Баракман - Практическая христианская теология

Книга Флойда Х. Баракмана «Практическая христианская теология» представляет собой масштабную попытку изложить основные доктрины христианской веры в форме цельной евангельской систематической теологии, ориентированной не столько на профессиональный академический диспут, сколько на формирование библейского мировоззрения пастора, служителя, студента богословия и вдумчивого члена церкви. Английское издание Practical Christian Theology вышло в Kregel Publications в 1992 году и позднее было пересмотрено; русский перевод выполнен Вадимом Ветриченко. Сам автор объясняет происхождение книги многолетним соединением исследования Писания и преподавательской практики: представленная система складывалась в течение пятидесяти пяти лет изучения библейских текстов и двадцати пяти лет преподавания. Это обстоятельство многое объясняет в характере труда. Перед нами не столько оригинальная догматическая конструкция, сколько зрелый учебник преподавателя, который десятилетиями задавал себе вопрос, каким образом дать учащемуся достаточно полную карту христианского вероучения, не отрывая доктрину от благочестия, церковной жизни и служения. Исходная проблема обозначена автором очень определенно: ослабление преподавания богословия и проповеди приводит к тому, что значительное число христиан плохо знает даже основы библейского учения. Поэтому богословие у Баракмана имеет одновременно познавательную, духовную и пастырскую задачу. Оно должно не просто сообщить читателю правильные положения о Боге, но привести его к более осмысленному поклонению, послушанию, святости и служению.

При этом автор сразу обозначает как свою богословскую позицию, так и пределы собственных притязаний. Он признает, что человеческое понимание божественной истины неизбежно связано с целостным видением Писания, религиозным воспитанием и жизненным опытом, и потому прямо говорит: «я не претендую на то, чтобы в моём исследовании видели нечто завершённое и окончательное». Одновременно Баракман определяет себя как сторонника умеренного кальвинизма, отвергающего ограниченное искупление и признающего различные установления, данные Богом человечеству. Это признание особенно важно для правильного чтения книги. Несмотря на постоянное стремление автора представить свои выводы как непосредственно выведенные из библейского текста, его система имеет вполне различимый конфессиональный профиль: консервативный евангеликализм, баптистская экклесиология, умеренно кальвинистская сотериология, диспенсационное прочтение истории искупления, различение Израиля и Церкви, цессационистское понимание части духовных даров и премилленарная эсхатология с предпочтением восхищения Церкви до великой скорби. Тем ценнее одно из его методологических предупреждений: «не следует замыкаться в какой-либо системе теологической мысли». Баракман настаивает, что ни Кальвин, ни Арминий, ни любой современный богослов не должны занять место Бога и Его Слова как высшего учителя, а различия между евангельскими христианами требуют терпимости и готовности вновь проверять свои убеждения Писанием. В этом соединении сильной конфессиональной определенности с призывом не абсолютизировать собственную систему заключается одна из наиболее привлекательных черт книги.

Метод Баракмана раскрывается уже во введении. Изучение богословия, по его убеждению, предполагает рождение свыше, признание божественного авторитета Писания, доверие просвещающему служению Святого Духа и последовательное применение индуктивного метода, при котором доктринальные формулировки выводятся из совокупности библейских данных. Автор утверждает, что исследователь должен исходить из текста, а не навязывать ему заранее подготовленную схему, и одновременно бороться с субъективизмом, позволяя Библии «говорить самой за себя». Именно поэтому название книги может несколько ввести в заблуждение современного читателя: «практическая теология» здесь не означает только пастырское богословие, гомилетику или руководство церковью. Баракман прямо называет свой труд систематической теологией, то есть логически организованным изложением библейских учений, тогда как практический характер состоит в постоянном применении этих доктрин к спасению, освящению, назиданию, обучению и служению. Для автора богословие становится неполным тогда, когда его можно сдать на экзамене, но нельзя воплотить в молитве, характере и церковном служении.

