Барбер - Два сына

Книга Г. Г. Барбера «У одного человека было два сына. 22 притчи Иисуса Христа» по своему жанру значительно ближе не к академическому комментарию на евангельские притчи, а к собранию евангелизационно-пастырских проповедей, объединенных общей задачей: заставить читателя услышать притчи Иисуса не как памятники религиозной литературы, а как обращенное непосредственно к нему слово, требующее решения. Уже само оглавление показывает широту замысла: автор последовательно обращается к сюжетам о блудном сыне, потерянном, сеятеле, пшенице и плевелах, пустом доме, растущем семени, горчичном зерне, закваске, фарисее и мытаре, сокровище и жемчужине, великом пире, прощении, талантах, работниках в винограднике, неверном управителе, богаче и Лазаре, десяти девах, безумном богаче, бесплодной смоковнице, цене ученичества и добром самарянине. Это не попытка дать исчерпывающую научную «теологию притч» и не последовательный синоптический анализ; перед нами проповедническая книга, в которой каждое евангельское повествование становится поводом вновь говорить о грехе, благодати, покаянии, новом рождении, ученичестве, миссии Церкви, Втором пришествии и вечности.

Точный издательский и биографический контекст из самого предоставленного файла восстановить невозможно, поэтому было бы неправильно приписывать книге обстоятельства создания, которые текст не подтверждает. Однако ее внутренний контекст читается довольно ясно. Барбер пишет как североамериканский евангельский проповедник: он вспоминает детство на ферме в Южном Онтарио, пасторское служение, проповедь в церкви для глухих в Виннипеге, телевизионное служение, поездки и евангелизационную проповедь в России в годы перестройки. Его полемическими собеседниками становятся религиозный формализм, либеральное богословие, секуляризм, нравственный релятивизм, атеизм, «культурное христианство» и такое церковное благополучие, при котором внешняя респектабельность подменяет рождение свыше. Особенно характерно, что, говоря о плевелах, он прямо связывает притчу с «огромной нуждой в Церквях 21 века» и опасением, что христианская община может превратиться в обычное учреждение, утратив евангельскую проповедь. Поэтому книга принадлежит прежде всего к традиции консервативного евангельского проповедничества: ее центральный вопрос не «какова история интерпретации данной притчи?», а «что эта притча требует от меня перед Богом?».

Метод Барбера почти неизменен от главы к главе. Сначала он создает яркую современную или автобиографическую сцену, затем пересказывает евангельский сюжет живым разговорным языком, после чего выделяет одну господствующую духовную мысль, подкрепляет ее другими библейскими текстами и заканчивает прямым обращением к совести читателя. В этом отношении книга сама напоминает проповеди, из которых, по всей видимости, выросла: автор постоянно задает вопросы, использует контрасты, намеренно повторяет ключевые слова, переводит древние денежные суммы и социальные ситуации на язык современного слушателя, а кульминацией почти всегда становится призыв покаяться, уверовать, посвятить себя Христу или проверить подлинность собственной веры. Эта методика придает книге редкую цельность: какая бы притча ни обсуждалась, в центре оказывается не моральная самопомощь, а Евангелие как действие Бога по отношению к погибшему человеку. Один из наиболее емких афоризмов книги звучит так: «Религия – это когда человек ищет Бога, а Евангелие – это когда Господь ищет погибающие души». В этой формуле сосредоточена почти вся сотериологическая программа Барбера.

Первые три главы образуют фактически единый богословский цикл вокруг Луки 15. В первой главе о блудном сыне автор сознательно смещает центр внимания с младшего сына на отца и одновременно разрушает привычное противопоставление «плохого» младшего и «хорошего» старшего. Младший ищет удовольствий и независимости, старший — собственности, вознаграждения и собственного нравственного превосходства; оба хотят отцовского имения больше, чем самого отца. Поэтому Барбер делает сильное наблюдение: «ОБА СЫНА не знали истинного смысла жизни». Покаяние младшего представлено как момент возвращения к реальности: он «приходит в себя», признает собственную вину и действительно идет домой, а не ограничивается намерением. Но кульминация находится не в качестве его раскаяния, а в поступке отца, бегущего навстречу сыну. Барбер особенно подчеркивает инициативу благодати: отец уже готов принять того, кто возвращается, прежде чем тот успевает изложить приготовленную речь. Таким образом, притча становится для автора прежде всего ответом на вопрос о характере Бога: Бог не равнодушный законодатель, а Отец и Искупитель.

