Барбер - Когда Бог дает дары

Книга Г. Г. Барбера «Когда Бог дает дары» принадлежит к тому типу христианской литературы, который невозможно адекватно оценить, рассматривая его только как популярное изложение отдельных библейских текстов. Перед нами одновременно богословское исповедание, пастырское наставление и свидетельство многолетнего служения. Уже оформление книги помещает ее в биографический контекст: издание посвящено пятидесятилетию служения пастора Барбера на телевидении, охватывающему 1962–2012 годы. Поэтому размышления автора о действиях Святого Духа нельзя воспринимать как отвлеченную систематизацию харизматологии. За ними стоит опыт проповедника, который в течение десятилетий наблюдал церковную жизнь, обращение людей, молитву, болезни, кризисы, миссионерское служение и те явления, которые он интерпретирует как непосредственные проявления Божьего действия. В богословском отношении книга отчетливо принадлежит к классической пятидесятнической или, в более широком смысле, продолжательской модели понимания духовных даров: Барбер исходит не из вопроса о том, действуют ли перечисленные в 1 Кор. 12 харизмы сегодня, а из убеждения, что они даны Церкви и продолжают составлять существенный элемент ее жизни. Именно поэтому его главная задача носит не апологетический, а прежде всего пастырско-дидактический характер: научить верующего распознавать действие Духа, принимать Божьи дары и пользоваться ими так, чтобы они служили Христу и созиданию Церкви.

Структура книги чрезвычайно прозрачна и целиком определяется 1 Кор. 12:8–10. Девять глав соответствуют девяти дарам: слову мудрости, слову знания, вере, дарам исцелений, чудотворению, пророчеству, различению духов, иным языкам и истолкованию языков. Подобная композиция позволяет автору последовательно двигаться от даров, связанных с познанием и внутренним руководством, через дары силы к речевым проявлениям Духа. Но за внешней простотой стоит важная богословская предпосылка: эти девять явлений Барбер рассматривает не как естественные способности человека, доведенные благодатью до более высокого уровня, и не как эквивалент профессиональных или интеллектуальных талантов, а как сверхъестественные действия Святого Духа. Он неоднократно возвращается к этому разграничению, потому что именно здесь видит одну из основных ошибок современной церковной культуры. Образованность может быть полезна Церкви, красноречие может служить проповеди, медицинское знание — исцелению больных, музыкальный талант — богослужению, однако все это само по себе еще не является теми «проявлениями Духа», о которых говорит Павел.

Особенно важна уже начальная оговорка Барбера: «можно иметь духовные дарования, но не быть духовным». Эта короткая формула является фактически герменевтическим ключом ко всей книге. Автор справедливо помещает 1 Кор. 12 в более широкий контекст коринфской переписки. Коринфская церковь обладала дарами, но одновременно была раздираема соперничеством, разделениями, нравственными проблемами и неправильным употреблением харизм. Следовательно, наличие дара нельзя принимать за автоматическое доказательство зрелости человека. Здесь книга касается принципиально важного различия между харизмой и характером, между способностью, данной для служения другим, и внутренним преобразованием самого служителя. Для пятидесятнического автора это особенно значимый тезис, поскольку он препятствует превращению духовных переживаний в своеобразную лестницу церковного престижа. Барбер не отказывается от чудесного; напротив, он настойчиво его утверждает. Но он одновременно отказывается от логики, согласно которой необычность переживания сама по себе делает его носителя зрелым христианином.

Метод автора можно определить как библейско-гомилетический. Он не занимается подробным анализом греческой терминологии, не вступает в систематическую дискуссию с представителями цессационизма и не предлагает истории интерпретации 1 Кор. 12. Вместо этого Барбер соединяет библейские эпизоды, отдельные тексты Писания, личные воспоминания и рассказы о других христианах. Его аргументация поэтому действует преимущественно не посредством строгого академического доказательства, а посредством накопления свидетельств: если Бог руководил Авраамом, Моисеем, апостолами и ранней Церковью, если подобные действия наблюдаются и в жизни современных верующих, значит, Церковь должна ожидать Божьего вмешательства и сегодня. Сам автор формулирует свой основной подход предельно определенно: речь идет не о человеческих навыках, а «о сверхъестественном проявлении Святого Духа». Эта установка определяет одновременно силу книги и пределы ее богословского метода.

