Банников - Путь Константина

Книга Андрея Валерьевича Банникова «Путь Константина», вышедшая в Санкт-Петербурге в издательстве «Евразия» в 2021 году, представляет собой сравнительно компактное, но чрезвычайно насыщенное исследование эпохи Константина Великого. Уже издательская аннотация задает основную проблему книги: отношение современников и потомков к императору колебалось между обвинением в разрушении древних римских устоев и почти безграничным прославлением его как восстановителя государства и «второго Ромула»; при этом историческое значение его деятельности отрицать невозможно. Для читателя богословского клуба особый интерес представляет то обстоятельство, что Банников рассматривает фигуру, которая одновременно принадлежит политической истории Рима и истории Церкви. Константин оказывается здесь не прежде всего героем церковного предания, но позднеримским императором, полководцем и реформатором, чье постепенное сближение с христианством необходимо понимать внутри кризиса тетрархии, гражданских войн, эволюции императорской идеологии и трансформации всего государственного строя. Именно поэтому книга способна оказаться полезной богослову даже там, где выводы автора вызывают несогласие: она заставляет увидеть, насколько опасно вырывать обращение Константина, Миланские соглашения, Никейский собор или создание христианской имперской идеологии из общего контекста политической культуры IV века. Композиция труда хорошо показывает широту замысла: от предисловия и борьбы августов автор переходит к итальянской кампании и «видению», затем к войнам с Лицинием, основанию Константинополя, реформированию двора, администрации, денежной и военной систем, после чего специально рассматривает религиозную эволюцию императора, трагедии Криспа и Фаусты, поздние походы, последние годы, смерть и итоговую историческую оценку.

Исходной точкой Банникова становится не 312 год и не Мульвиев мост, а созданная Диоклетианом тетрархия. Это принципиально важно. Константин предстает не внезапным разрушителем устойчивого языческого мира, а наследником уже глубоко преобразованной империи. Диоклетиан сумел стабилизировать границы, укрепить государственный аппарат и предложить модель верховной власти, которая должна была решить две хронические проблемы: передачу императорского достоинства и управление огромной территорией, где кризисы могли возникать одновременно в удаленных регионах. Однако в самой системе существовало противоречие. Формально она стремилась отказаться от династической передачи власти в пользу назначения достойнейших, практически же тетрархи создавали родственные связи между собой, а выросшие сыновья Максимина и Констанция Хлора вовсе не были готовы отказаться от собственных притязаний. Таким образом, «Время августов» становится рассказом о том, как административно рациональная система столкнулась с политической антропологией позднего Рима: армия оставалась способна провозгласить любимого военачальника государем, происхождение продолжало иметь значение, а верховная власть оставалась слишком привлекательной, чтобы ее носители добровольно подчинялись отвлеченному принципу преемства. На этом фоне автор вводит молодого Константина — физически сильного, храброго, способного, но не особенно образованного, обладавшего одновременно милосердием и вспыльчивостью, рано усвоившего стремление к военной славе и власти. Это психологическое наблюдение становится сквозным мотивом книги: Константин не столько реализует заранее разработанную идеологическую программу, сколько последовательно расширяет пространство собственной власти, учится на обстоятельствах и почти всегда чрезвычайно эффективно использует возникающие возможности.

Смерть Констанция Хлора в 306 году и провозглашение Константина войсками в Эбораке становятся первой точкой необратимого перелома. Банников справедливо показывает, что даже осторожное принятие Константином титула цезаря не могло скрыть революционного характера события: армейская аккламация фактически возвращала династический и военный принцип туда, откуда Диоклетиан пытался его устранить. В дальнейшем книга подробно прослеживает запутанную систему союзов, титулов и предательств, в которой фигурируют Галерий, Север, Максенций, Максимин Дайя, Максимин Геркулий и Лициний. Для неподготовленного читателя этот материал непрост, но без него невозможно понять, почему путь Константина к единодержавию занял почти два десятилетия. Важна и характерная для автора корректировка победительской историографии. Он неоднократно напоминает, что Максенций не был просто карикатурным «тираном» поздней христианской литературы. Его программа romanitas, ориентация на традиционный Рим и попытка восстановить прежний статус Вечного города имели реальную поддержку в Италии. Именно поэтому североитальянские города могли сопротивляться Константину не только из страха перед гарнизонами, но и по убеждению. Такое чтение источников существенно для всего исследования: Банников стремится снять с событий позднейшие идеологические наслоения и вернуть побежденным противникам Константина историческую субъектность.

