Баранов - Мой Бог

Книга протоиерея Сергия Баранова «Мой Бог. О бесконечной Любви, доверии и духовной жизни», вышедшая в издательстве «Никея» в 2023 году, по жанру существенно отличается от систематического богословского трактата, академической монографии или последовательного толкования Священного Писания. Это прежде всего книга духовного наставника, выросшая из живой пастырской речи. Сам автор является основателем и духовником Иверского женского монастыря в Орске; его служение связано не только с монастырем, но также с иконописью, тюремным служением, социальной работой и многолетним церковным опытом. Многие включенные в книгу тексты первоначально возникали как беседы с монахинями и прихожанами после воскресных богослужений. Поэтому перед нами не кабинетное рассуждение о мистическом богословии, а своего рода современный православный патерик в форме духовных бесед: автор постоянно переходит от евангельского текста к личному воспоминанию, от опыта духовничества к словам Симеона Нового Богослова или Силуана Афонского, от монастырской бытовой ситуации к размышлению о Троице, обожении, молитве, смерти и вечности. Издательское описание совершенно справедливо определяет центральную тему книги как поиск Христа в собственном сердце и переживание Божественного присутствия в современном мире.

Исторический контекст этих бесед также существенен для понимания книги. Баранов говорит как православный священник поколения, пережившего большой постсоветский период внешнего церковного восстановления, а затем обнаружившего, что строительство храмов, школ, приютов и развитие общественного служения сами по себе не гарантируют духовного возрождения. В одном из наиболее самокритичных мест он вспоминает десятилетия после открытия храмов, когда православные много строили, создавали образовательные учреждения, служили в тюрьмах и домах престарелых, но, по его оценке, постоянно откладывали «на потом» самое главное — внутреннюю духовную жизнь и молитву. К этому добавляются кризисы последних лет: пандемия, страх перед будущим, эсхатологические ожидания, общественные конфликты, война. Таким образом, главный богословско-пастырский вопрос книги можно сформулировать так: что остается от христианства, когда внешняя религиозность, моральность, церковная активность и даже аскетическая дисциплина перестают восприниматься как достаточные признаки подлинной жизни с Богом? Ответ Баранова последователен от первой до последней страницы: христианство начинается не с религиозной идеи и не с нравственного кодекса, а с личной встречи и соединения со Христом. Именно поэтому его метод не доказательный в строгом академическом смысле, а свидетельствующий и мистагогический: он хочет не столько объяснить духовную жизнь, сколько вызвать у читателя желание самому войти в нее.

Первая часть, давшая название всей книге, задает богословскую ось последующего повествования. Автор начинает с личного свидетельства о переходе от неверия к вере, описывая веру как включение света в темной комнате, после которого прежде невидимая реальность вдруг становится очевидной. Из этого опыта он переходит к фундаментальной формуле Первого послания Иоанна и делает ее герменевтическим ключом ко всему христианству: «Любовь не что, а Кто. Бог есть Любовь». Для Баранова это не нравственное утверждение о том, что Бог любит, а онтологическое утверждение о том, Кто Бог есть. Отсюда он переходит к Троице: если Бог вечно есть Любовь, то любовь не могла возникнуть лишь после появления сотворенного объекта любви; она принадлежит вечному внутритроичному бытию. Икона Андрея Рублева становится для автора образом этой взаимной обращенности Лиц друг к другу. Далее логика движется от Троицы к воплощению, от воплощения к Евхаристии, от Евхаристии к обожению. Бог, Который есть Любовь, Сам сокращает дистанцию между Собой и падшим человеком, принимает его природу и делает возможным возвращение человека к общению с Собой. В этой первой части уже присутствует почти вся будущая книга: грех понимается как эгоистическое отделение, спасение — как восстановление общения, любовь — как жертвенное движение от себя, молитва — как реальное соединение, а духовная жизнь — как постепенное преображение человека благодатью.