Вторая глава, «Приглашение на пир», продолжает тот же рассказ, но переносит акцент на старшего брата. Его возмущает не столько грех младшего, сколько милость отца. Барбер точно видит здесь религиозную самоправедность: человек может физически оставаться «дома», работать, соблюдать правила и тем не менее быть духовно далек от отца. Поэтому его резкая формула «потеряться можно как в жалких трущобах, так и в Церкви» оказывается одним из ключей ко всей книге. Третья глава расширяет тему «потерянности», соединяя потерянную овцу, драхму и сына. Овца теряется по неразумению, монета — вследствие чужой беспечности, сын — вследствие собственной воли, но итог один: потерянное нуждается в том, кто его найдет. Здесь Барбер разворачивает классическую евангельскую антропологию: настоящая проблема человека не в недостатке образования, денег или социальной поддержки, а в отчуждении от Бога. Поэтому нравственное самосовершенствование не является эквивалентом нового рождения, а основное разделение человечества в авторской схеме проходит между спасенными и погибшими.

Четвертая глава, посвященная сеятелю, семени и почвам, разворачивает тему слышания. Семя — Слово Божие, почва — человеческое сердце, а главное наставление формулируется словами Христа: «наблюдайте, как вы слушаете». Барбер хорошо раскрывает динамику четырех почв: ожесточенное сердце вообще не принимает Слова, поверхностно-эмоциональная реакция не имеет корня, житейские заботы и богатство заглушают духовную жизнь, тогда как восприимчивое сердце приносит плод. Пятая глава о пшенице и плевелах переносит разговор с индивидуального обращения на Церковь. Ее важная пастырская мысль состоит в том, что внешнее сходство с христианством еще не гарантирует духовной жизни: можно знать лексику веры, служить, учиться в семинарии и даже занимать церковное положение, оставаясь лишь «христианином по культуре». Одновременно Барбер предостерегает от чрезмерной человеческой уверенности в способности окончательно разграничить истинных и ложных верующих, напоминая, что последнее суждение принадлежит Богу.

Шестая глава, «Пустой, выметенный и убранный дом», усиливает ту же мысль. Моральное исправление без духовного возрождения может оставить человека именно «пустым». Можно перестать пьянствовать, привести жизнь в порядок, стать респектабельным и все же не принадлежать Христу. В этом контексте Барбер формулирует одну из наиболее удачных пастырских фраз книги: «НАШЕМУ ДОМУ НУЖЕН ХОЗЯИН. НАМ НУЖЕН БОГ». Для автора христианство никогда не сводится к устранению пороков; оно есть вселение Христа, присутствие Духа и новая принадлежность. Эта глава особенно показательна для всего труда: Барбер постоянно противопоставляет реформирование характера и возрождение, религиозность и жизнь, внешний порядок и внутреннее господство Христа.

Седьмая, восьмая и девятая главы образуют своеобразную трилогию о силе Божьего Слова и Царства. В притче о растущем семени автор обращается прежде всего к нетерпеливым пасторам, родителям и учителям, которые посеяли Слово, но не видят немедленного результата. Земледелец не раскапывает семя каждый день, чтобы удостовериться, что оно растет; Божье действие может быть скрытым, медленным и независимым от человеческой тревожности. Поэтому здесь звучит особенно пастырски важная мысль: «СЛОВО БОЖИЕ имеет силу спасти, оживлять, изменять и искуплять». Притча о горчичном зерне становится противоядием от разочарования: малое начало не свидетельствует о малой силе, поскольку Евангелие способно произвести результат несоразмерный человеческим ресурсам. Притча о закваске продолжает ту же линию, но теперь внимание переносится на внутреннее преобразование: Евангелие не просто сообщает человеку юридическое прощение, а проникает в разум, волю и чувства, постепенно формируя подобие Христу. Спасение у Барбера потому и не может быть сведено к однажды произнесенной молитве: Божья благодать предполагает последующее освящение.