Особенно подробно разработана глава о завоевании Италии в 312 году. Здесь наиболее ярко проявляется специализация Банникова как историка римской армии. Сегусион, Августа Тавринов, Медиолан, Бриксия, Верона, Аквилея и наконец Рим образуют последовательную военную драму, в которой внимание обращено на маршруты, численность войск, состав конницы, фортификацию, оперативный темп и предполагаемые боевые построения. Схемы сражения при Августе Тавринов и другие рисунки превращают книгу местами почти в военно-исторический атлас. Вместе с тем автор не скрывает границы реконструкции. Его важная методологическая оговорка звучит почти как программа всего труда: «реконструируя сами эти события, мы часто вынуждены полагаться не на факты, а на гипотезы и предположения». В этом отношении Банников значительно осторожнее многих популярных биографов. Он может подробно предложить вероятный сценарий тактического маневра, но обычно обозначает, где заканчивается источник и начинается реконструкция. Именно стремительность итальянского похода становится для него доказательством выдающихся качеств Константина как стратега: сравнительно небольшая, мобильная и опытная армия не позволила разрозненным силам Максенция соединиться, последовательно разгромила их и менее чем за два месяца дошла до Рима.

Битва у Мульвиева моста закономерно выводит повествование к самому богословски чувствительному разделу книги — главе «“Видение” и лабарум». Здесь позиция автора становится гораздо более дискуссионной. Банников сопоставляет рассказ Лактанция о ночном сне, в котором Константину велено было нанести на щиты особый «знак Бога», с позднейшей и гораздо более разработанной версией Евсевия Кесарийского о небесном кресте и словах «Сим побеждай». Он подчеркивает хронологическую дистанцию между событиями и окончательной формой евсевиевского рассказа, обращается к нумизматике, изображениям на щитах, германской рунической символике и эволюции самого лабарума. В результате предлагается гипотеза, согласно которой знак 312 года первоначально вовсе не обязательно имел однозначно христианский смысл и мог быть связан с солярной или даже германской военной символикой, а позднейшая христианская традиция переосмыслила его. Еще радикальнее предположение о литературной истории рассказа Лактанция: автор полагает возможным, что первоначально тот акцентировал небесное покровительство Лицинию, а позднее, оказавшись связан с домом Константина, создал симметричный сюжет о сне императора, который затем развил Евсевий. Здесь сильнейшая черта метода Банникова — отказ принимать агиографический текст на веру — одновременно становится источником его наиболее уязвимых построений, потому что степень уверенности реконструкции иногда превышает степень сохранности доказательств.

Глава о кампаниях 312–324 годов возвращает повествование в политико-военное русло. После победы над Максенцием Константин становится главным государем Запада, встречается с Лицинием в Медиолане, где оба правителя утверждают религиозную терпимость и особые льготы для христиан. Банников специально замечает, что знаменитый «Миланский эдикт» некорректно называть эдиктом: соответствующие решения известны через позднее обнародованный рескрипт Лициния. Далее следуют войны на Рейне, гибель Максимина Дайи, распад последнего равновесия между августами, первая война Константина и Лициния в 316 году и решающая кампания 324 года. В сражениях при Цибалах, на Мардийском поле и особенно при Адрианополе Константин снова показан прежде всего военным руководителем. После сухопутного поражения Лициния и разгрома его флота, в котором важную роль сыграли силы под номинальным командованием Криспа, Византий оказался блокирован, а борьба завершилась установлением единоличной власти Константина. Автор фиксирует исторический масштаб произошедшего: после сорока лет разделенного правления вся империя впервые снова оказалась под властью одного августа. С этого момента биография становится исследованием не пути к власти, а того, что победитель сделал с полученной властью.

Именно поэтому глава «Второй Рим» занимает в композиции центральное место. Банников рассматривает основание Константинополя не как простой жест христианского монарха, отвернувшегося от языческого Рима, а прежде всего как решение стратегическое. Византий позволял одновременно контролировать дунайский театр и внимательно следить за Востоком; его положение на Босфоре имело исключительную военную, торговую и коммуникационную ценность. Особенно важно для церковно-исторического чтения то, что автор настойчиво разрушает популярную картину Константинополя как изначально исключительно христианской столицы. В городе действительно строились церкви, но сохранялись и языческие святилища; храм Диоскуров был украшен, античные статуи переносились в новую столицу, а на форуме возвышалась статуя Солнца с чертами самого императора. Автор прямо пишет, что «Новый город не задумывался как христианская столица». Это один из наиболее ценных выводов книги. Он хорошо соответствует общей картине постепенного, а не мгновенного религиозного перехода. Константинополь одновременно был новым имперским центром, личным городом государя, носителем римской государственности и пространством, где уже возникала новая христианская культура, но все эти пласты некоторое время существовали рядом.