Первая глава посвящена мудрости. Барбер начинает не с определения абстрактной мудрости, а с ситуации принятия решения: человек оказывается перед обстоятельствами, в которых обычного знания недостаточно и необходимо Божье руководство. Автор различает накопленную человеческую мудрость и «слово мудрости» как момент, когда Бог дает конкретному человеку понимание того, как следует поступить именно сейчас. Церковь в Коринфе становится для него показательной именно потому, что была богата дарами и одновременно нуждалась в мудром пастырском применении истины. Отсюда чрезвычайно практический характер главы. Барбер говорит о водительстве, молитве, чтении Писания, способности распознать Божий путь в жизненном кризисе. Такое слово не отменяет библейское откровение, но применяет Божью истину к конкретной ситуации. Это важное различие: мудрость здесь не означает получение новой доктрины, а проявляется как своевременное Божье направление человека.

Наиболее убедительны в этой главе те страницы, где автор связывает дар мудрости с зависимостью от Бога. Барбер противопоставляет христианское водительство самоуверенности, при которой человек сначала принимает решение, а потом просит Бога его благословить. Ему гораздо ближе библейский образ пути, на котором Бог идет впереди Своего народа. Отсюда ссылки на Авраама, Моисея, Павла и другие примеры Божьего направления. Автор рассказывает также о собственных жизненных решениях и церковном служении, подчеркивая, что ясность иногда приходила неожиданно и не могла быть объяснена одним лишь расчетом. Подобный опыт он интерпретирует как действие слова мудрости. В богословском отношении за этим стоит сильная доктрина провидения: Бог не только установил общие нравственные правила, но действительно вовлечен в жизнь Своих детей и способен направлять их в конкретных обстоятельствах.

Вторая глава, посвященная знанию, продолжает предыдущую, но переносит акцент с решения на понимание. Барбер начинает с размышления о человеческой информации: память хранит множество фактов, современное образование постоянно расширяет объем доступного знания, технологическая цивилизация производит колоссальные массивы данных, но само наличие информации не отвечает на фундаментальные вопросы существования. Человек может знать устройство мира и оставаться невежественным относительно Бога, смысла жизни, греха, смерти и вечности. Именно поэтому Барбер различает человеческое знание, Божье откровение в Писании и «слово знания» как особое действие Духа, посредством которого верующему открывается то, что ему необходимо знать в определенный момент. Это различение позволяет автору избежать полного отождествления дара знания с образованностью, хотя границы между общим руководством Духа, библейской мудростью и собственно харизматическим откровением у него остаются не всегда достаточно четкими.

Особое место во второй главе занимает христологический центр знания. Настоящая истина для Барбера — не просто обладание религиозной информацией. Он обращается к словам Христа об истине, которая делает человека свободным, и к обещанию Утешителя, Который наставит учеников. Поэтому знание в церковном смысле должно вести не к интеллектуальной гордости, а к познанию Бога. Автор настойчиво соединяет действие Духа со Священным Писанием и с личностью Иисуса Христа. Тем самым он предостерегает от превращения харизматического опыта в эзотерическое знание для избранных. Это особенно важно: «слово знания» в его конструкции не должно вести верующего от Библии к тайной духовности; напротив, оно предполагается внутри библейского мира, где Дух прославляет Христа и помогает человеку понимать Божью волю.

Третья глава посвящена вере. Здесь Барбер вводит несколько уровней веры и тем самым пытается объяснить, почему дар веры в 1 Кор. 12 нельзя просто отождествить с обычным доверием, необходимым для повседневной жизни, или даже со спасительной верой. Он говорит о естественной человеческой вере, позволяющей садиться в автомобиль, пользоваться лифтом или доверяться врачу; далее — об интеллектуальной убежденности в существовании Бога; затем — о спасительной вере, принимающей совершенное Христом искупление; наконец, о чрезвычайной вере как особом Божьем даре, посредством которого человек способен довериться Богу там, где обычные человеческие основания исчезают. Эта схема не претендует на строгую новозаветную таксономию, но пастырски она весьма ясна: чудотворная вера не возникает путем психологического самовнушения. Ее нельзя произвести повторением формул или усилением эмоций.