Введение поэтому не ограничивается методологией, но кратко помещает читателя в пространство основных протестантских систем. Баракман рассматривает кальвинизм, арминианство, лютеранство и англиканство, касается исторических исповеданий и особенно подробно противопоставляет кальвинистские и арминианские ответы на вопросы о человеческой испорченности, избрании, объеме искупления, действии благодати и сохранении спасенных. Уже здесь проявляется характерная особенность всего труда: сложные историко-догматические процессы автор стремится свести к четко запоминающимся альтернативам. Для первоначального обучения такой прием эффективен: студент быстро видит структуру спора и понимает, какие вопросы разделяют различные традиции. Однако он одновременно несет опасность чрезмерного упрощения исторического материала. Арминианство, лютеранство или англиканство значительно сложнее нескольких контрастных положений, посредством которых они представлены. Тем не менее вводная часть хорошо выполняет свою главную задачу: она предупреждает читателя, что систематическая теология неизбежно связана с интерпретацией и что никто не подходит к библейскому материалу совершенно вне истории богословия.

Первый большой догматический раздел посвящен библиологии, и его положение в начале системы принципиально. Фактически вся последующая аргументация зависит от ответа на вопрос, что такое Библия и каким авторитетом она обладает. Центральное убеждение сформулировано предельно ясно: «Библия, состоящая из шестидесяти шести канонических книг, — Слово Божье». Для Баракмана это означает не только высокое религиозное значение Писания, но его богодухновенность, безошибочность и нормативность для веры и поведения. Автор различает откровение, озарение и вдохновение, отвергает представления о Библии как лишь гениальном религиозном произведении, как продукте общего мистического вдохновения или как передаче Богом только идей, которые затем могли быть неточно выражены людьми. Он защищает полную и словесную богодухновенность, при которой Дух Святой не уничтожает личность, словарь и стиль человеческого автора, но действует через них так, что исходный текст является истинным Божьим Словом. Важно, что Баракман не игнорирует проблему рукописной передачи и переводов: безошибочность в собственном смысле он связывает с первоначальными рукописями, признавая наличие ошибок переписчиков и переводчиков и одновременно утверждая достаточную надежность сохранившейся текстовой традиции. В дальнейшем рассматриваются авторитет и каноничность Писания, формирование ветхозаветного и новозаветного канонов и критерии распознавания канонических книг. Особенно характерна христоцентрическая линия: преобладающей темой всей Библии автор считает Господа Иисуса Христа, обещанного Спасителя и Победителя, к Которому, по его мысли, сходятся пророчества, прообразы, Евангелия, апостольское истолкование и эсхатологическое завершение.

После библиологии Баракман переходит к собственно теологии, то есть учению о Боге. Здесь рассматриваются существование Бога, Его самооткровение, природа и атрибуты, единство и троичность, имена Бога, Его вечный декрет, творение, провидение, диспенсации, заветы, суды и общение человека с Богом. Существование Бога автор принципиально не выводит из автономного человеческого разума: главным основанием знания о Нем является самооткровение. В то же время традиционные космологический, телеологический, антропологический и онтологический аргументы не отбрасываются; они рассматриваются как разумные свидетельства, согласующиеся с верой, но не как математическое доказательство. В этой главе особенно заметно, как классическая протестантская догматика соединяется с диспенсационным каркасом. Атрибуты Бога раскрываются подробно — от самобытия, неизменности, вечности, вездесущия и всеведения до святости, справедливости, любви, благодати, милости и суверенности. Учение о Троице строится на единстве одной божественной сущности и различии трех вечных Личностей. Затем богословие Божьего действия разворачивается через творение, сохранение мира и провидение, после чего значительное место занимает различение диспенсаций и заветов. Именно здесь читатель получает ключ к дальнейшей экклесиологии и эсхатологии Баракмана: история Писания понимается не как бесформенная последовательность событий, а как единая Божья история, внутри которой существуют разные формы управления и ответственности человека.