Особенно характерно, что Баранов противопоставляет переживаемое христианство христианству исключительно понятийному. «Духовную жизнь нельзя мыслить, ее надо жить очень реально и стабильно», — пишет он, связывая переход от морали к собственно духовности с молитвой и с движением ума из внешней рассеянности внутрь сердца. В этом проявляется его исихастская ориентация. Нравственность необходима, но человек может быть нравственным и при этом не знать Бога лично; богословские понятия необходимы, но ими нельзя заменить богообщение. Поэтому уже в начале книги молитва определяется чрезвычайно радикально: «Молитва — это не говорение, не чтение, не пение, а соединение с Ним». Это определение чрезвычайно важно для понимания всего труда: Баранов не отвергает молитвенные тексты, церковное пение или правило, но отказывается считать их молитвой автоматически. Их подлинность определяется тем, приводят ли они к реальному присутствию Христа в человеке. Соответственно, обожение понимается не как отвлеченный термин восточной сотериологии, а как исполнение павловского «уже не я живу, но живет во мне Христос».

Во второй части, посвященной мученичеству, эта онтология любви проходит испытание страданием. Мученик для Баранова — не просто человек, обладающий твердыми убеждениями и готовый за них умереть. Умереть за идею способны представители различных религий и идеологий; само по себе мужество не доказывает присутствия Святого Духа. Христианская специфика раскрывается в способности сохранить любовь именно там, где возникает право на ненависть. Поэтому мученичество он постоянно связывает с любовью к врагам, с образом распятого Христа и первомученика Стефана. Одновременно автор подвергает критике шаблонную агиографию. Его не удовлетворяют житийные описания, в которых святой будто бы с детства не имеет обычных человеческих черт, а мученик проходит пытки почти без боли и страха. По мнению Баранова, такая идеализация способна невольно уменьшить величие мученичества: подвиг состоит как раз в том, что человек чувствует боль, страх и унижение, но остается верным Христу. Важным современным примером становится святитель Нектарий Эгинский, чье многолетнее перенесение клеветы и церковной несправедливости автор описывает как форму бескровного мученичества. За этим стоит широкое понимание мученичества: вся серьезная христианская жизнь есть добровольное согласие не убегать от креста.

Именно поэтому третья часть естественно получает название «Крестоношение». Первое ее движение направлено против представления о духовной жизни как о способе достижения внутреннего комфорта. Баранов сознательно провоцирует читателя утверждением, что Христос, входя в жизнь человека, приходит вместе с Крестом и тем самым разрушает духовный комфорт, если тот стал самоцелью. Любовь к Богу непременно приводит и к ближнему, а ближний нарушает наше спокойствие, требует терпения и тем самым проверяет, была ли наша духовность любовью или тонкой формой эгоизма. В главе «Господь придет на краю» развивается одна из любимых мыслей автора: кризис обнаруживает предел человеческой самодостаточности, и именно на границе собственного ресурса человек может опытно узнать действие благодати. В рассуждении «О созерцании и неудовлетворенности собой» мистический опыт принципиально соединяется с покаянием: приближение света не позволяет человеку любоваться своими духовными достижениями, но, напротив, делает отчетливее несоответствие собственной жизни Божественной святости. Наконец, «Не выдумывайте себе монашества» переводит эти тезисы в повседневность. Монашество, по Баранову, исторически наследует мученическому импульсу Церкви; поэтому его главный признак — не удобство для молитвы и даже не уединение, а жертвенность. Именно картошка, ночное послушание, неожиданный гость, необходимость слушать страдающего человека и отказ от заранее придуманного духовного сценария становятся местом реального креста.