Особенно характерен образ, которым Барбер описывает веру: «Вера — это свет в жизненных джунглях, который освещает ваш путь в Небеса, к Богу». Эта метафора хорошо показывает общий характер книги. Автор не стремится вывести веру из философии религии; он хочет показать верующему, что доверие Богу становится практической силой посреди неизвестности. Поэтому библейские примеры Ноя, Еноха, Моисея и Авраама для него не просто иллюстрации догмата, а модели духовного существования. Далее Барбер переходит к более необычной вере, при которой человек действует вопреки видимым обстоятельствам. Он использует рассказы об исходе Израиля, служении апостола Павла и другие эпизоды, чтобы показать: дар веры особенно проявляется там, где Бог требует поступка, который нельзя оправдать обычной человеческой вероятностью. При этом автор неоднократно подчеркивает, что объектом веры должен быть Бог, а не вера сама по себе.

Четвертая глава, «Исцеление», принципиально отделяет духовный дар от медицинского искусства. Барбер с благодарностью говорит о врачах, медицинских учреждениях, лекарствах и современной системе здравоохранения; следовательно, его учение об исцелении нельзя свести к антимедицинскому радикализму. Но 1 Кор. 12, по его убеждению, говорит о чем-то ином — о непосредственном действии Божьей силы в человеческом теле. Автор прибегает к павловской аналогии тела: рука, глаз, ухо и язык выполняют разные функции, и так же различные члены Церкви служат средствами Божьего действия. Для Барбера дар исцеления не принадлежит человеку как постоянная автономная способность; Бог остается действующим субъектом, тогда как верующий оказывается каналом или инструментом.

Эта глава насыщена библейскими и современными рассказами об исцелениях. Барбер обращается к Езекии, Мариам, Нееману, евангельским чудесам и апостольской Церкви, а затем рассказывает о случаях, свидетелем которых был сам или о которых слышал от людей, которым доверял. Его полемический вопрос очевиден: если Бог исцелял в библейские времена, есть ли богословское основание заранее утверждать, что Он больше этого не делает? Автор убежден, что такого основания нет. Более того, он связывает возможность чудесного исцеления с самой реальностью воскресшего Христа. В то же время Барбер не создает полноценной теологии страдания и не объясняет подробно, почему искренне верующие иногда остаются больными. Именно здесь появляется одна из важных лакун книги: автор великолепно умеет свидетельствовать о случаях исцеления, но значительно меньше говорит о пастырском сопровождении тех, для кого ожидаемого чуда не произошло.

Пятая глава переходит от исцелений к чудотворению вообще. Барбер предлагает простое определение чуда как события, которое невозможно адекватно объяснить обычным действием природных закономерностей. При этом он понимает чудо не как декоративное дополнение к христианству, а как неотъемлемую часть библейской картины мира. Если удалить чудесное из Писания, утверждает автор, останется радикально обедненная религия: творение, исход, пророческие знамения, воплощение, чудеса Иисуса, воскресение и апостольское служение пронизаны сверхъестественным действием Бога. Для Барбера особенно принципиально воскресение Христа. Христианство, лишенное возможности Божьего вмешательства в историю, неизбежно теряет не только харизматические феномены, но и центр самого Евангелия.

Достоинство главы о чудотворении состоит в том, что Барбер связывает чудо с откровением характера Бога, а не просто с демонстрацией силы. Бог творит чудеса не ради эффекта и не ради удовлетворения религиозного любопытства. Чудо должно направлять человека к вере, свидетельствовать о Божьей власти и служить Его спасительной цели. Среди современных примеров автор приводит истории из миссионерского служения, военных обстоятельств и личного опыта. Здесь особенно видно, насколько большое место в его богословском мышлении занимает свидетельство. Для Барбера рассказ о Божьем действии не является второстепенной иллюстрацией после доктрины: само свидетельство становится частью богословия. Этот подход имеет глубокие библейские корни, поскольку Писание действительно часто богословствует через повествование, но требует одновременно высокой дисциплины проверки фактов, о которой книга говорит значительно меньше.