Патерология продолжает тринитарную структуру, сосредоточиваясь на Личности Бога Отца. Этот раздел сравнительно менее полемичен и вместе с тем весьма характерен для практического подхода автора. Баракман показывает божественные качества Отца, Его участие в сотворении, откровении, замысле спасения, даровании Сына, воскресении Христа, возрождении верующих и суде. Однако богословие Отца не остается метафизикой. Оно завершается вопросами молитвы, доверия, послушания, подражания Божьему характеру и принятия Его отцовской заботы. Особенно полезным является различение вечного отношения Отца и Сына и усыновительных отношений Бога с верующими: христианин становится чадом Божьим не в том же смысле, в каком Сын является Сыном Отца. Возрождение не превращает человеческую природу в божественную и не стирает онтологической границы между Творцом и творением. Такое уточнение важно для сохранения ясности христианского учения о благодати и обожении человека не как превращении его в Бога, а как участии в даруемой Богом жизни.

Христология закономерно становится одним из наиболее развернутых и богословски насыщенных разделов книги. Баракман начинает с божественности Христа, рассматривая Его имена, предсуществование, божественные качества, дела, притязания и свидетельства о Нем, а затем переходит к полноценной человечности, воплощению, соединению двух природ и земной жизни. Далее следует исследование уничижения Христа и Его искупительной смерти, включая критику неполных теорий искупления, защиту заместительного характера креста, достаточность жертвы, значение крови Христа и вопрос об объеме искупления. После креста раскрываются воскресение, вознесение, воцарение одесную Отца и будущее возвращение, а затем мессианские служения Христа как пророка, священника и царя. Сильная сторона этой главы состоит в том, что личность и дело Христа не разрываются. Искупление совершает не абстрактный посредник, но истинный Бог и истинный человек; воскресение не является приложением к кресту, а входит в целостное прославление Мессии; нынешнее небесное служение Христа связывает завершенное искупление с продолжающимся строительством Церкви. В вопросе объема искупления проявляется умеренный кальвинизм автора: Христос, по Баракману, умер за все человечество, поэтому ценность искупления «достаточна для всех», однако спасительные преимущества реально применяются к уверовавшим, то есть искупление «эффективно для избранных». Такой подход позволяет ему одновременно сохранить всеобщность евангельского призыва и сильное учение о суверенном действии благодати.

Пневматология столь же последовательно соединяет догматику с церковной практикой. Святой Дух представлен не как безличная сила, но как божественная Личность, действующая в единстве с Отцом и Сыном. Автор рассматривает Его деятельность в Ветхом Завете, участие в воплощении и служении Христа, работу в отношении неверующих, возрождение, крещение Духом, запечатление и помазание при спасении, а затем постоянное служение в жизни христианина: обличение, свидетельство, научение, водительство, освящение, исполнение и наделение духовными дарами. Именно здесь Баракман вступает в непосредственную полемику с харизматическим движением. Он признает двенадцать духовных даров как продолжающие действовать, но считает семь даров временными, связанными с апостольским периодом, передачей откровения и знамениями. Его формулировка недвусмысленна: «семь духовных даров действовали… до тех пор, пока не был завершен… Новый Завет»; после распространения новозаветного откровения, по его мнению, нужда в них исчезла. Независимо от согласия с таким цессационизмом, достоинство главы состоит в том, что учение о Духе не сводится к спору о дарах. Гораздо больше внимания уделяется Его роли в обращении, освящении, служении и зависимости верующего от Божьей силы.

Ангелология у Баракмана служит переходом от учения о триедином Боге к учению о человеке и грехе. Автор рассматривает происхождение и природу ангелов, служение святых ангелов, падение части ангельского мира, личность сатаны и деятельность бесов. Значительное внимание уделяется духовной борьбе верующего. Сатана предстает не мифологическим символом зла, а личностным противником Бога и Его народа, однако его сила не является равной Божьей: дуализма в системе Баракмана нет. Зло творений всегда остается под пределами божественного суверенитета. Практический акцент главы особенно заметен в рассуждении о сатанинском обмане, искушении, ложном учении и необходимости библейской трезвости. Вместе с тем современному читателю важно отличать ясные библейские положения этого раздела от выводов, которые представляют собой более частные интерпретации природы демонической активности. Общий достоинство главы состоит в отказе как от рационалистического устранения сверхъестественного мира, так и от нездоровой фиксации на нем: предмет ангелологии подчиняется более широкому учению о Божьем правлении и спасении человека.