Четвертая часть «О молитве» является центральной не только по объему, но и по внутренней архитектуре книги. Последовательно проходя темы «Самое главное — Христос», «Всегда молитва в сердце», «Терпение в искушениях», «Нет идеальных условий для молитвы», «Молитва не убивает, а изменяет отношение к миру» и «О технике чтения через молитву», Баранов пытается демистифицировать мистику: умная молитва для него одновременно чрезвычайна по цели и буднична по методу. Здесь нет обещания быстрого «входа в сердце». Напротив, автор предостерегает от попыток механически управлять благодатью. Человек может направлять внимание к сердцу, произносить имя Иисуса, учиться собирать рассеянный ум, но собственно внутреннее действие остается даром Бога; «вламываться» в сердце с помощью техники нельзя. Поэтому молитвенная жизнь строится на сочетании постоянства и ненасилия над собой, усилия и ожидания, дисциплины и свободы благодати. Очень выразительно автор говорит о молитве как жизненной энергии души: «Есть молитва — есть жизнь, нет молитвы — все, медленное умирание». При этом исихазм не должен превратиться в уход от мира. Баранов напоминает о Сергии Радонежском, Симеоне Новом Богослове и Иоанне Златоусте, которые сочетали глубокую духовность с деятельным участием в жизни Церкви и общества. Отрешенность должна быть от страстей, а не от сострадания.

Пятая часть переносит внимание на борьбу с помыслами. В главе «Почему мы не видим Бога?» автор пользуется аналогией ограниченного диапазона человеческого восприятия: подобно тому как глаз не видит ультрафиолет, человек, по его мысли, может быть нечувствителен к духовной реальности не потому, что ее нет, а потому, что соответствующая способность восприятия не развита. «Терзание помыслами» показывает практическую сторону проблемы: человек живет в постоянном внутреннем шуме, спорит с воображаемыми собеседниками, строит предположения и в результате перестает слышать и ближнего, и духовника, и Бога. Ответом вновь становится Иисусова молитва и возвращение ума в сердце. В «Идти туда, где настраивают» появляется еще одна важная для автора идея — духовная среда не нейтральна; человек воспринимает не только слова, но и дух отношений, мыслей и образа жизни окружающих. Отсюда совет любить людей другого мировоззрения, не превращая общение в вражду, но одновременно сохранять духовную осмотрительность.

Шестая часть посвящена Божией Матери и потому особенно ясно показывает православно-конфессиональный характер книги. Мариология Баранова здесь не строится преимущественно вокруг догматических формулировок; Богородица становится для него антропологической и аскетической иконой совершенной восприимчивости человека к Богу. Ее святость определяется способностью вместить благодать и не превратить дар в повод для самоутверждения. Автор призывает подражать не внешним особенностям ее жизни, а ее внутреннему состоянию — чистоте, смирению, свободе от самосозерцания. Поэтому главы «О любви к Пресвятой» и «О внутренней чистоте» фактически продолжают основную тему книги: любовь к Богородице проверяется не эмоциональной теплотой и не количеством обращенных к ней слов, а тем, рождается ли в человеке плод духовной жизни. Сам образ Благовещения становится моделью христианского существования: принять Божие действие, дать ему место, выносить его и принести плод.

В седьмой части, «Осторожность в духовной жизни», автор сознательно уравновешивает предшествующий призыв к мистическому опыту предупреждением о духовной прелести. Искать сверхъестественных состояний ради них самих опасно: цель христианина не в том, чтобы «выйти в духовное пространство», поскольку необычные переживания сами по себе еще ничего не говорят об их источнике. Безопасность, по Баранову, создают смирение, постепенность, послушание и отсутствие доверия к собственной исключительности. В «Ходить перед Богом» он возвращается к библейскому Аврааму и определяет зрелую духовность как постоянное сознание Божьего присутствия, при котором человек не делит жизнь на сакральную и обыденную, но носит перед Богом даже внутренние движения сердца. Необычно построена глава «Не осуждай?». Баранов протестует против примитивизации заповеди о неосуждении: Христос осуждал лицемерие, а Вселенские соборы выносили реальные суждения о заблуждении и его носителях. Его мысль состоит в необходимости различать страстное осуждение человека и духовную способность распознавать добро и зло. Впрочем, именно здесь пастырская беседа начинает заметно переходить в культурную полемику, что впоследствии станет одним из спорных аспектов книги.