Шестая глава посвящена пророчеству и начинается с экклезиологии. «Церковь — это не организация, это сверхъестественный организм», — настаивает Барбер, связывая ее жизнь с пребыванием Святого Духа. Такая формула удачно выражает одну из центральных идей книги. Церковь живет не потому, что располагает совершенной административной структурой, образованными служителями или современными технологиями. Все это может быть полезно, но источник ее жизни лежит вне нее самой. Она является Телом Христовым, а дары — способами, посредством которых Дух служит членам этого Тела. Подобная перспектива защищает учение о харизмах от индивидуализма: дар дан не прежде всего для самореализации одаренного человека, а для пользы сообщества.

Пророчество Барбер определяет значительно осторожнее, чем это часто происходит в популярной харизматической среде. Он предупреждает, что новозаветное пророчество не следует автоматически превращать в предсказание будущего и тем более в средство приобретения духовной власти над другими. По его мысли, пророчество возникает тогда, когда Божья истина с особой силой и своевременностью обращается к конкретной общине или человеку. Он обращается к 1 Кор. 14:3, где пророческое слово направлено к назиданию, увещанию и утешению. Поэтому пророк в новозаветной общине — не религиозный оракул и не обладатель непогрешимого доступа к будущему. Барбер подчеркивает также необходимость рассуждения о сказанном, что в известной степени ограничивает субъективизм.

Эта глава приобретает особенно личный характер, когда автор рассказывает о собственной проповеди на евангелизационном собрании в северном городе России. Во время проповеди он пережил момент, когда заранее подготовленная речь словно уступила место необычайно точному и сильному слову; аудитория замерла, и сам проповедник воспринимал происходящее не как успех собственной риторики, а как действие Святого Духа. Подобные эпизоды демонстрируют, что для Барбера пророчество тесно соприкасается с помазанной проповедью. Практическая ценность такого подхода очевидна: он освобождает пророчество от экзотики и возвращает его к задаче донесения Божьей истины. Однако именно здесь требуется и богословская точность: если пророчество отличается от проповеди, необходимо яснее показать критерий различия; если не отличается, возникает вопрос, почему его следует считать отдельной харизмой.

Седьмая глава, «Различение духов», выполняет роль необходимого противовеса предыдущим. Барбер вовсе не считает, что всякое необычное переживание следует автоматически приписывать Святому Духу. Напротив, чем серьезнее христианин принимает реальность духовного мира, тем серьезнее он обязан относиться к возможности обмана. Автор напоминает предупреждения Христа о лжепророках и обращается к 1 Ин. 4, где верующим прямо запрещено доверять всякому духу. Он настойчиво повторяет: «Испытывайте духов». Здесь харизматическая открытость Барбера соединяется с призывом к трезвости. В мире, где религиозная речь, эмоциональная интенсивность или даже чудесные явления могут производить сильное впечатление, они не являются самодостаточным доказательством Божественного происхождения.

Критерий различения у Барбера прежде всего христологический и библейский. Дух, ведущий человека от Христа или противоречащий Писанию, не может быть принят только потому, что сопровождается сильными переживаниями. Автор прямо напоминает, что даже ложные духовные силы способны имитировать сверхъестественное. Тем самым он разрушает крайне опасное уравнение «необъяснимое = Божественное». Значительное место занимает и тема личного послушания: верующий познает истину не только интеллектуальным сравнением формулировок, но через готовность исполнять Божью волю. Барбер обращается к Ин. 7:17 и соединяет знание с нравственной ответственностью. Он призывает исследовать Писание, молиться о различении и просить Святого Духа быть Путеводителем.