Антропология строится вокруг сотворенности человека, образа Божьего, единства телесного и нематериального измерений личности, пола, брака, деятельности, смерти и будущего воскресения. Для Баракмана человек не является автономным существом, значение которого можно определить независимо от Творца. Его достоинство коренится в творении по образу Божьему, а правильное понимание человеческой природы возможно только внутри отношения к Богу. Автор подробно рассматривает вопросы души, духа, личности и тела, стараясь разграничить близкие понятия и избежать представления о теле как о чем-то по существу злом. Смерть понимается как нарушение первоначального порядка вследствие греха, а воскресение — как Божье восстановительное действие, показывающее непреходящую значимость телесного существования. Здесь же рассматриваются мужское и женское начало, брак и установленный, по мнению автора, порядок ответственности. Некоторые конкретные выводы, особенно относительно распределения церковного учительного авторитета между мужчинами и женщинами, явно принадлежат комплементарной традиции и требуют отдельной экзегетической оценки; в другом месте книги Баракман прямо исключает женщин из пресвитерского служения и власти учить мужчин, сохраняя за ними иные формы церковного служения. Это хороший пример того, как систематическая антропология непосредственно переходит в экклесиологическую практику.

Хамартиология последовательно разрушает любое поверхностное представление о грехе лишь как о совокупности отдельных плохих поступков. Баракман исследует происхождение греха, падение ангелов и человека, последствия преступления Адама и Евы, первородный и фактический грех, испорченность человеческой природы, духовную смерть, вину, Божье осуждение и наказание, а затем прощение и отношение уже спасенного человека к продолжающейся реальности греха. В его системе особенно важна связь греха с сотериологией: глубина спасения становится понятной только на фоне глубины человеческого падения. Первоначальный грех Адама имеет корпоративные последствия для всего человечества, однако автор одновременно различает вмененную вину и личную ответственность за сознательные поступки. Это различение затем позволяет ему сформулировать позицию о спасении младенцев и людей, не достигших нравственной ответственности. Достоинством раздела является также постоянное возвращение к проблеме греха в жизни верующего. Оправдание не означает, что практическая борьба завершена. Христианину необходимо исповедание, очищение, действие Святого Духа, обновление ума и сознательное противостояние греховным желаниям. Таким образом, хамартиология становится мостом между догматикой падения и богословием освящения.

Сотериология является, наряду с христологией, смысловым центром книги. Баракман последовательно рассматривает нужду в спасении, его обеспечение во Христе, Божье избрание и предопределение, призвание, оправдание, человеческий ответ верой, уверенность, постоянство спасения, искупление, примирение, возрождение, усыновление, близость к Богу и освящение. Особенное внимание уделено различению того, что Христос объективно совершил на кресте, и того, как преимущества Его дела субъективно применяются к человеку при вере. Спасение не вознаграждает человеческое достоинство и не дополняет человеческое усилие: его основанием остается благодать. При этом Баракман не допускает превращения суверенной благодати в фатализм. Евангельский призыв требует подлинного покаяния и веры, а постоянство веры становится свидетельством реальности обращения. Очень важен и историко-искупительный тезис автора: «люди во все века спасались одним и тем же образом — по благодати через свою спасительную веру» в данное им Божье откровение о Спасителе; верующие до креста смотрели вперед, а живущие после креста оглядываются на уже совершенное дело Христа. Такое утверждение удерживает диспенсационализм автора от идеи нескольких различных путей спасения. Спорнее его рассуждение о младенцах: Баракман честно признает, что Писание ясно не определяет судьбу умерших младенцев, но приходит к выводу, что все умершие до развития нравственной ответственности спасаются. Само это признание полезно: оно показывает границу между прямым библейским утверждением и богословским выводом.