Восьмая часть, посвященная послушанию, исходит из специфически монашеской антропологии. Отношения духовника и духовного чада автор называет «симфонией»: мало иметь опытного наставника, требуется и готовность ученика воспринимать наставление духовно, а не просто видеть в старце житейски мудрого советчика. Сам духовник не безгрешен, однако обе стороны должны быть обращены к действию Святого Духа. Далее послушание связывается с молитвой: внешнее повиновение без молитвы рано или поздно рождает раздражение, а молитва без реального самоотречения рискует остаться красивым духовным переживанием. Благодатная молитва, утверждает автор, не производится техническими упражнениями; она связана с литургией, любовью, послушанием и смирением. Разделы о рассудительности и духовничестве продолжают борьбу против самонадеянности: рассудительность — не бесконечное интеллектуальное анализирование, а дар Духа, а духовное руководство требует и доверия, и трезвости. При всей ценности этих наблюдений именно эту часть особенно важно читать, помня ее монастырский адресат: принципы послушания, естественные внутри добровольно принятой монашеской структуры, невозможно без оговорок переносить на семью, приход или обычные отношения мирянина со священником.

Девятая часть «Путь к Богу» является самой протяженной и собирает прежние темы в своеобразную духовную антропологию. «Рабство греха» начинается с потрясающей семейной истории: дед автора, оказавшийся в нацистском концлагере, попытался бежать, потому что тоска по дому, жене и еще не виденному ребенку стала сильнее страха. Эта биографическая история превращается в притчу о человеке, который должен настолько устать от рабства греху, чтобы желание вернуться в Отчий дом стало сильнее страха перед трудом пути. Великий пост соответственно описывается не как мрачное самоистязание, а как исход из плена и радостное движение к Пасхе. Далее автор вновь возвращается к непрестанной молитве: сердце не остается нейтрально пустым, и если оно не наполнено Христом, его заполняют помыслы; потому вдохновение составляет лишь часть духовной жизни, а другая ее часть — терпеливый труд.

«Цена и смысл нашей жизни» несет отчетливый след пандемийного опыта. Внезапная беспомощность технологически развитого человека перед болезнью становится для Баранова напоминанием о его тварности и смертности. Спаситель по-настоящему нужен тому, кто осознал, что нуждается в спасении. Однако автор не оставляет читателя в трагическом регистре: Пасха именно в условиях угрозы обнаруживает силу воскресной радости. Здесь же звучит одна из наиболее серьезных самооценок современного церковного активизма: можно быть занятым стройками, социальными проектами, общественными вопросами и даже служением ближнему, но при этом постепенно оставить без внимания самого Христа. Это один из важнейших тезисов книги, потому что Баранов не противопоставляет служение молитве, а требует, чтобы служение рождалось из молитвенного общения с Богом.

В главах «Эгоизм и чувство смерти» и «Познать свою ограниченность» формулируется антропологическая сердцевина авторской концепции греха. Любовь есть движение вовне, к другому; эгоизм разворачивает это движение на себя и тем самым превращает стремление к счастью в механизм саморазрушения. «Любовь всегда жертвует собой ради любимого, а эгоизм жертвует любимыми ради себя самого» — так можно передать центральное противопоставление этого раздела. Память о смерти разоблачает иллюзию самодостаточности и заставляет спросить о цели существования. Но и аскетическая борьба может стать новой формой самодостаточности, если человек рассчитывает на духовные техники и собственную волю как на автономный путь к совершенству. В этом смысле грех Люцифера, падение Адама и Вавилонская башня для Баранова выражают одну модель — попытку стать «богом без Бога». Кризис поэтому способен оказаться благотворным: он разрушает ложную веру в собственные ресурсы и открывает место благодати.