Следующие главы о дворе, административном устройстве, деньгах и армии могут показаться богословскому читателю отступлением от основной темы, однако именно они помогают понять характер Константиновой монархии. В главе «Император и его двор» Банников показывает дальнейшую сакрализацию верховной власти. Драгоценная диадема, трон, особый церемониал, консисторий, придворные комиты и развитие чиновной иерархии делали позднеримского государя все менее похожим на традиционного princeps — первого среди граждан — и все более на эллинистического монарха. Особенно показательна авторская формулировка: императорские знаки отличия, «при Константине все еще не христианизированные», должны были демонстрировать государя как сверхчеловеческую фигуру, окруженную божественной аурой. Эта линия чрезвычайно важна для последующего союза императорской идеологии с христианским богословским языком: христианство не создавало сакральность императора из ничего, но вступало во взаимодействие с уже существовавшей традицией сакральной монархии. Отсюда и двусмысленность эпохи: христианизация двора могла означать не только преобразование имперской власти Евангелием, но и приспособление христианской символики к давно сложившимся формам возвышения государя.

Административную реформу Банников оценивает как одно из крупнейших достижений Константина. При этом вновь подчеркивается преемственность с Диоклетианом. Последний дробил провинции и объединял их в диоцезы, а Константин завершил построение управленческой пирамиды, образовав крупные региональные префектуры претория и превратив прежнего придворного и военного префекта в высшего гражданского администратора огромной территории. Автор называет эту трансформацию наиболее значимым институциональным преобразованием Константина. С этим было связано и дальнейшее отделение гражданского управления от военного. В результате позднеримское государство становится гораздо более бюрократизированным и иерархичным. Банников, однако, видит здесь и скрытый парадокс: система, обеспечившая империи управляемость, одновременно закрепляла региональные структуры, которые в будущем облегчали политическую фрагментацию. Поэтому Константин в книге почти никогда не оказывается автором однозначно «хорошей» или «плохой» реформы; его преобразования эффективны в непосредственной перспективе, но способны порождать последствия, которых сам реформатор не планировал.

Денежная реформа показана с той же двойственностью. Главным достижением стало введение солида — устойчивой золотой единицы, первоначально чеканившейся в Галлии, а после 324 года распространившейся по всей империи. Банников справедливо подчеркивает долговечность этого решения: вес солида оставался стабильным далеко за пределами Константинова правления. Однако устойчивость золота контрастировала с постоянным обесцениванием мелкой биллонной монеты. В социальном отношении такая система увеличивала дистанцию между получателями золотых выплат и бедными слоями населения, пользовавшимися обесценивавшимися денежными знаками. Более того, огромные расходы двора, строительства, армии и раздач, по оценке Банникова, помешали Константину воспользоваться уникальным шансом стабилизировать денежное обращение после захвата казны Лициния и храмовых богатств. Эта глава важна еще и тем, что ставит религиозную политику в материальный контекст: изъятие драгоценностей языческих храмов объясняется автором не только идеологическим наступлением христианства, но и острой финансовой необходимостью.

Раздел о военной реформе, вероятно, наиболее профессионально разработанная часть книги. Банников не повторяет упрощенную схему, будто Константин единолично изобрел совершенно новую армию, но прослеживает постепенную эволюцию от позднего принципата и Диоклетиана. При Константине мобильный комитат действительно получает постоянный характер и становится опорой верховной власти; рядом с ним продолжают существовать пограничные части, а военная и гражданская администрации расходятся. Появление самостоятельных меньших подразделений делает войска гибче, формируются региональные мобильные армии, перестраивается гвардия, распущенные преторианцы уступают место новым дворцовым структурам, а военная служба все отчетливее приобретает наследственный характер. Но автор осторожно замечает, что некоторые реформы, традиционно связываемые с Константином, могли окончательно оформиться только при его сыновьях. Самая содержательная характеристика реформаторского метода императора состоит в том, что он, по Банникову, вовсе не обязательно действовал по заранее составленному плану: часто Константин руководствовался опытом, интуицией и конкретной ситуацией. Благодаря этому «путь» в заглавии книги означает не реализацию единого проекта, а последовательное формирование новой империи через ряд ответов на конкретные кризисы.