Экклесиология раскрывает учение о вселенской и поместной Церкви. Вселенская Церковь понимается как духовное тело всех спасенных нынешней эпохи, соединенных со Христом Святым Духом, тогда как поместная церковь представляет собой видимое сообщество исповедующих веру людей и потому может включать тех, чье исповедание не соответствует действительному возрождению. Автор рассматривает происхождение, состав и предназначение Церкви, ее служителей, членство, дисциплину, управление и установления. В соответствии с баптистской традицией крещение и Вечеря Господня понимаются не как каналы сообщающей спасение благодати, а как заповеданные Христом установления; крещение следует за личной верой и служит публичным свидетельством послушания. Особенно существен для всей системы тезис: «Я предпочитаю взгляд, который рассматривает истинный Израиль и Церковь как отдельные сущности». Они являются различными группами искупленного народа с различными функциями в Божьей программе. Именно это различение затем определяет пророческую схему автора. Сильна мысль о том, что Христос созидает Церковь и количественно, приводя людей к спасению, и качественно, созидая духовную зрелость уже спасенных. Поэтому миссия и ученичество не конкурируют, а являются двумя сторонами одного Христова дела.

Примечательно, что в экклесиологическом разделе Баракман фактически размещает и развернутое богословие христианской жизни. Рассматриваются духовный рост, молитва, изучение Писания, победа над грехом, посвящение, отделение от зла, применение духовных даров, участие в служении и отношения с другими верующими. Тем самым название книги получает окончательное оправдание: догматика постоянно переводится в категорию жизни. Баракман не удовлетворяется утверждением, что верующий оправдан; он спрашивает, как оправданный человек должен мыслить, поклоняться, распоряжаться временем и дарами, служить поместной церкви и относиться к Божьей воле. Именно здесь учебник становится особенно ценным для церковного образования. Студент получает не набор изолированных loci theologici, но представление о том, что библиология влияет на проповедь, антропология — на понимание семьи, сотериология — на евангелизацию и уверенность в спасении, пневматология — на служение, а эсхатология — на этику ожидания. В этом отношении «практичность» Баракмана следует понимать прежде всего как отказ допустить существование доктрины без соответствующего образа жизни.

Завершается система эсхатологией, где особенно отчетливо проявляется диспенсационное направление автора. Он рассматривает пророчество, возвращение Христа за Церковью, воскресение и преображение верующих, судилище Христово, период великой скорби, второе пришествие Христа на землю, Его тысячелетнее царствование, окончательные суды и вечное состояние. При обсуждении времени восхищения анализируются различные позиции, однако автор предпочитает довеликоскорбный вариант: Церковь, по его мнению, будет восхищена до начала семидесятой седмины Даниила и деятельности «зверя». Эта позиция связана с уже рассмотренным различением Израиля и Церкви: период скорби в системе Баракмана имеет особое отношение к Израилю и Божьим судам над миром, а тысячелетнее царство понимается как реальное будущее земное правление Мессии. Вместе с тем эсхатология автора не сводится к составлению хронологической таблицы. Он настойчиво спрашивает о практической ценности ожидания Христа: надежда на возвращение Господа должна вести к святости, верности в служении и осознанию будущей ответственности перед Ним. Это один из наиболее важных корректирующих акцентов раздела: пророчество дается не для удовлетворения любопытства относительно последовательности будущих событий, а для формирования настоящей жизни.

