Барановский - Маймонид

Книга Аркадия И. Барановского «Маймонид. Учитель и целитель», вышедшая в Ростове-на-Дону в издательстве «Феникс» в 2011 году, представляет собой редкий для русскоязычного пространства опыт одновременно интеллектуальной биографии, введения в историю средневекового иудаизма и популярного изложения религиозно-философского наследия рабби Моше бен Маймона — Рамбама, известного европейской традиции как Маймонид. Уже само построение книги показывает масштаб замысла: первая половина посвящена «жизни и творениям в панораме истории», вторая — «философским и политическим воззрениям Рамбама», причем движение идет от Испании, Марокко, Земли Израиля и Египта через комментарий к Мишне, «Мишне Тора», «Путеводитель заблудших» и медицинские труды к систематическим темам бытия Бога, мироздания, творения, пророчества, человека, общества и конечного воздаяния. Поэтому перед нами не обычное жизнеописание знаменитого раввина и не сокращенный пересказ «Путеводителя заблудших», а попытка показать внутреннее единство чрезвычайно разнородной деятельности человека, который одновременно был законоведом, философом, толкователем Писания, общественным руководителем, судьей и врачом.

Историческое значение героя Барановского определяется прежде всего тем, что Маймонид оказался на одном из важнейших интеллектуальных перекрестков Средневековья. Он принадлежал иудейской традиции, жил преимущественно в пространстве арабо-мусульманской цивилизации, осваивал греческую философию в ее арабской рецепции и постоянно решал вопрос о том, каким образом непререкаемое Откровение Торы соотносится с выводами человеческого разума. Сам Барановский формулирует сущность трудов Маймонида как стремление «сблизить и упорядочить» мир античной философии и религиозное миросозерцание авраамических традиций. Однако еще точнее центральную проблему книги можно определить как проблему религиозной рациональности: может ли верующий принимать всерьез научное и философское знание, не превращая Откровение в мифологический остаток прошлого, и может ли он оставаться человеком Откровения, не превращая веру в обскурантизм, суеверие и бездумное следование авторитету? Для Барановского Маймонид интересен именно тем, что не разрешает это напряжение посредством устранения одной из сторон. Его разум должен служить истине, но разум знает собственные пределы; традиция обязательна, но ее следует понимать; религиозная практика необходима, но она должна вести человека к внутреннему совершенству и богопознанию.

Метод самого Барановского соответствует этой задаче и одновременно составляет как достоинство, так и будущую методологическую проблему книги. Автор прямо предупреждает, что пишет не для узкоакадемической аудитории, а для широкого круга читателей, интересующихся историей, философией и иудаикой, и поэтому сознательно выбирает живую композицию, позволяющую следовать за жизнью Маймонида и при желании читать отдельные разделы самостоятельно. Еще существеннее его признание, что при изложении он нередко сводит несколько источников воедино, адаптирует их к современному русскому языку и вместо буквального цитирования создает синтетический авторский текст. Даже переводы цитат из «Путеводителя» сознательно ориентированы прежде всего на передачу смысла, а не на буквальное воспроизведение синтаксиса оригинала; в оправдание этого приема Барановский приводит письмо самого Маймонида Шмуэлю ибн Тибону, где тот рекомендует переводчику сначала постичь содержание и лишь затем выразить его средствами другого языка. Эта установка делает сложнейшие темы необычайно доступными, но одновременно требует от академического читателя постоянно помнить, что перед ним не критическое издание Маймонида, а Маймонид в интерпретации Барановского.

Первая книга начинается с биографической и исторической панорамы. Барановский помещает происхождение Рамбама в длительную семейную традицию учености и судебного служения, причем генеалогическое древо на одной из первых страниц визуально подчеркивает эту укорененность Маймонида в цепи поколений. Далее возникает Кордова XII века, где будущий мыслитель получает религиозное образование у еврейских учителей, включая собственного отца, и одновременно знакомится через арабскую образовательную среду с математикой, медициной, астрономией, естествознанием и философией. Автор сразу показывает, что для Маймонида знания никогда не являлись энциклопедическим собирательством. Человек должен актуализировать разумную способность души и через познание творения восходить к познанию Творца. Даже телесное здоровье приобретает в этой системе инструментальное достоинство: больному, голодному или лишенному нормальных условий человеку трудно сосредоточить разум на высшем. Уже здесь обнаруживается одна из сквозных идей всей книги — единство телесной дисциплины, нравственного воспитания, научного знания и богопознания.