Восьмая глава рассматривает один из наиболее спорных даров — иные языки. Барбер не скрывает собственной пятидесятнической позиции. Для него говорение на языках является реальным новозаветным даром, который не исчез вместе с апостольской эпохой. Начальной библейской точкой служит День Пятидесятницы, когда ученики заговорили на иных языках, после чего автор обращается к Деяниям и особенно к 1 Кор. 14. Он тщательно отмечает важное различие между частным употреблением языков и их звучанием в церковном собрании. Павлова установка на понятность богослужения для Барбера принципиальна: если языковое высказывание обращено к общине, оно должно сопровождаться истолкованием; иначе говорящий должен молчать в собрании и обращаться к Богу лично.

При этом Барбер не рассматривает языки как центральное достижение христианской жизни. Его интересует не столько статус носителя дара, сколько функция дара в Божьем замысле. Рассказ о Пятидесятнице особенно важен потому, что разные народы услышали Божьи дела на собственных языках. Автор видит здесь миссионерский символ: Евангелие по своей природе пересекает языковые, культурные и национальные границы. Он с благодарностью говорит о переводчиках Библии и о распространении Писания на языках народов мира. Таким образом, тема языков неожиданно выводит книгу из внутренней дискуссии харизматов к гораздо более широкой миссиологии. Цель Духа состоит не в создании религиозной элиты, обладающей непонятной речью, а в том, чтобы весть о Христе достигла человека там, где он находится.

Особенно характерна приводимая автором история человека, который услышал свою жену, не знавшую соответствующего иностранного языка, молящейся словами, смысл которых он мог понять. Для Барбера подобные случаи подтверждают возможность буквального языкового чуда и в современности. Читатель, уже разделяющий продолжательскую позицию, вероятно, воспримет этот рассказ как сильное свидетельство. Читателю более критического склада, напротив, захочется узнать значительно больше об источнике, обстоятельствах и независимой проверке эпизода. И это характерная черта всей книги: сила пастырского свидетельства иногда превышает силу документального доказательства. Для проповеди это может быть естественным; для академического богословского исследования — уже недостаточным.

Девятая глава логически завершает рассуждение даром истолкования иных языков. Для Барбера истолкование необходимо именно потому, что Бог хочет быть понятым. Здесь он возвращается к миссионерской задаче Церкви: христианин должен не просто обладать истиной, но сделать ее понятной другому человеку. Павлово требование истолкователя в 1 Кор. 14 становится для Барбера частным случаем гораздо более широкого принципа. Слово, которое остается непонятным слушателю, не выполняет своей церковной функции. Поэтому он связывает дар истолкования с проповедью, переводом, миссией и педагогической ответственностью служителя. В финальных страницах эта мысль сформулирована предельно сильно: «Истолкование — это первостепенная задача Святого Духа». В контексте всей книги это означает: Дух открывает человеческому сознанию то, что без Него остается духовно непостижимым.

Поэтому последняя глава фактически выходит далеко за пределы вопроса о глоссолалии. Барбер говорит о проповеднике, который обязан выражаться так, чтобы слушатель действительно понял, Кто такой Бог, что совершил Христос и почему человек нуждается в спасении. Слова могут оказаться барьером, если проповедник говорит только внутри церковного диалекта и не учитывает сознание слушателя. Автор рассматривает истолкование как переход от непонятного к понятному, от скрытого смысла к ясному возвещению. Именно здесь раскрывается миссионерское сердце книги. Все девять даров в конечном счете интересуют Барбера не как каталог духовных феноменов, а как средства, посредством которых воскресший Христос продолжает действовать через Свою Церковь.

Если попытаться выразить догматический центр труда одной формулой, то им будет не «христианин должен обладать дарами», а «Бог продолжает действовать». В этом отношении книга глубже собственного названия. Слово «дары» способно невольно направить внимание на человека: какие дары есть у меня, какой дар престижнее, как обнаружить свою харизму. Барбер постоянно старается переместить центр тяжести обратно к Богу. Мудрость дана Богом, знание открывается Богом, вера опирается на Бога, исцеляет Бог, чудеса совершает Бог, пророческое слово исходит от Него, различение требует Его Духа, языки даются Духом, а истолкование должно сделать Божью весть понятной. В этом теоцентризме находится одна из главных богословских сильных сторон книги.