Глава «Его посланник на земле» имеет для богословской аудитории решающее значение. Здесь Банников предлагает собственную периодизацию религиозной эволюции Константина. Начальной средой был солярный монотеизм Констанция Хлора, допускавший существование верховного Божества при сохранении языческой культовой формы. Сам Константин отличался терпимостью к христианам, но после разрыва с тетрархической идеологией около 310 года особенно отчетливо связывал себя с Sol Invictus: это засвидетельствовано и монетами, и панегириком, рассказывающим о его посещении святилища Аполлона. После 312 года симпатии к христианам возрастают, но, по Банникову, прежняя символическая система исчезает не сразу. Хорошо сформулирован центральный тезис этой главы: «Последующие этапы обращения Константина представляются серией прогрессивных отказов» от языческих элементов. Около 320 года солярная символика начинает уходить с монет, а после победы над Лицинием в 324 году разрыв становится открытым. Поэтому Банников, вопреки впечатлению, которое может создать его скептицизм относительно 312 года, вовсе не отрицает обращение императора. Напротив, он пишет: «Нет оснований сомневаться, что в 320-е гг. Константин полностью принял христианство». Спор идет не о конечном результате, а о моменте, содержании и постепенности перехода.

Особенно полезно, что христианизация у Банникова не превращается автоматически в гонение на язычников. Константин закрывал отдельные святилища, изымал ценности, боролся с некоторыми магическими и кровавыми практиками, поддерживал Церковь и давал ей новые преимущества, однако одновременно сохранял титул великого понтифика, держал при дворе язычников и неоплатоников и допускал продолжение ряда традиционных культов. Автор приводит даже константиновские распоряжения, прямо совместимые с языческой религиозной практикой. Тем самым возникает гораздо более сложная картина, чем простое противопоставление «языческая империя до 312 года — христианская после 312-го». Государство переживало долгую перестройку, а сам император мог считать себя христианином, не делая из этого вывода о немедленной ликвидации всех институтов прежней религии. Для протестантского читателя здесь особенно полезно отделять личную веру государя, юридическую терпимость, привилегированный статус Церкви и собственно христианизацию общественной культуры: в IV веке эти процессы не совпадали во времени.

Наиболее спорной частью религиозной интерпретации является переход от личной веры Константина к имперской политической теологии. В позднем Евсевии Банников видит концепцию, согласно которой государь является слугой Бога, Его земным посланником и орудием божественной власти; более того, автор пишет, что император становится своего рода образом Христа, а политическое единство империи отражает единство божественное. «Император выступал не только как слуга Бога, его посланник на земле», — так Банников формулирует эту новую модель. Далее проводится довольно рискованная параллель с арианством: как Сын занимает подчиненное положение по отношению к Отцу, так цезари подчинены единому августу. Сам автор тут же оговаривается, что подобная конструкция могла принадлежать Евсевию в большей мере, чем Константину, и могла вовсе не иметь официального статуса. Именно эта оговорка обнаруживает слабость всей аналогии. Как историческая метафора она интересна; как догматический анализ — слишком груба, поскольку сложнейшая полемика о происхождении и божественном статусе Сына не может быть сведена к политической модели «август — цезари». Здесь особенно заметно, что книга написана историком Рима, а не историком христианской догматики.

Глава «Крисп, Фауста и “египтянин”» возвращает читателя к темной стороне личности императора. Банников начинает с упоминания Никейского собора 325 года и императорского пиршества для епископов, но почти немедленно переходит к семейной трагедии: казни Криспа, затем смерти Фаусты и устранению Лициниана. Источники противоречат друг другу, и автор разумно не превращает ни одну версию в установленный факт. Любовная драма с обвинением Криспа Фаустой может быть поздним объяснением; политический заговор тоже остается гипотезой. Затем рассматривается языческая версия обращения императора, согласно которой после убийства родных Константин якобы обнаружил, что языческая религия не способна очистить его от подобных преступлений, тогда как некий «египтянин» обещал прощение через христианство. Банников допускает, что за фигурой «египтянина» могла скрываться полемически искаженная память об Осии Кордовском, знакомом с Константином еще до войны с Максенцием. Но саму хронологическую связь обращения с убийствами 326–328 годов он отвергает как невозможную, поскольку открытое христианское самоопределение императора началось раньше. В богословском отношении этот материал чрезвычайно важен, потому что напоминает: принятие христианства не превратило Константина в безгрешного государя. Ни церковные привилегии, ни участие в соборе, ни покровительство епископам не отменяют необходимости нравственной оценки его жестокости.