Идиллия интеллектуальной Кордовы быстро разрушается нашествием Альмохадов. Семья Маймонида оказывается среди тех, кто вынужден оставить родной город; Барановский проводит читателя через годы скитаний, Марокко, Фес, затем через опасное морское путешествие в Землю Израиля и, наконец, в Египет. Именно опыт религиозного насилия объясняет чрезвычайную пастырскую человечность знаменитого послания «Об освящении имени Всевышнего». Маймонид выступает против безжалостного законника, объявлявшего отпавшими тех евреев, которые под угрозой смерти внешне исповедовали ислам, сохраняя иудаизм тайно. Его аргументация соединяет точнейшее различение видов принуждения с состраданием к реальному человеку. В наиболее поразительном месте он советует спрашивающему о выборе между смертью и вынужденным признанием: «чтобы он признал, но не погиб», хотя затем должен стремиться покинуть землю преследования. Это один из лучших фрагментов книги, потому что здесь теория Маймонида предстает не отвлеченной системой. Галаха оказывается искусством различения, а религиозная верность не тождественна жестокости к слабому. Такой подход особенно важен для пастырского богословия: истина сохраняет свою нормативность, но применение нормы требует учета страха, принуждения, намерения и человеческой ограниченности.

Египетский период Барановский вводит через широкую историческую панораму эпохи Саладина, крестовых походов и смены Фатимидов Айюбидами. Благодаря этому читатель видит Маймонида не изолированным книжником, а участником сложного многонационального общества. Во время военных потрясений он организует сбор средств для выкупа плененных евреев, постепенно приобретает положение общинного руководителя и сохраняет влияние при новой власти. Особенно удачно сопоставление двух выдающихся современников — Саладина и Маймонида. Один перестраивает политическое и религиозное пространство Ближнего Востока посредством власти и войны, другой преобразует внутреннюю жизнь традиции посредством образования, закона, философии и служения. Барановский не романтизирует политическую среду: он показывает и религиозную ревность Саладина, и его прагматизм, и реформы, и противоречия. Поэтому египетские главы становятся чем-то большим, чем биографическим фоном: они объясняют, почему вопросы религиозной терпимости, власти закона, общественного порядка и интеллектуальной свободы настолько существенны для Рамбама.

Большой раздел о «Комментариях к Мишне» переводит повествование из политической истории в историю Откровения и интерпретации. Завершенный Маймонидом примерно в тридцатилетнем возрасте труд должен был помочь арабоязычным евреям, которым было трудно непосредственно ориентироваться в огромном корпусе талмудической литературы. Барановский подробно передает рамбамовское понимание формирования Устной Торы, ее передачи от Моисея последующим поколениям и возникновения разногласий среди мудрецов. Очень существенен эпистемологический принцип Маймонида: пророчество не должно подменять юридическую экзегезу, а решение спорного вопроса после Синая осуществляется посредством изучения, правил толкования и авторитетного суда. Тем самым религиозная традиция понимается не как цепь новых откровений, исправляющих прежний закон, а как дисциплинированная интерпретация однажды данного Откровения. Характерно сформулированное Маймонидом требование к религиозному мыслителю: от мудреца ожидается не пересказ чудесных историй, а такое прояснение принципов, «пока они не будут приемлемы разумом». Именно здесь становится особенно ясным, почему фигура Маймонида оказала столь сильное воздействие далеко за пределами собственно иудейского права.

Разбор предисловия к трактату «Хелек», учения о душе и принципов веры готовит последующие философские главы. Барановский показывает, что для Рамбама интеллектуальное совершенство человека неотделимо от правильного представления о Боге, а нравственная дисциплина нужна не только ради общественной добропорядочности, но и для очищения способности познания. После этого следует «Послание в Йемен», возникшее из совершенно иной пастырской ситуации: преследуемая община переживала религиозное давление и мессианское возбуждение. Маймонид утешает ее, опровергает попытки вывести из Торы подтверждение пророчества Мухаммада и предостерегает против вычисления точного срока прихода Мессии, утверждая, что конечное время человеку не открыто. Особенно характерна его борьба с астрологией: вычислять мессианское будущее по расположению звезд для него означает пользоваться псевдознанием, не выдерживающим рациональной проверки. Здесь антисуеверный пафос Маймонида оказывается не внешним заимствованием из философии, а частью его религиозной ревности: ложная интеллектуальная система опасна именно потому, что искажает представление о Боге, свободе и ответственности человека.