Объемный корпус приложений дополнительно показывает замысел книги как учебного справочника. Баракман возвращается там к таким темам, как языки, совесть, праведность и святость, познание Божьей воли, пророчества Даниила и Иезекииля, будущее Израиля, структура Откровения, пожертвования, новозаветные тайны, особенности баптистов, различие Церкви и Израиля, Царство Божье, исцеление, неканоническая литература, любовь и ряд других вопросов. Благодаря этим приложениям труд выходит за границы стандартной схемы систематического богословия и становится своеобразной энциклопедией консервативного евангельского вероучения. Одновременно здесь проявляется его неизбежная неравномерность: некоторые темы исследованы обстоятельно, другие представлены краткими схемами или тезисами. Для учебника это не столько недостаток, сколько следствие жанра. Однако читателю важно помнить, что наличие раздела практически по каждому вопросу не означает одинаковой глубины аргументации по каждому из них.

Книга наиболее полезна нескольким категориям читателей, причем ее ценность для них различна. Для студентов библейского колледжа или начальных курсов семинарии это чрезвычайно удобная карта систематического богословия: терминология объясняется, взаимосвязи доктрин постоянно показываются, а после сложных тем автор возвращает внимание к библейским основаниям и практическому следствию. Для пасторов, проповедников и учителей воскресной школы труд может служить справочным пособием при подготовке тематических циклов, уроков по вероучению и ответов на распространенные богословские вопросы. Для членов евангельских, особенно баптистских, церквей книга полезна как последовательное введение в учение, значительно более глубокое, чем популярная духовная литература, но менее техническое, чем крупные академические догматики. Она особенно естественно впишется в традицию церквей, принимающих высокий взгляд на Писание, крещение верующих, конгрегационную церковную жизнь и премилленарную эсхатологию. Читатель реформатской заветной, лютеранской, англиканской, православной, католической или харизматической традиции тоже может извлечь из нее немало пользы, но должен воспринимать ее не как нейтральную карту всего христианского богословия, а как последовательное изложение одной определенной евангельской системы.

Главное достоинство «Практической христианской теологии» — ее необыкновенная педагогическая ясность. Баракман умеет расчленить сложную проблему, определить термины, показать варианты взглядов, сформулировать собственный вывод и связать его с жизнью. При всей массивности книга сохраняет ощущение преподавательского разговора. Второе достоинство — ее настойчивая библейская ориентированность. Можно спорить с конкретной экзегезой, но невозможно обвинить автора в безразличии к тексту Писания: почти вся система строится как постоянное сопоставление библейских свидетельств. Третья сильная сторона — единство догматики и духовности. В книге нет идеи, будто интеллектуальная точность и благочестие являются конкурентами. Напротив, Баракман убежден, что правильное знание Бога должно приводить к поклонению, правильное понимание спасения — к благодарности и святости, пневматология — к зависимости от Духа, экклесиология — к верному служению Церкви, а эсхатология — к ожиданию Христа. В этом смысле труд действительно противостоит как безжизненной схоластике, так и антиинтеллектуальному благочестию. Наконец, вызывает уважение готовность автора обозначать собственную позицию, а не маскировать ее под абсолютную конфессиональную нейтральность. Он знает, что его понимание может нуждаться в исправлении, и тем самым косвенно приглашает серьезного читателя проверять самого Баракмана тем же Писанием, которым он проверяет других.

Именно здесь, однако, обнаруживается и первая принципиальная область для критического разговора. Баракман называет свой метод индуктивным и стремится представить систему как возникающую непосредственно из совокупности библейских данных, однако ни одна систематическая теология не является герменевтически нейтральной. Решения о том, какие тексты соединять, какие различать, что считать буквальным, что относить к конкретной диспенсации, каким образом соотносить Ветхий и Новый Заветы, Израиль и Церковь, уже являются богословскими решениями. В книге это особенно очевидно в цессационизме, разграничении Израиля и Церкви и довеликоскорбном восхищении. Они не просто «найдены» в отдельных стихах, но возникают внутри более широкой системы интерпретации. Поэтому труд выиграл бы от более развитой герменевтической саморефлексии: читателю полезно было бы яснее показать не только тексты, поддерживающие вывод, но и то, почему конкурирующая евангельская интерпретация тех же текстов представляется автору менее убедительной. В этом отношении собственное предупреждение Баракмана против замыкания в системе должно применяться и к его диспенсационной системе.