«Труд — доказательство нашей искренности» дополняет эту мысль необходимостью человеческого ответа. Благодать не устраняет синергию. Возвращение блудного сына требует встать и идти домой; свободному человеку Бог не навязывает возвращение. Поэтому труд становится не способом заработать спасение, а свидетельством того, что решение вернуться действительно принято. Завершающий раздел этой части о преданности Церкви и Родине переносит принцип верности из индивидуальной аскезы в церковно-историческую сферу. Особенно выразителен пример Ефрема Саровского: пережив церковную несправедливость, он, согласно изложению автора, не превращает обиду в оправдание раскола, потому что различает человеческие грехи внутри Церкви и саму принадлежность к ее Телу. Далее Баранов говорит о бескорыстной любви к Родине и о самоотверженности военного поколения, а затем неожиданно вновь возвращает разговор к покаянию: в эпоху общественного кризиса христианину легче обвинить внешних врагов, чем спросить, насколько сам он являет миру Дух Христа. Эта последняя поправка очень существенна, потому что удерживает патриотическую тему от окончательного превращения в политическую публицистику.

Десятая часть «Чувство времени» расширяет горизонт до эсхатологии. Бог, утверждает автор, находится вне времени; человек же получает время как пространство становления и нравственно-духовного самоопределения. Отсюда память о смерти приобретает не болезненно-мрачный, а дисциплинирующий смысл. Очень достойна внимания позиция автора в отношении апокалиптических спекуляций. При всей традиционности его эсхатологии он отказывается категорично определять второстепенные детали, различая то, о чем Писание позволяет сказать «аминь», и то, относительно чего следует сохранять осторожность. Он прямо предостерегает от фобий вокруг электронных документов и от самоуверенных вычислений последних времен, подчеркивая сложность и образность Апокалипсиса. Еще сильнее пастырский акцент в том, что проповедь о конце мира, производящая прежде всего панику, подозрительность и ссоры, оценивается автором как духовно безответственная. Вместо бесконечного потребления тревожных новостей он советует углублять молитву, поскольку страх сам по себе способен разрушить человека задолго до внешней катастрофы.

Размышление «О смерти» интересно соединением традиционного аскетического memento mori с признанием интеллектуальной трудности веры в загробную жизнь. Баранов не пытается сделать рассказы о клинической смерти научным доказательством бессмертия; напротив, он прямо признает их ограниченность и возможность психологического объяснения. Затем, однако, его аргументация переходит в область мистического опыта и довольно смелых аналогий между материей, энергией, информацией, духом и премудростью. В заключительном коротком тексте «О войне» автор демонстрирует принципиально пастырскую сдержанность: историческое событие, говорит он, трудно объективно оценить, будучи захваченным конкретным моментом времени; поэтому христианская реакция должна начинаться не с громких исторических схем, а с боли о страдающих и молитвы. Именно здесь одна из наиболее удачных сторон книги проявляется особенно ясно: автор не обещает устранить трагедию объяснением, но зовет человека не позволить помыслам и гневу вытеснить сострадание.

Последняя, одиннадцатая часть возвращает читателя к теме, заявленной в самом начале, — любви, теперь соединенной с благоговением. Баранов проводит чрезвычайно плодотворное различие между благочестием и благоговением. Благочестие включает устав, правило, послушание, посещение богослужения; все это человек способен в значительной мере организовать собственной волей. Но само по себе оно еще не свидетельствует о преображении сердца: подобная внешняя религиозная правильность была и у евангельских фарисеев. Благоговение же определяется как присутствие Святого Духа, которое делает человека деликатным, любящим и бережным к ближнему. В этом месте книга особенно сильна: автор имеет мужество сказать церковному человеку, что правило, аскеза и правильная позиция, если они делают его раздражительным и осуждающим, свидетельствуют не о духовном успехе, а о глубокой неудаче. Даже «правда», сказанная так, что ею наслаждаются как возможностью ранить другого, перестает выполнять служение истине. И итоговая формула всей книги звучит почти как исповедание: «Мне не награда нужна, мне нужен Сам Христос». Рассказ о женах-мироносицах завершает круг: «Самое сильное на земле — это сила любви», потому что именно любовь заставляет их идти ко гробу тогда, когда страх, расчет и инстинкт самосохранения требуют остаться дома. Бог любит всех полно и нелицеприятно; различие возникает не в количестве исходящей от Него любви, а в человеческой способности принять ее и ответить взаимностью.