Главы «РаМБаМ — судья» и особенно «Кодекс “Мишне Тора”» раскрывают Маймонида как великого систематизатора. Барановский последовательно объясняет «Книгу заповедей», правила отбора 613 заповедей, четырнадцать методологических принципов и сам замысел четырнадцатикнижного кодекса. Величие проекта состоит в превращении необозримого дискуссионного материала Талмуда в упорядоченную систему практически применимого права, рассчитанную не только на специалистов, но и на обычного человека. При этом Барановский справедливо подчеркивает, что «Мишне Тора» не должна пониматься как простое вытеснение Талмуда: один труд дает ясное нормативное решение, другой формирует способность рассуждать, сопоставлять и выводить закон. Не менее интересны календарные и астрономические разделы, поскольку они еще раз показывают интегративный характер мысли Рамбама: космология и естествознание включаются в программу полноценного религиозного образования. На этом фоне его резкое неприятие астрологии оказывается особенно показательным: отвергается не исследование природы как таковое, а претензия недоказуемого учения называться знанием.

Первую половину книги завершают введение в «Путеводитель заблудших», послание «О воскрешении», медицинские главы и описание последних лет. «Путеводитель» представлен как книга для религиозно образованного человека, который уже познакомился с философией и потому обнаружил кажущееся противоречие между буквальным языком Писания и рациональным знанием. Само строение трактата, его намеренные недосказанности и разбросанность аргументов Барановский объясняет стремлением Маймонида говорить о метафизических тайнах только подготовленному читателю. Послание «О воскрешении», напротив, рождается из обвинения: оппоненты подозревали, что интеллектуалистическая эсхатология Маймонида фактически устраняет телесное воскресение. Рамбам его категорически подтверждает, хотя отделяет воскресение от окончательного «грядущего мира» и допускает последующую смерть воскресших. Медицинские главы затем неожиданно возвращают философию к телу. Перегруженный пациентами Маймонид лечит людей, изучает медицинскую литературу, пишет практические трактаты и сетует, что врачебная занятость отнимает время у занятий Торой. Так название «Учитель и целитель» получает буквальное и символическое оправдание: лечение тела и лечение заблуждающейся души в книге постоянно отражаются друг в друге.

Вторая книга внутри монографии меняет темп. Биографическое повествование почти исчезает, уступая место систематической реконструкции «Путеводителя заблудших». Сам Барановский перечисляет ее основные темы: Бог как Первопричина, единство и познание Бога, структура мироздания, творение и управление миром, добро и зло, провидение и свобода, пророчество, общество, конечное воздаяние и способы согласования Писания с философией. Именно здесь книга требует от читателя наибольшего внимания, но здесь же становится видно, что биографическая часть была не самоцелью. Она должна была подготовить к главному вопросу Маймонида: как мыслить Бога таким образом, чтобы религиозный язык не превратил трансцендентного Творца в увеличенного человека.

Раздел «Экзистенция Бога» начинается с Первопричины, переходит к абсолютному единству, бестелесности и завершается негативной теологией. В понимании Маймонида обычный положительный предикат опасен, потому что любое определение рискует ввести в Боге состав, качество или изменение. Поэтому чем строже человек отрицает от Бога телесность, пространственность, временность и человеческие страсти, тем меньше его представление зависит от воображения. Барановский выразительно формулирует эту логику: разум, абстрагируя чувственные образы, движется к чистому монотеизму, тогда как воображение постоянно стремится уподобить Бога знакомым вещам. Перед нами один из наиболее сильных богословских разделов книги. Даже читатель, не принимающий всех предпосылок Маймонида, вынужден всерьез задуматься о границе религиозного языка. Насколько наши слова «мудрый», «сильный», «гневающийся» или «любящий», обращенные к Богу, говорят о самом Его бытии, а насколько являются аналогическим человеческим языком о действиях непостижимого Творца? Барановский здесь удачно показывает не просто средневековую теорию, а проблему, сохраняющую значение для всякой серьезной доктрины о Боге.