Десятая глава с несколько провокационным названием «Неотвеченная молитва» построена на притче о фарисее и мытаре. Барбер показывает, что фарисей в действительности почти не молится: его речь перед Богом является монологом самовосхищения. Мытарь же не предъявляет заслуг, а просит милости: «Боже, будь милостив ко мне, грешнику». Контраст используется для утверждения фундаментального принципа — к Богу приходят не на основании собственного нравственного капитала, а с пустыми руками. Одиннадцатая глава соединяет сокровище в поле и драгоценную жемчужину. Спасение и Царство представлены как благо, ради которого все остальные ценности становятся относительными. Важен мотив радости: герои не просто теряют имущество, а с радостью отдают меньшее ради несравнимо большего. Барбер далее христологизирует образ жемчужины, называя главным сокровищем самого Христа и Его спасительное дело.

Двенадцатая глава о великом ужине исследует человеческую способность отвергать то, что ему более всего необходимо. Земля, волы и семейные обстоятельства сами по себе не являются злом; трагедия начинается тогда, когда хорошие земные вещи становятся причиной отвергнуть Божье приглашение. Барбер видит в пире образ благодатного спасения: все приготовлено хозяином, приглашенному остается прийти. Именно отсюда вырастает характерный для книги настойчивый евангелизационный тон: место еще есть, приглашение еще действует, но оно не будет открыто бесконечно.

Тринадцатая глава посвящена немилосердному должнику и ставит рядом Божье прощение и обязанность прощенного человека прощать других. Барбер подчеркивает несоизмеримость долга, прощенного царем, и сравнительно малого долга ближнего. Отсюда его чрезвычайно выразительная формула: «ПРОЩЕННЫЙ СТАНОВИТСЯ ПРОЩАЮЩИМ». Четырнадцатая глава, о талантах, переводит читателя от полученной благодати к ответственности. Автор видит человека не собственником, а распорядителем: жизнь, способности, влияние, время и материальные средства принадлежат Господину и однажды станут предметом отчета. Верность, а не размер дара, становится главным критерием, а радость господина — окончательным вознаграждением служения.

Пятнадцатая глава, о работниках в винограднике, возвращает читателя к теме благодати. Равная плата тем, кто пришел в разные часы, становится у Барбера образом спасения, которое нельзя заслужить продолжительностью религиозной службы. Принципы Царства отличаются от бухгалтерии заслуг: вечная жизнь — дар, а не заработная плата. Особенно важно, что автор заканчивает не теоретическим рассуждением о суверенности благодати, а призывом к тем, кто «стоял праздно»: начать служить Богу не поздно даже тогда, когда день уже клонится к вечеру.

Шестнадцатая глава берется за одну из действительно трудных притч — о неверном управителе. Барбер справедливо отказывается понимать ее как похвалу мошенничеству: Иисус ставит в пример не нравственность управляющего, а его предусмотрительность. Нечестивый человек, по крайней мере, серьезно думает о будущем; трагедия верующего или религиозного человека начинается тогда, когда он разумно страхует дом, планирует пенсию, инвестирует средства, заботится о здоровье, но совершенно не готовится к вечности. Таким образом, сложная притча превращается в эсхатологический призыв: существует будущее, которое смерть не уничтожает, и именно в отношении него человек должен проявить настоящую мудрость.

Семнадцатая глава о богаче и Лазаре еще решительнее раскрывает эту эсхатологию. Барбер строит повествование на великом перевороте: у богача на земле было почти все, у Лазаря почти ничего; после смерти обнаруживается противоположная реальность. Автор крайне серьезно относится к словам о суде, рае, аде и необратимости смерти. Богач обнаруживает, что пропасть, отделившая его от Бога в вечности, фактически строилась всей его земной жизнью. Особенно сильным оказывается заключительный вопрос: кто в действительности был богат — Лазарь, имевший Бога и больше ничего, или богач, имевший все, кроме Бога?

