платоновском рассказе могут соединяться реальные исторические впечатления, литературные заимствования, философская программа и творческая фантазия. Поэтому его лучшие страницы — именно те, где вместо категорического «этого не было» он показывает, как разные слои могли быть переработаны внутри художественно-философского произведения.

Наконец, полемический темперамент автора иногда берет верх над академической нейтральностью. Слова «атлантоманы», иронические реплики и подчеркнуто саркастические замечания делают чтение живым, но в отдельных местах создают ощущение, будто спор уже завершен прежде, чем полностью разобрана аргументация противника. Для научно-популярной книги это скорее стилистическая особенность, чем серьезный недостаток, однако в наиболее принципиальных местах более холодный тон сделал бы аргументацию еще сильнее. Тем более что Банникову и без риторического нажима хватает фактов: отсутствие независимого египетского свидетельства, противоречивость локализаций, геологические данные, исторические анахронизмы и литературные параллели говорят сами за себя.

Именно поэтому итоговая ценность книги значительно превосходит узкую проблему существования Атлантиды. Банников убедительно показывает, что Атлантида стала огромным культурным зеркалом, в котором разные эпохи видели собственные страхи, мечты и интеллектуальные увлечения. Она была затонувшим материком, прародиной человечества, мостом между Старым и Новым Светом, арийской родиной, минойской державой, библейским допотопным царством, жертвой астероида, философской аллегорией и объектом «тайного знания». Поэтому последняя авторская формула оказывается не капитуляцией историка перед мифом, а точным описанием культурного результата: «Атлантида давно превратилась в некое метафизическое понятие», позволяющее каждому создать «свою Атлантиду». Возможно, именно здесь находится наиболее глубокий смысл книги. Банников не возвращает читателю затонувший материк, но показывает, почему человечество на протяжении двух тысячелетий не может перестать его искать. И если после чтения вера в буквальную платоновскую Атлантиду становится значительно менее вероятной, сама история Атлантиды оказывается гораздо интереснее: перед нами уже не рассказ об исчезнувшем острове, а история человеческого желания превратить красивое повествование в утраченное прошлое, а затем всеми доступными средствами вновь сделать это прошлое реальностью.