Следующий раздел, «Экзистенция Универсума», описывает иерархию ангелов, небесных сфер и телесного мира. Здесь особенно заметно историческое расстояние между Маймонидом и современным читателем. Рамбам работает внутри аристотелевско-птолемеевской картины космоса, обсуждает сферы, их движения, эпицентрические и эксцентрические модели, небесные интеллекты и четырехэлементную структуру материального мира. Барановский достаточно честно показывает научную обусловленность этой системы; даже в средневековой астрономии существовало напряжение между требованиями аристотелевской физики и моделями, необходимыми для объяснения наблюдаемого движения планет. Поэтому ценность этих страниц сегодня не в космографических деталях. Они позволяют увидеть сам метод Рамбама: он стремится включить лучшее доступное ему научное знание в целостную религиозную картину мира. Именно этот метод, а не древняя астрономия, остается интеллектуально плодотворным.

В разделе «Бог и Универсум» напряжение между философией и Откровением достигает максимума. Если аристотелевская традиция склоняется к вечности мира, то библейское повествование говорит о творении. Барановский показывает тонкость позиции Маймонида: он не утверждает, что творение из ничего может быть доказано с той же необходимостью, что и логический вывод; скорее, аргументы в пользу вечности мира не обладают такой силой, чтобы заставить отказаться от свидетельства Писания. Поэтому при рациональной допустимости обеих моделей Рамбам принимает творение как более соответствующее Откровению. Далее рассматриваются цель творения, Божий промысел, происхождение зла и чудеса. Особенно характерно нежелание Маймонида делать чудо произвольным нарушением разумного миропорядка: Божественная воля может предусматривать исключительное событие внутри самого замысла о творении. Зло же в значительной мере связывается не с самостоятельной положительной сущностью, а с ограниченностью материального бытия, человеческой неразумностью и свободными действиями людей. В этой части философский оптимизм Рамбама иногда выглядит чрезмерным, однако его убеждение, что значительная доля человеческого страдания умножается невежеством и беспорядочными желаниями, остается проницательным.

Учение о пророчестве представляет, пожалуй, самый необычный пример сочетания философской психологии с библейским Откровением. Для большинства пророков Божественная эманация воздействует на совершенный разум, а затем на воображение, посредством которого воспринятая истина облекается в образы, видения и язык. Пророчество поэтому требует интеллектуальной и нравственной подготовки, однако не сводится к человеческой технике: окончательный акт зависит от Бога. Моисей образует уникальное исключение, потому что его пророчество, по Маймониду, принципиально отличается отсутствием обычного посредничества воображения. Отсюда следует догматически решающее положение о неизменности Синайской Торы: «не будет иной Торы». Внутри иудейской системы это не периферийная деталь, а фундаментальный принцип, объясняющий одновременно исключительность Моисея, границы последующего пророчества и невозможность нового откровения, отменяющего или преобразующего Синайский Завет.

После пророчества Барановский переходит к антропологии, этике и политической философии. Человек мыслится существом общественным: он не может реализовать свое назначение вне упорядоченного сообщества, потому что нуждается и в материальном сотрудничестве, и в нравственном воспитании, и в совместном стремлении к истине. Здесь Маймонид принимает многое из аристотелевской этики добродетели, особенно идею воспитания характера и «среднего пути», но переориентирует ее телеологически. Уравновешенность не есть последняя цель; она лечит душу, чтобы разум мог свободнее стремиться к истине. Аналогично понимаются заповеди. Одни формируют истинные убеждения о Боге, другие дисциплинируют желания, третьи обеспечивают справедливость, благотворительность, экономические отношения и общественный мир. Барановский хорошо показывает, насколько чужд Рамбаму современный разрыв между «религиозным» и «общественным»: закон о Боге, закон о собственности, забота о бедном, этика характера и интеллектуальная жизнь являются частями единого воспитания человека.

Эсхатологические главы замыкают эту систему. Человек должен постепенно переходить от мотивации наградой к любви к истине ради самой истины. Маймонид сравнивает незрелого ученика, которого сначала побуждают сладостями, одеждой и почестями, с религиозным человеком, который поначалу соблюдает заповедь ради выгоды, но в конце должен научиться любить мудрость и Бога без внешнего вознаграждения. Его чрезвычайно емкая формула гласит: «конечная цель истины — знать, что она истина». Грядущий мир поэтому описывается прежде всего как состояние интеллектуального и духовного совершенства, а мессианская эпоха — как историческое общество, освобожденное от условий, мешающих людям заниматься мудростью и богопознанием. Барановский специально подчеркивает, что у Маймонида мессианская эпоха, воскресение и грядущий мир не сливаются в одно событие. В этой точке становится понятна и причина старого спора вокруг Рамбама: он утверждает воскресение, но его конечная антропологическая перспектива настолько интеллектуалистична, что телесность легко начинает казаться лишь временным условием существования.