Восемнадцатая глава о десяти девах продолжает эсхатологическую тему, однако ключевое слово здесь не «суд», а «готовность». Все десять дев приглашены, все ожидают жениха, все засыпают и все внешне похожи; различие обнаруживается в критический момент. Барбер сознательно предостерегает от чрезмерной аллегоризации деталей и сводит смысл притчи к готовности встретить Христа. Масло нельзя занять у молящейся матери, невозможно получить задним числом после закрытия двери; чужая вера не заменяет личного отношения ко Христу. Девятнадцатая глава о признаках безумца развивает эту же мысль через отрицательный образ богача, строящего большие житницы. Для Барбера библейское безумие — не недостаток интеллекта, а богословская дезориентация: можно быть образованным, богатым и социально успешным, но жить так, словно Бога, суда и вечности нет. Безумие богача состояло в том, что он умел строить житницы, но не умел жить, заботился о собственности, но не о душе, знал о смертности, но не готовился к смерти.

Двадцатая глава ставит вопрос: «Что делает Церковь особенной?» Ответ Барбера прост и требователен: не архитектура, музыка, история, бюджет и общественный статус, а исполнение Божьего назначения. Бесплодная смоковница становится образом религиозной жизни, в которой имеются листья, но нет плода. Плод же автор понимает достаточно широко: покаяние, праведность, плод Духа, свидетельство, обращение других к Богу и видимое духовное преображение. В этой главе особенно заметна миссионерская экклезиология Барбера. Церковь существует не для самосохранения; община, которая не приводит людей к покаянию и не производит духовного плода, утрачивает сам смысл своего существования. Отсюда характерный рассказ о туристической экскурсии по Вестминстерскому аббатству, прерванной вопросом пожилой шотландки: «здесь когда-нибудь кто-либо каялся?» — вопросом, который для автора важнее эстетических и исторических достоинств здания.

Двадцать первая глава связывает образы недостроенной башни и царя, не рассчитавшего сил перед войной, с ценой ученичества. Здесь достигает максимальной ясности тема господства Христа: «ИЛИ ОН — ГОСПОДЬ ВСЕГО, ИЛИ ОН ВОВСЕ НЕ ГОСПОДЬ». Христианство для Барбера несовместимо с ролью воскресного хобби. Следование Христу требует трезво «посчитать расходы»: оставить грех, взять крест, отказаться от абсолютного права распоряжаться собой. Последняя, двадцать вторая глава, завершает книгу Добрым самарянином. Барбер показывает превосходство действующей любви над религиозной респектабельностью: священник и левит проходят мимо, тогда как презираемый самарянин оказывается настоящим ближним. Но автор принципиально отказывается превращать эту историю в проповедь спасения делами. Милосердие самарянина отвечает на вопрос о ближнем, а не отменяет необходимость искупления. В заключении Барбер переходит к традиционной христологической аллегории: Христос уподобляется Самарянину, пришедшему к человеку, израненному грехом, чтобы спасти его и привести в безопасное место. Последняя страница с формулой личного решения показывает, что вся книга сознательно построена как продолжительный евангелизационный призыв, а не как нейтральное литературное исследование притч.

Именно в этом заключается первая и, пожалуй, главная сила труда. Барбер отказывается позволить читателю спрятаться за интеллектуальным интересом к Библии. Каждая притча приобретает экзистенциальную остроту: где я нахожусь перед Богом, кому принадлежит моя жизнь, что произойдет, если Христос придет сегодня, есть ли плод моей веры, умею ли я прощать, служу ли своими дарами, не заменил ли я благодать самоправедностью? Для пастыря или проповедника книга представляет интерес как пример устойчивого евангелизационного фокуса. Автор умеет быстро обнаруживать в повествовании точку соприкосновения с современным слушателем, строить запоминающийся контраст и вести его к конкретному применению. Особенно удачны его страницы о двух потерянных сыновьях, о скрытом росте семени, о ложной религиозности, о плодоносности Церкви и о цене ученичества.