Наибольшую пользу эта книга принесет читателю, уже знакомому с основами христианской веры и желающему перейти от разговоров о духовной жизни к ее практике. Особенно очевиден ее адресат среди монашествующих и людей, серьезно интересующихся православной аскетической традицией, Иисусовой молитвой и исихазмом. Для священника и духовника она ценна огромным количеством точных пастырских наблюдений о духовной усталости, самообмане, формализме, страхе, помыслах и соблазне подменить Бога религиозной деятельностью. Студенту богословия книга полезна иным образом: не как учебник догматики, а как пример того, как классические темы восточной христианской традиции — обожение, синергия, молитва сердца, трезвение, послушание, благодать, благоговение — функционируют в современной пастырской речи. Для мирянина особенно полезны главы о молитве, эгоизме, памяти смерти, страхе, благочестии и любви. Но человеку, впервые знакомящемуся с христианством или православием, труд желательно читать вместе с более систематическим изложением вероучения, поскольку Баранов постоянно предполагает большой объем уже усвоенного церковного контекста.

Главное достоинство книги состоит в ее внутреннем единстве. Несмотря на огромный диапазон тем — от мученичества до пандемии, от Богородицы до духовничества, от Иисусовой молитвы до войны, — автор фактически пишет одну книгу об одном: как перестать использовать Бога в качестве средства для собственного религиозного благополучия и сделать Самого Бога целью жизни. Отсюда становятся понятны его постоянные противопоставления: не говорить о Христе, а быть со Христом; не техника, а благодать; не нравственность, а святость; не формальное благочестие, а благоговение; не комфорт, а крест; не самосовершенствование, а обожение; не психологическая теплота, а любовь, которая выдерживает испытание. Эта повторяемость иногда кажется избыточной, но именно она создает духовную настойчивость книги. Читателю не позволяют спрятаться за новым понятием: каждый новый сюжет снова приводит его к вопросу о реальности собственного богообщения.

Не менее важна пастырская реалистичность автора. Он не романтизирует монашество, не обещает постоянного умиления, не изображает святых бесчувственными героями и не скрывает собственного опыта страха, усталости и сомнения. В лучших местах книга разрушает опасную идею, будто духовность можно измерять количеством необычных переживаний. Наоборот, чрезвычайный опыт должен сопровождаться чрезвычайной осторожностью, а простейшие качества — способность попросить прощения, терпеливо выслушать человека, не раздражаться, не искать врагов, не превратить свое благочестие в право унижать другого — становятся более надежными критериями духовного здоровья. Здесь Баранов соединяет мистическое и нравственное гораздо убедительнее, чем может показаться при поверхностном чтении: он не отменяет нравственность ради мистики, а утверждает, что подлинная мистика должна преобразить качество нравственного поступка.

Вместе с тем именно сила его образного, исповедального языка порождает первую серьезную проблему книги. Поэтическая аналогия у Баранова иногда незаметно превращается в почти догматическое объяснение. Образы крови, огня, «пережигания» человеческой природы, энергии, материи, духовного зрения чрезвычайно выразительны, однако не всякая выразительная метафора является точным богословским определением. Например, рассуждая о смерти и воскресении, автор свободно сопоставляет материю, энергию, информацию, дух и Софию, а затем переходит от естественно-научной аналогии к утверждениям о посмертном бытии. Подобные страницы сильны как духовная поэзия, но значительно менее убедительны как академическая аргументация. Здесь книге пошло бы на пользу более строгое разграничение между догматом Церкви, святоотеческим образом, личной богословской гипотезой и педагогической метафорой.

Вторая проблема связана с обращением автора к другим религиозным и культурным традициям. Его основная мысль понятна: никакая техника не может заменить благодати, а современное понятие любви нельзя отделять от истины и святости. Однако периодические выпады против буддизма, «восточных техник», протестантов, иудаизма или «постхристианского Запада» часто слишком широки для серьезного сравнительного богословия. Так, восточные практики одним движением сопоставляются с древним соблазном стать Богом без Бога, поскольку они якобы доверяют технике вместо благодати. В другом месте автор противопоставляет православное благоговение протестантскому обращению к Иисусу как к близкому другу. В проповеди такая риторика может быть понятна как средство обострения мысли, но в богословской рецензии необходимо отметить, что она нередко строится на типизации другой традиции, а не на ее внимательном анализе. Это не разрушает положительного содержания книги, однако сужает ее экуменическую и академическую убедительность.