Заключение «Маймонид на суде истории» выводит рассказ далеко за пределы XIII века. Барановского интересует не только последующая полемика между рационалистами и противниками философии, но сама судьба союза веры и разума. Его общая картина выглядит так: столкновение библейской религиозной традиции с греко-римским рационализмом сделало вопрос о соотношении знания и Откровения центральной проблемой Средневековья. После смерти Маймонида споры вокруг его наследия не прекратились, а приобрели новые формы, включая противостояние рационализма и каббалистических направлений. Барановский затем переносит проблему в Новое время, связывая ослабление средневековой метафизической системы с секуляризацией, плюрализмом и утратой общепринятых оснований морали. Эта часть книги амбициозна и стимулирует размышление, хотя именно здесь автор иногда наиболее склонен к широким историко-философским обобщениям.

Для богословского клуба труд особенно ценен тем, что он открывает Маймонида сразу нескольким группам читателей. Студент богословия получит здесь доступное введение в средневековый еврейский рационализм и сможет лучше понять интеллектуальную среду, в которой формировалась средневековая христианская схоластика. Пастырю будут чрезвычайно полезны главы о религиозном принуждении, суде, воспитании характера, разумном отношении к здоровью и ответственности учителя за неподготовленного слушателя. Исследователь Писания найдет богатый материал по иудейскому пониманию письменной и устной Торы, пророчества, закона, мессианизма и герменевтики. Для читателя, интересующегося историей Церкви, особое значение имеет возможность увидеть христианскую интеллектуальную традицию глазами близкого, но принципиально иного монотеистического собеседника. Наконец, для образованного мирянина книга может оказаться прививкой против ложной альтернативы, будто вера требует интеллектуальной пассивности, а рациональность неизбежно ведет к неверию.

Сильнейшее достоинство Барановского — способность показать единство личности Маймонида. Рамбам не распадается у него на «религиозного законника», «светского философа» и «практикующего врача». Его медицина служит сохранению телесных условий разумной жизни; этика лечит страсти; закон упорядочивает человека и общество; философия освобождает представление о Боге от идолопоклоннического антропоморфизма; общественное служение воплощает справедливость, о которой говорится в книгах. Именно это соединение духовности, профессии, интеллектуальной дисциплины и заботы о людях особо отмечено уже во вступительных отзывах к изданию. Большое достоинство имеет и визуальная организация книги: генеалогическая схема, фотографии Кордовы, Феса, Акко, Каира и других исторических мест не несут самостоятельной научной аргументации, но хорошо выполняют популяризаторскую функцию, возвращая сложную философию в конкретную географию человеческой жизни. Текст в результате действительно способен заинтересовать человека, который никогда прежде не открывал ни Мишну, ни «Мишне Тора», ни «Путеводитель заблудших».

Однако именно популяризаторский успех книги определяет и ее первое серьезное ограничение. Барановский слишком свободно переходит между собственным голосом, пересказом исследовательской литературы и адаптированным Маймонидом. Он честно сообщает о синтетическом методе, поэтому речь не идет о скрытой недобросовестности; проблема заключается в том, что читателю иногда трудно установить степень непосредственной принадлежности конкретной формулировки Рамбаму. Для популярного чтения это приемлемо, для цитирования в академической статье — уже нет. Еще осторожнее необходимо обращаться с переводами философской терминологии. Автор сам допускает возможность отклонения от смысловых нюансов. Поэтому книгу следует использовать как превосходный путеводитель к Маймониду, но не вместо критических переводов его произведений. Вторым ограничением является заметная апологетическая симпатия автора к герою. В книге Маймонид временами оказывается почти идеальным воплощением разумной религиозности, тогда как его противники легко начинают представлять преимущественно обскурантистскую сторону спора. Реальная интеллектуальная история была сложнее: критика рационализма могла исходить не только из невежества, но и из серьезной тревоги о границах философской реконструкции Откровения.