Вторым серьезным достоинством является богословское единство книги. За разнообразием сюжетов постоянно стоят одни и те же основные убеждения: человек погибает не вследствие недостатка культуры, а вследствие греха; спасение инициируется Богом; крест Христа является основанием прощения; оправдание нельзя заработать; покаяние и вера неразрывно связаны с новым рождением; новое рождение должно выражаться измененной жизнью; Церковь существует для свидетельства; Христос вернется; человек ответственен перед Богом за прожитую жизнь. Благодаря этому сборник не распадается на двадцать две изолированные моралистические беседы. Барбер последовательно противится тому, чтобы из притч Иисуса получилось лишь собрание советов «как стать лучше». Даже Добрый самарянин в его изложении не превращается в универсалистскую этику доброты без Креста: автор специально напоминает, что любовь к ближнему является плодом преобразованного сердца, а не ценой искупления.

Особенно полезна книга может быть пасторам, проповедникам, руководителям малых групп, учителям воскресных школ старшего возраста и студентам, обучающимся практическому богословию. Она показывает, как из короткого евангельского повествования выстроить проповедь с ясным тезисом, иллюстрациями, библейскими перекрестными ссылками и обращением к совести. Мирянин, привыкший воспринимать притчи как знакомые истории, вероятно, вновь почувствует их радикальность. Ищущий человек получит последовательное изложение классического евангельского понимания спасения. Однако для студента-библеиста книгу лучше использовать в паре с серьезным экзегетическим комментарием: Барбер хорошо показывает, как проповедовать текст, но существенно реже показывает, как научно устанавливать его историко-литературный смысл.

Именно здесь начинается необходимая критическая оценка. Сильная сторона Барбера — проповедническая решительность — иногда превращается в экзегетическую поспешность. Притча о пшенице и плевелах, например, в самом евангельском толковании Христа говорит, что поле есть мир, что автор и признает; однако затем он довольно быстро делает ее моделью смешанного состава поместной Церкви и предостережением против слишком строгого отделения ложных христиан. Такое применение возможно на пастырском уровне, но его необходимо согласовать с новозаветными текстами о церковной дисциплине, прежде всего Матфея 18 и 1 Коринфянам 5. В противном случае существует опасность превратить «не вырывайте плевелы на поле мира» в общий запрет Церкви различать исповедание веры и открытое упорство в грехе.

Подобное напряжение чувствуется в теме спасения и ученичества. С одной стороны, Барбер настойчиво и правильно говорит, что спасение — бесплатный Божий дар, который нельзя заслужить многолетним служением или пожертвованиями. С другой стороны, при толковании сокровища, жемчужины и цены ученичества появляются формулы о необходимости «заплатить цену», отказаться от всего и полностью подчиниться, чтобы получить Царство. Без богословского различения эти высказывания способны создать впечатление, будто дар оправдания сначала объявляется бесплатным, а затем фактически обусловливается достаточной степенью самоотречения. Сам текст Барбера, по-видимому, не предполагает спасения заслугами; его намерение состоит в различении дешевого исповедания и настоящего ученичества. Однако здесь помогло бы классическое разграничение: Христос безвозмездно оправдывает грешника, но спасительная благодать никогда не оставляет его без преобразования, а следование за Христом действительно стоит ученику всей его прежней автономии.

Есть и внутренняя напряженность в учении о прощении. В рассказе о блудном сыне Барбер подчеркивает инициативу отца настолько сильно, что говорит о прощении еще до просьбы сына; позднее, в главе о немилосердном должнике, он настаивает, что покаяние предшествует спасению «как весна лету» и что прощение невозможно отделить от покаяния. Эти мысли вполне могут быть согласованы, если различить готовность Бога миловать, объективное основание искупления во Христе и личное принятие прощения через покаяние и веру, но самой книге такого систематического разграничения недостает. Еще сложнее притча о немилосердном рабе: царь первоначально действительно прощает долг, после чего следует суд. Барбер объясняет это тем, что должник фактически не пережил обращения. Для проповеди такой вывод понятен, однако с догматической точки зрения он требует осторожности, поскольку затрагивает вопросы оправдания, отступничества, действенности благодати и уверенности спасения, которые невозможно удовлетворительно решить одной проповеднической формулой.