Третья область, требующая осторожности, — богословие послушания и страдания. Баранов убедительно показывает, что христианская любовь не сводится к поиску психологического комфорта и что зрелость формируется через верность в испытании. Но постоянные формулы о необходимости боли, «пережигания», предельного кризиса и отказа от собственного суждения могут оказаться опасными, если вынести их из монастырского контекста и приложить к нездоровой системе духовной власти. Сам автор знает об опасности прелести, признает несовершенство духовника и называет отношения духовного отца и чада «симфонией», предполагающей правильное состояние обеих сторон. Тем не менее книге недостает более развитого разговора о границах послушания, ответственности наставника, возможности духовного злоупотребления и различии между крестом, который несет ученик Христов, и страданием, причиняемым чужой безответственностью или насилием. Не всякую боль следует сакрализовать, и не всякое сопротивление человеку является сопротивлением Богу. Для пастырского применения это уточнение чрезвычайно важно.

Наконец, книга неровна как богословский текст именно потому, что сохраняет живую форму устной беседы. В ней встречаются повторы, гиперболы, категорические исторические обобщения и импровизационные толкования библейских текстов. Баранов нередко пересказывает Писание свободно, превращая смысл евангельского эпизода в непосредственную речь Бога к слушателю; святоотеческие высказывания также чаще функционируют как духовные афоризмы, чем как тексты, помещенные в точный исторический и литературный контекст. Для проповеди это естественно, но академический читатель должен различать экзегезу и гомилетическое применение. Особенно осторожного отношения требуют и историко-политические страницы о Церкви, России, Западе и войне. Их сильная сторона — призыв не становиться пленником злобы и не спешить с окончательными оценками; слабая — склонность некоторых исторических явлений к морально-символическому истолкованию, когда сложная история оказывается материалом для достаточно простой духовной схемы. Примечательно, что в собственно разделе о войне сам автор проявляет гораздо большую сдержанность, признавая ограниченность человеческого взгляда и предлагая вместо поспешного суда сострадание и молитву. Именно эту осторожность хотелось бы видеть столь же последовательно и в других культурно-исторических рассуждениях книги.

Но перечисленные замечания не отменяют главного достоинства «Моего Бога». Это книга человека, для которого богословие еще не стало разговором о предмете, находящемся на безопасной дистанции. Баранов постоянно возвращает догматику к экзистенциальному вопросу: что изменится, если утверждение «Бог есть Любовь» действительно истинно? Тогда Троица перестает быть схемой, воплощение — только формулой Халкидонского вероопределения, Евхаристия — лишь обрядом, молитва — чтением текста, монашество — религиозным образом жизни, святость — нравственной исключительностью, а эсхатология — системой вычислений. Все эти реальности становятся разными аспектами одного движения Бога к человеку и человека к Богу. Именно поэтому последняя часть возвращается к тому же месту, откуда начиналась первая: Бог есть Любовь, а христианин призван не только согласиться с этой истиной, но стать способным ее принять, жить ею и позволить ей определять его отношение к ближнему, врагу, страданию, Церкви, смерти и самому себе. В этом смысле композиционная кольцевидность книги богословски оправданна: долгий путь через мученичество, крест, молитву, помыслы, послушание, смерть и время приводит читателя не к новому учению, а к углубленному пониманию первой истины. И потому «Мой Бог» следует оценивать прежде всего как сильное современное свидетельство православной духовности — неровное как академический трактат, порой спорное в отдельных богословских, культурных и исторических формулировках, но цельное в своем основном исповедании: высшая цель христианской жизни состоит не в духовных дарах, не в безопасности, не в религиозной правильности и даже не в награде, а в Самом Христе.