С христианско-богословской точки зрения необходима и более содержательная дистанция от некоторых выводов как Маймонида, так и его современного интерпретатора. Маймонидовская критика антропоморфизма и его апофатическая дисциплина имеют очевидные точки соприкосновения с христианской традицией отрицательного богословия, однако христианская доктрина не может остановиться на радикальном отрицании атрибутов: она исповедует, что Бог Сам положительно открыл Себя как Отец, Сын и Святой Дух и вошел в историю в воплощении Сына. Точно так же принцип абсолютной и окончательной неизменности Синайской Торы логически исключает христианское понимание Нового Завета и исполнения Закона во Христе. Исключительность Моисея в рамбамовской системе сталкивается с новозаветным утверждением о превосходящем откровении в Сыне; естественно-историческое понимание Мессии — с христологическим исповеданием божественного Мессии; а представление о воскресении как особом, но не окончательном телесном состоянии, после которого конечное блаженство мыслится преимущественно интеллектуально, существенно отличается от христианской надежды на непреходящее воскресение тела и обновление творения. Эти различия нельзя сглаживать под расплывчатым названием «авраамических религий»: именно на уровне учения о Боге, откровении, Мессии, Завете и эсхатологии проходят реальные догматические границы.

Не вполне удовлетворительно выглядит и собственное сравнительное богословие Барановского в заключительной части. Следуя обсуждаемой им линии Лео Штрауса, автор характеризует христианское Писание как относительно «скупое» в теологическом отношении и даже говорит о «роковом» союзе христианства с философией. Для христианского историка богословия это слишком схематичная формула. Учения о Троице и воплощении формировались не потому, что христианскому Писанию не хватало богословского содержания и его пришлось заполнять греческой метафизикой, а в ходе многовековой экзегетической борьбы за адекватное выражение самого библейского свидетельства о Боге, Христе и Духе. Равным образом нельзя без существенных оговорок описывать всю иудео-христианскую традицию как склонную к иррациональности, а греко-римскую — к рациональности. Здесь сравнительно-историческая модель автора работает как эффектная схема, но хуже — как точное описание сложнейших традиций. Парадоксально, но именно Маймонид, которого книга так убедительно учит читать различающе и рационально, побуждает применить к некоторым историческим обобщениям самого Барановского более строгую критическую мерку.

И все же эти возражения не уменьшают, а скорее уточняют значение книги. Для христианского читателя Маймонид особенно полезен не там, где его можно без остатка «присвоить», а там, где он заставляет проверить собственные интеллектуальные привычки. Его борьба против суеверия спрашивает, не называем ли мы верой то, что является только религиозной доверчивостью. Его требование интеллектуальной подготовки спрашивает, не превращаем ли мы богословие в набор легко повторяемых формул. Его медицинская практика напоминает, что служение Богу невозможно отделить от заботы о конкретном страдающем человеке. Его юридическая милость к преследуемым обличает законничество, которое умеет защищать принцип, но не видит человека. Его негативная теология заставляет вновь задуматься о тайне и трансцендентности Бога. И даже там, где христианское богословие вынуждено сказать Маймониду решительное «нет» — прежде всего в христологии, тринитарном богословии, понимании Завета и воскресения, — это «нет» становится более содержательным, потому что оно произносится после внимательного знакомства с альтернативной, чрезвычайно последовательной системой.

Поэтому «Маймонид. Учитель и целитель» следует оценить как весьма удачную интеллектуальную биографию и широкое введение в наследие одного из главных религиозных мыслителей Средневековья, но не как последнее слово академической маймонидологии. Барановский достигает своей основной цели: после прочтения Рамбам перестает быть музейным именем и предстает человеком, для которого любовь к традиции, рациональная честность, общественное служение и поиски истины составляли одну жизнь. Автор предупреждает, что из-за стремления вместить большое количество материала изложение временами становится плотным и требует сосредоточенности, а спорность собственных интерпретаций он считает неизбежной. Именно так книгу и стоит читать: внимательно, благодарно, но критически. Она особенно ценна не тем, что дает готовую систему ответов для христианского богословского клуба, а тем, что вводит читателя в серьезный разговор о разуме и Откровении, традиции и интерпретации, законе и милости, теле и душе, науке и вере, человеческом слове и непостижимости Бога. После такого разговора Маймонид остается не нашим богословом в конфессиональном смысле, но становится необходимым собеседником — одним из тех мыслителей, несогласие с которыми способно сделать собственную веру более осознанной и интеллектуально ответственной.