Некоторые исторические и культурные пояснения также следовало бы воспринимать осторожно. Автор любит переводить древнюю жизнь на современный язык, что делает проповедь понятной, но иногда цена наглядности оказывается слишком высокой. Перевод талантов прямо в современные долларовые суммы, модернизация древних социальных отношений или отдельные категорические описания свадебных обычаев создают ощущение точности там, где необходима большая историческая оговорка. Фраза о том, что «70%» записанных проповедей Христа составляют иллюстрации, также звучит скорее как риторическое впечатление проповедника, чем как результат определенного исследования. Для популярной проповеди подобные приемы не фатальны, но читателю богословского клуба важно различать удачную иллюстрацию и доказанный историко-экзегетический факт.

Критики заслуживает и полемическая манера некоторых страниц. Барбер способен переходить от критики идеи к весьма резкой характеристике ее носителей. Это заметно в рассуждениях об атеизме, либеральном богословии и других религиозных движениях. Такая риторика соответствует определенному стилю евангелизационной проповеди прошлого столетия, но в современной академической и миссионерской среде она не всегда помогает услышать аргумент. Христианская апологетика становится сильнее, когда способна точно представить позицию оппонента прежде, чем ее критиковать. Например, спор с современным атеизмом выиграл бы от более содержательного обсуждения его философских предпосылок, а критика либеральной теологии — от различения различных школ, а не от использования «либерализма» преимущественно как собирательного обозначения отхода от библейского авторитета.

Есть, наконец, несколько мест, где автор переходит от толкования к благочестивой аллегории, не всегда достаточно ясно отмечая смену метода. В финале истории о Добром самарянине Христос становится Самарянином, избитый человек — грешным человечеством, дорога — миром, гостиница — Церковью. Это древняя и духовно плодотворная линия прочтения, известная христианской традиции, однако непосредственный смысл Луки 10 связан прежде всего с вопросом «кто оказался ближним?» и с разрушением этнорелигиозных границ любви. Барбер сам прежде верно устанавливает эту главную мысль, поэтому его заключительная аллегория лучше воспринимается как дополнительная христоцентрическая медитация, а не как экзегетическое значение каждой детали притчи. Аналогичная осторожность требуется и при чтении рассказа о богаче и Лазаре: серьезность учения о суде и посмертной ответственности несомненна, но превращать каждую образную деталь повествования в подробную топографию промежуточного состояния было бы чрезмерно.

Тем не менее эти замечания не отменяют главного достоинства книги. Барбер принадлежит к тем проповедникам, для которых притчи Иисуса опасно читать без личного ответа. Его Иисус не является лишь мудрым рассказчиком, предлагающим интересные нравственные парадоксы; Он — Господь, ищущий потерянных, прощающий грешников, требующий покаяния, дарующий новое рождение, призывающий учеников к полной верности и грядущий вновь. Поэтому сквозной герой книги фактически не блудный сын, не самарянин, не сеятель и не хозяин виноградника, а сам Христос, открывающий через притчи характер Бога и истинное состояние человека. Барберу лучше всего удается именно это постоянное возвращение от второстепенного к главному. Его книга не заменит серьезного историко-критического, литературного или богословского комментария на притчи; она и не должна использоваться таким образом. Но как образец евангельского проповеднического чтения, ориентированного на обращение, освящение, миссию и ожидание вечности, она сохраняет значительную ценность. Для богословского клуба ее особенно полезно читать двояко: с благодарностью за ясность евангельского призыва и одновременно с открытым греческим текстом, хорошими комментариями и готовностью проверять, где заканчивается собственно смысл притчи и начинается законное, но уже вторичное пастырское применение. Именно такое чтение позволит сохранить лучшее в книге Барбера — ее духовную серьезность, христоцентризм и неотступный вопрос к совести — не превращая убедительную проповедь в последнее слово экзегезы.