Не менее значима ее тринитарная структура, хотя автор не оформляет ее в виде систематической главы о Троице. Христос остается содержанием спасительной вести и Главой Церкви, Отец предстает источником Божьего замысла, а Святой Дух осуществляет Божье присутствие и действие в общине. Барбер решительно отказывается рассматривать Духа как безличную религиозную энергию. Дух ведет, говорит, наставляет, дает дары и прославляет Христа. Именно поэтому харизматическая жизнь Церкви должна иметь христологическую направленность. В лучшие моменты книга показывает, что пневматология не должна существовать отдельно от христологии: действие Духа подлинно там, где человек приводится к более глубокому послушанию Иисусу Христу.

В экклезиологическом отношении труд Барбера также содержит важную коррекцию современного индивидуализма. Дары предназначены Церкви. Человек получает харизму не как духовную частную собственность, а как способность служить другим. Даже наиболее необычные проявления должны быть подчинены назиданию общины. Эта мысль особенно ясно проявляется в главах о пророчестве и языках. Там, где дар перестает созидать других и превращается в инструмент самопрезентации, его использование становится противоположным павловскому замыслу. Именно поэтому книга, несмотря на постоянный разговор о чудесном, в действительности значительно менее сенсационна, чем можно было бы ожидать. Автор больше заинтересован в функционировании здоровой Церкви, чем в коллекционировании сверхъестественных переживаний.

Наибольшую пользу книга принесет пасторам, проповедникам и руководителям общин, которые сталкиваются с вопросами духовных даров не в академической аудитории, а в реальной церковной жизни. Для них особенно полезны постоянные пастырские вопросы Барбера: как отличить дар от природной способности, как избежать духовной гордости, как относиться к исцелениям, как проверять пророческие высказывания, что делать с языками в богослужении, каким образом сохранять одновременно открытость Божьему действию и подчиненность Писанию. Студентам богословия книга будет полезна как ясное введение в классическую продолжательскую интерпретацию 1 Кор. 12–14. Для представителей баптистской или иной евангельской традиции, не разделяющих все выводы автора, она представляет дополнительную ценность как возможность познакомиться с пятидесятнической пневматологией изнутри, не через полемические карикатуры ее противников.

Сильнейшая сторона труда состоит в его серьезном отношении к библейской реальности Бога. Барбер отказывается читать Писание так, словно сверхъестественные события являются лишь неудобными остатками древнего мировоззрения. Он убежден, что Бог Авраама, Моисея, пророков, апостолов и ранней Церкви остается живым Богом. Это придает книге духовную цельность. Ее автор не пытается приспособить Бога к закрытой натуралистической модели мира, а постоянно напоминает: христианская вера уже в своем центре утверждает чудо воплощения и воскресения. Поэтому вопрос о возможности Божьего вмешательства нельзя решить заранее философским запретом. Подобная установка особенно ценна в эпоху, когда христианская практика иногда становится функционально деистической: доктринально человек исповедует Всемогущего Бога, но практически ожидает только того, что может произвести собственная организация.

Вторая сильная сторона — соединение учения о дарах с миссией. Барбер не позволяет харизматологии превратиться в духовное самообслуживание общины. Особенно хорошо это видно в последних главах: языки, перевод, истолкование, понятность проповеди и Великое поручение соединяются в одном миссионерском движении. Из наставления Павла о порядке в собрании автор делает важный вывод: духовность, которая не делает Евангелие понятнее окружающим, не достигает цели. В финале книги он возвращается к ответственности проповедника так объяснять людям истину, чтобы слова не заслонили Христа. В этом отношении книга Барбера полезна даже тому читателю, который не согласится с его трактовкой языков: принцип понятности, адресности и миссионерского перевода Евангелия имеет универсальное значение.

Необходимо высоко оценить и то, что автор не отождествляет сверхъестественность с непогрешимостью. Дар различения занимает отдельную главу не случайно. Барбер знает, насколько легко религиозная среда может принять сильную личность, эмоциональную речь или необычное явление за безусловное Божье подтверждение. Его призыв проверять духов, сверять учение с Писанием и смотреть на отношение к Христу является необходимой защитой от харизматического авторитаризма. Это особенно ценно в сочетании с начальным тезисом о возможности иметь дар и оставаться духовно незрелым. Тем самым книга содержит внутри себя важную самокритику: духовная сила не освобождает человека от нравственного испытания, а необычность опыта не дает ему права перестать быть подотчетным Церкви и Слову Божьему.