Поздние главы снова возвращают внешнеполитическую перспективу. В «Походах 327–333 гг.» Константин укрепляет Дунай, создает опорные пункты за рекой, воюет с готами и тайфалами, принимает сарматских беженцев и заключает с готами foedus, обязывающий их поставлять военные контингенты в обмен на выплаты и признание занимаемых территорий. Здесь появляется важная для будущей церковной истории фигура Ульфилы, возможно присутствовавшего среди готских послов и позднее ставшего переводчиком Писания на готский язык и проповедником арианской формы христианства. Банников убедительно показывает, что знаменитое «варварское» будущее империи не возникло внезапно в конце IV–V веках: уже политика Константина соединяла военную дипломатию, переселение народов, федератские соглашения и постепенное включение зарейнских и задунайских обществ в римский мир. В главе «Последние годы правления» к этому прибавляются голод, землетрясения, мятежи, персидская угроза и проблема наследования. Особенно выразителен эпизод с Сирией, где государство передавало продовольствие городским церквам для содержания вдов, сирот, странников, бедных и клириков. Здесь видно уже реальное институциональное изменение: Церковь становится не только терпимой религиозной общиной, но и партнером императорской власти в социальной политике.

«Конец пути» сознательно сохраняет противоречивость источников до последней страницы биографии. По Евсевию, заболевший после Пасхи 337 года Константин обращается к молитве, затем просит о крещении и принимает его от Евсевия Никомидийского; смерть наступает в день Пятидесятницы, 22 мая. Позднее тело императора помещают в храм Святых Апостолов среди двенадцати символических памятников апостолам, что создает знаменитый образ Константина как почти «тринадцатого апостола». Но параллельно Банников приводит светские версии о персидской войне, слухи об отравлении, истории о завещании и последовавшую после смерти императора кровавую расправу над частью его родственников. Показателен и факт посмертного соединения религиозных языков: христианский монарх одновременно подвергается традиционной императорской апофеозе, а его статуя становится объектом почитания. Тем самым даже смерть Константина не позволяет провести идеально ровную границу между старой сакральной империей и новым христианским порядком.

В послесловии Банников наконец прямо сталкивает несовместимые портреты своего героя. Церковная традиция видит боголюбивого государя, языческие авторы — разрушителя древнего Рима, Юлиан — тщеславного любителя богатства, Зосим — виновника военного и финансового упадка. Автор не принимает полностью ни одну картину. Он признает страшную нравственную двусмысленность последних лет: тот, кто мог почитать исповедников веры, уже вскоре приказал умертвить собственного сына, племянника и затем жену. Вслед за Евтропием приводится характерная оценка: «В первое время правления… это был муж, достойный сравнения с самыми лучшими принцепсами, а в конце — с посредственными». Но Банников столь же решительно отвергает попытки лишить Константина военного таланта и государственного масштаба: итоги его кампаний, законодательной деятельности, административных реформ и создание новой столицы слишком значительны. Финальный вывод выражен предельно емко: «после Константина мир стал другим, в его истории началась новая глава». Это, вероятно, наиболее точная формула всей книги: речь идет не столько о том, был ли Константин «хорошим» или «плохим», сколько о том, что после него прежняя форма римского мира стала уже невозможной.

Сильнейшей стороной труда является именно способность сопротивляться простой схеме. Банников последовательно сопоставляет панегирики, Лактанция, Евсевия, Зосима, Аврелия Виктора, Евтропия, Юлиана, Либания, юридические тексты, эпиграфические и нумизматические данные. Он внимательно различает ранний источник и позднюю литературную переработку, пропагандистскую риторику и вероятное историческое ядро. Особенно ценна готовность автора оставлять вопрос открытым там, где источники этого требуют. Максенций не сводится к тирану, Константин — к святому или злодею, военные реформы — к одному императорскому указу, христианизация — к одной ночи перед Мульвиевым мостом. Еще одним достоинством является внимание к институциональной преемственности. Читатель ясно видит, насколько многое из «эпохи Константина» было подготовлено Диоклетианом и кризисом III века. Это предохраняет от почти мифологической картины, где один человек мгновенно создает Византию, христианскую империю, новую армию и новую систему управления. В этом отношении книга обладает серьезной воспитательной ценностью для исторического мышления.