Вторая проблема связана с неравномерностью историко-богословских характеристик. Когда Баракман излагает собственную евангельскую позицию, он обычно делает это внимательно и подробно; когда же речь идет о других традициях, их взгляды иногда сводятся к нескольким спорным отличительным положениям. Это касается некоторых описаний лютеранства, англиканства, сакраментального богословия, естественной теологии и арминианства. Такой прием хорош для учебной схемы, но менее пригоден для зрелого сравнительного богословия, поскольку читатель рискует увидеть альтернативную традицию преимущественно через те утверждения, которые автор собирается опровергать. С этим же связан и стиль некоторых апологетических рассуждений о науке и неверии. Баракман справедливо напоминает, что естественно-научный метод не способен сам по себе вынести экспериментальный приговор по метафизическим вопросам, однако порой противопоставление «Библии» и «научного взгляда» формулируется слишком широко. Современная христианская эпистемология требует более точного различения между методологическими границами естественных наук, философским натурализмом и конкретными эмпирическими результатами. Не всякое научное несогласие с конкретной интерпретацией библейского текста является восстанием автономного разума против откровения.

Третья область критики касается тех положений, которые в книге иногда получают большую степень определенности, чем позволяет признанная самим автором сложность библейского материала. Цессационистский вывод, согласно которому определенные дары прекратились именно потому, что завершенный Новый Завет принял на себя их функцию, требует значительно более развернутого доказательства, чем простая связь между апостольским периодом и формированием канона. Аналогично различение Израиля и Церкви в той форме, которая необходима классическому диспенсационализму, должно быть проверено не только пророческими текстами Ветхого Завета, но и новозаветными рассуждениями о единстве народа Божьего во Христе. Довеликоскорбное восхищение является возможной евангельской позицией, однако отсутствию слова «церковь» в отдельных главах Откровения трудно придать ту доказательную силу, которую иногда предполагает система. Утверждение о спасении всех умерших младенцев пастырски понятно и богословски возможно, но особенно примечательно, что автор сам признает отсутствие прямого библейского ответа. Таким образом, в нескольких местах книга демонстрирует полезное внутреннее напряжение: ее строгий призыв не идти дальше откровения соседствует с выводами, которые строятся на богословском синтезе и вероятностном умозаключении. Это не делает такие выводы ошибочными, но требует обозначать их степень уверенности.

При всех этих оговорках труд Баракмана заслуживает высокой оценки именно как церковная систематическая теология. Он не претендует на роль последнего слова в академической догматике и не предлагает новаторской реконструкции христианского учения. Его сила в другом: он дает читателю хорошо организованную систему координат, внутри которой Библия, Бог, Христос, Святой Дух, творение, человек, грех, спасение, Церковь и будущее соединяются в одно мировоззрение. Для богословского клуба книга особенно плодотворна не тогда, когда принимается без обсуждения, а тогда, когда используется как серьезный собеседник. С ней можно соглашаться в фундаментальном исповедании и одновременно подвергать проверке ее частные экзегетические решения; можно высоко оценивать библейскую насыщенность и одновременно задавать вопросы о герменевтических предпосылках; можно разделять стремление автора защитить авторитет Писания и при этом требовать более тонкого исторического разговора с другими христианскими традициями. Сам Баракман фактически дает разрешение на такое чтение, когда отказывается считать собственный труд окончательным и предупреждает против превращения богословской системы в нового наставника вместо Бога и Его Слова. Именно поэтому «Практическая христианская теология» остается не только справочником по доктрине, но и хорошей школой богословского мышления: она заставляет увидеть, что вера нуждается в содержании, содержание — в системе, система — в постоянной проверке Писанием, а богословие, если оно действительно христианское, должно в конце концов привести не к самодовольству знания, а к более глубокому поклонению, святости и служению.