Однако именно академическая оценка требует сказать и о существенных ограничениях труда. Прежде всего, Барбер практически принимает девять явлений 1 Кор. 12:8–10 как завершенную функциональную систему духовных даров. Для проповеднического цикла такой прием понятен, однако новозаветная картина харизм значительно шире. Рим. 12, Еф. 4 и 1 Пет. 4 предлагают другие перечни и используют несколько иную категориальную логику. Поэтому было бы точнее рассматривать девять даров 1 Кор. 12 не как исчерпывающую классификацию, а как один из павловских перечней, созданный для конкретной пастырской ситуации. Само Послание к Коринфянам, кроме того, связывает главы 12–14 с главой 13, где любовь является не одним даром наряду с остальными, а нравственно-эсхатологической средой, без которой харизмы теряют ценность. Барбер признает эту проблему, но полноценной экзегезы взаимосвязи дара, любви и порядка в его книге не хватает.

Вторая проблема относится к эпистемологии чудесного. Автор приводит множество впечатляющих историй, однако редко обсуждает стандарты их проверки. Между ответом на молитву, особым Божьим провидением, медицински неожиданным выздоровлением и чудом в строгом смысле существует различие, которое требует богословского осмысления. Продолжательская позиция вовсе не обязывает принимать каждый рассказ о сверхъестественном без расследования. Напротив, если чудо рассматривается как знак Божьего действия, требования к правдивости свидетельства должны быть особенно высокими. Здесь книга могла бы значительно выиграть от более строгого различения между тем, что автор лично наблюдал, тем, что было засвидетельствовано медицински, и тем, что передано ему другими людьми.

Связанная с этим трудность особенно заметна в главе об исцелении. Барбер убедительно показывает, что вера в Божье исцеление совместима с уважением к медицине, и это пастырски здравое равновесие. Но книга недостаточно подробно отвечает на вопрос о неисцелении. Новый Завет не обещает, что каждый больной христианин будет исцелен в земной жизни; сама христианская надежда направлена в конечном счете к воскресению тела. Поэтому богословие исцеления нуждается не только в рассказах о выздоровлении, но и в богословии Креста, страдания, терпения, смерти и будущего воскресения. Без этого существует опасность, что больной человек, не получивший ожидаемого исцеления, начнет обвинять себя в недостатке веры. Барбер явно не стремится к такому выводу, однако более развитая эсхатология защитила бы его пастырскую концепцию от подобного злоупотребления.

Третья серьезная область для дискуссии — пророчество. Автор правильно подчеркивает назидательный характер новозаветного пророчества и необходимость его проверки, однако отношения между современным пророческим словом и завершенным библейским откровением требуют значительно более точного определения. Что означает утверждение «Бог сказал», если сказанное может подвергаться ошибке и должно быть проверено? Чем такое пророчество отличается от просвещенной Духом проповеди, пастырского совета или сильного внутреннего убеждения? Обладает ли оно каким-либо откровенным содержанием, не содержащимся в Писании? Как исключить возможность духовного давления на человека под формулой «Господь сказал мне о тебе»? Книга касается части этих опасностей, но не выстраивает достаточной догматической модели. Для церковного применения это не второстепенные вопросы, потому что именно язык прямого Божьего обращения способен производить огромную власть над совестью.

Аналогичные вопросы возникают в главах о языках. Барбер внимательно относится к 1 Кор. 14 и признает приоритет понятной речи в собрании, что необходимо поставить ему в заслугу. Однако он почти не вступает в экзегетическую дискуссию о соотношении языков в Деян. 2 и Коринфе, о природе глоссолалии и ксенолалии, о месте этого дара среди остальных проявлений Духа и о разнообразии исторических христианских интерпретаций. Вследствие этого читатель получает ясное изложение позиции автора, но не полноценный разбор альтернатив. Это не недостаток проповеднической книги как таковой, но ограничение, которое важно учитывать, если использовать ее в богословском образовании. Для учебного курса она нуждается в сопоставлении с более подробными экзегетическими трудами представителей как продолжательской, так и цессационистской традиции.