Для богословской рецензии, однако, необходимо столь же определенно обозначить ее ограничения. Самое заметное из них состоит в диспропорции между объемом военно-административного анализа и скудостью собственно церковно-богословского материала. Никейский собор — событие, без которого невозможно понять ни Константина, ни дальнейшие отношения империи и Церкви, — фактически появляется лишь как эпизод двадцатилетнего юбилея и пиршества с 318 епископами. Читатель почти ничего не узнает из этой книги о содержании арианского спора, о значении homoousios, о позиции Осии Кордовского, о механизме императорского посредничества между епископами, о последующей реабилитации некоторых антиникейских деятелей. Еще менее разработан вопрос о донатистском кризисе, чрезвычайно важном для формирования представления Константина о собственной ответственности за церковное единство. Поэтому глава «Его посланник на земле», несмотря на яркое название, является скорее исследованием императорской религиозной политики и символического языка власти, чем историей церковного богословия эпохи Константина.

Из этого вытекает и вторая проблема. Банников временами склонен переводить богословские явления непосредственно на язык политики. В самом конце он утверждает, что Константин сумел консолидировать церковную организацию и превратить ее в «эффективный инструмент власти». Такая перспектива объясняет часть происходившего, но едва ли исчерпывает его. Церковь IV века не была пассивным административным ресурсом, который император мог произвольно встроить в государственный механизм. Епископы обладали собственной богословской традицией, каноническим самосознанием, региональными связями и, как вскоре обнаружилось, способностью противостоять даже воле государей. С богословской точки зрения особенно важно различать использование императором церковного единства ради политической стабильности и его действительную убежденность в истинности христианской веры: эти мотивы могли сосуществовать и не обязаны взаимно исключать друг друга. Сходным образом сопоставление единого августа с Богом Отцом, цезарей с подчиненным Сыном и всей конструкции с арианством выглядит эффектно, но догматически недостаточно точно. Именно здесь книга требует чтения в паре с полноценным исследованием Никейского кризиса и богословия Евсевия.

Некоторая осторожность необходима и в отношении реконструкции «видения». Банников совершенно справедливо ставит под вопрос буквальное соединение позднего евсевиевского рассказа со всеми деталями события 312 года, но альтернативные объяснения через германскую руну, солярную символику или редакционную переработку Лактанция сами остаются гипотезами. Поэтому богослову не следует делать из книги обратную догму, будто автор доказал, что никакого христианского религиозного переживания перед Мульвиевым мостом не существовало. Сам Банников в конечном счете предлагает более тонкую картину: контакт с христианами мог начаться раньше, обращение было процессом, а к середине 320-х годов христианское самоопределение государя уже не вызывает у него сомнения. Такая модель исторически плодотворнее как наивной агиографии, в которой Константин одномоментно становится совершенно сформировавшимся христианским монархом в 312 году, так и редукционистской модели, где вся его религиозная политика оказывается лишь циничным расчетом.

Наибольшую пользу «Путь Константина» принесет студентам церковной истории, пастырям и преподавателям, которым приходится говорить о Константине, Миланском соглашении, Никее и возникновении христианской империи и которые хотят избежать конфессиональной легендарности. Историкам античности особенно полезны военно-политические и институциональные главы; студентам богословия — разделы о постепенной христианизации императорской идеологии и сосуществовании старого и нового религиозного языков; образованному мирянину книга позволит увидеть, насколько сложнее реальный IV век привычной формулы «Константин сделал христианство государственной религией». Для специалиста по догматике труд, напротив, не может быть достаточным сам по себе: его необходимо дополнять исследованиями Никейского собора, арианского кризиса и истории церковно-государственных отношений. Но именно в таком качестве — как серьезный исторический корректив к богословскому чтению эпохи — книга особенно ценна. Она не требует от читателя ни канонизировать политический успех, ни демонизировать союз Церкви с империей. Она предлагает гораздо более трудную задачу: увидеть в Константине человека своего времени, реального обращенного, но нравственно противоречивого христианина; выдающегося полководца, но участника кровавых гражданских войн; покровителя Церкви, но носителя сакральной монархической традиции; реформатора, который решал насущные проблемы и одновременно создавал новые. Именно эта невозможность свести его к одному определению и делает книгу Банникова содержательным чтением для богословского клуба. Историческая ценность труда заключается в разрушении слишком простых легенд, а богословская — в напоминании, что действие Божьего промысла в истории нельзя механически отождествлять ни с победой политического правителя, ни с успехом государственной системы. Константин действительно изменил положение христианства и тем самым направление мировой истории, но вопрос о духовной оценке этого изменения остается гораздо глубже, чем вопрос о победителе у Мульвиева моста.