Наконец, книга сравнительно мало взаимодействует с историей Церкви. Между апостольским периодом и современными пятидесятническими движениями возникает почти непосредственный переход. Между тем вопрос о духовных дарах обсуждался на протяжении всей церковной истории: свидетельства ранних отцов, средневековые рассказы о чудесах, реформаторская критика, пробуждения нового времени, формирование классического пятидесятничества и позднейшего харизматического движения могли бы существенно обогатить аргументацию. Сам Барбер отмечает масштабные изменения последних десятилетий и распространение харизматического опыта среди представителей различных деноминаций, но историко-богословского анализа этих процессов не дает. Поэтому книга лучше работает как пастырское свидетельство из определенной церковной традиции, чем как универсальный исторический трактат о харизмах.

Для баптистского читателя именно такое определение жанра представляется особенно важным. «Когда Бог дает дары» не следует читать ни как книгу, которую необходимо отвергнуть целиком из-за ее пятидесятнической позиции, ни как окончательное руководство по пневматологии. Значительно плодотворнее воспринимать ее как серьезный евангельский голос, напоминающий о том, что Святой Дух — не абстрактная статья вероисповедания. Даже читатель, который будет осторожнее Барбера в вопросах пророчества, исцелений или языков, должен услышать поставленный им вызов: действительно ли наша церковная практика оставляет место для действующего Бога? Не произошло ли так, что, защищая Писание от субъективизма, мы иногда практически перестали ожидать Божьего руководства, ответа на молитву, силы для служения и преобразующего присутствия Духа? Но столь же справедлив и обратный вопрос, который сама книга невольно ставит перед харизматическим читателем: достаточно ли назвать переживание сверхъестественным, чтобы признать его Божьим?

Именно в напряжении между этими двумя вопросами заключается наибольшая ценность труда Барбера. Его книга зовет Церковь не к погоне за необычным, а к восстановлению сознания своей зависимости от Бога. Ее лучшие страницы напоминают, что духовный дар никогда не является медалью, подтверждающей превосходство его обладателя; это инструмент служения, данный по Божьей инициативе. Мудрость нужна, чтобы правильно поступить; знание — чтобы увидеть то, что необходимо увидеть; вера — чтобы довериться Богу; исцеление и чудотворение — чтобы явилась Божья милость и сила; пророчество — чтобы Церковь получила назидание; различение — чтобы она не была обманута; языки и истолкование — чтобы Божья весть преодолела барьеры человеческой непонятности. За разнообразием этих тем стоит одна экклезиологическая мысль: Церковь принадлежит Христу и может исполнить свое призвание только силой Его Духа.

Поэтому итоговая оценка книги должна быть одновременно высокой и трезвой. Перед нами не академическая монография и не исчерпывающий комментарий к 1 Кор. 12–14. В ней не хватает развернутой экзегезы спорных текстов, исторического контекста, взаимодействия с альтернативными богословскими позициями и более строгой методологии проверки сверхъестественных свидетельств. Но в своем собственном жанре книга обладает несомненной силой. Это труд опытного проповедника, убежденного, что воскресший Христос продолжает заботиться о Своей Церкви и что Святой Дух не только сформулировал истину в прошлом, но действует среди народа Божьего в настоящем. Именно поэтому книга способна принести пользу и убежденному продолжателю, и осторожному баптистскому богослову: первому она напоминает о необходимости библейской проверки, смирения и церковного порядка, второму — о необходимости не превращать правильное учение о Святом Духе в практическое забвение Его присутствия. В конечном счете вопрос, который Барбер оставляет читателю, гораздо глубже спора о классификации девяти даров: верим ли мы, что Церковь действительно является Телом Христа, зависимым от живого действия Духа, и готовы ли мы одновременно искать это действие, испытывать его Писанием и употреблять полученное исключительно для славы Бога и созидания ближнего?