Барбер - Послание к Римлянам

Книга Г. Г. Барбера «Послание к Римлянам» по своему названию может создать ожидание подробного экзегетического комментария к одному из наиболее богословски насыщенных текстов Нового Завета, однако фактически перед нами произведение иного жанра. Это пастырско-гомилетическое истолкование шестнадцати глав Послания к Римлянам, построенное как последовательность проповеднических бесед, каждая из которых стремится выявить одну главную духовную истину соответствующей главы и непосредственно приложить ее к совести слушателя. Сам автор предстает не столько кабинетным исследователем, сколько многолетним проповедником: издательская справка сообщает, что Барбер получил университетское образование в Торонто, имел докторские степени по философии и богословию, сорок четыре года нес служение старшего епископа крупной канадской церкви, а его проповеди распространялись по радио и телевидению в Северной Америке; он также проповедовал на территории бывшего Советского Союза. Эта биографическая деталь чрезвычайно важна для правильного чтения книги. «Послание к Римлянам» Барбера следует оценивать прежде всего как популярное евангельское изложение Павлова богословия спасения, сформированное опытом массовой проповеди, радиобесед и телевизионного благовестия, а не как академический комментарий в обычном смысле этого слова.

Именно поэтому книга с первых страниц обнаруживает характерные особенности проповеднического жанра: яркие метафоры, повторения, риторические вопросы, обращения ко второму лицу, личные воспоминания, современные автору общественные примеры и постоянный евангелизационный призыв. Для Барбера Послание к Римлянам является прежде всего книгой о спасении погибающего грешника. Он называет его «литературным шедевром, теологическим Эверестом, триумфом человеческой логики» и уже в начале формулирует ту герменевтическую схему, которая будет определять почти все последующее изложение: необходимо прежде поставить правильный диагноз человеческому состоянию, а затем представить единственное Божье средство исцеления. В образе врача, который не сможет успешно лечить больного, пока не установит причину заболевания, Барбер объясняет павловский метод: «Человек грешен, он виновен перед святым Богом», а Евангелие благодати, открытое в кресте Христовом, является единственным спасительным ответом. В этом смысле книга сознательно выстроена вокруг классической евангельской последовательности: вина человека, невозможность самооправдания, оправдание благодатью через веру, новая жизнь во Христе, действие Святого Духа, миссия Церкви и практическое освящение.

Первая глава получает у Барбера заглавие «Гибнущее и грешное человечество». От Рим. 1:14–16 он берет знаменитую тройную формулу проповедника: «я должен», «я готов», «я не постыжусь». Для него эти слова характеризуют не только Павла, но и нормальное отношение всякого христианина к Евангелию. Тот, кто знает весть спасения, становится должником перед погибающим миром. Барбер особенно резко подчеркивает исключительность Христа: Евангелие не является одним духовным предложением среди многих, не является культурной альтернативой или разновидностью религиозного опыта; оно есть Божья сила ко спасению. Затем Рим. 1:18–32 истолковывается как богословская история падения человеческого рода. Человек не поднимается постепенно от религиозной тьмы к свету, но, напротив, отпадает от первоначального знания Бога, заменяет Творца творением и потому оказывается преданным собственным разрушительным желаниям. Барбер соединяет здесь павловскую антропологию с резкой полемикой против натуралистического эволюционизма и против оптимистического взгляда на человеческую природу. Его основная мысль проста: цивилизационный прогресс не устраняет библейской реальности грехопадения; главная проблема человечества остается нравственной и духовной.

Во второй главе фокус смещается с явно безбожного мира к человеку религиозному. Первая глава, по формулировке Барбера, показывает погибель тех, кто отверг откровение Бога в творении, тогда как вторая задает более неудобный вопрос: что происходит с людьми, которые обладают Писанием, религиозными знаниями и нравственными претензиями? Ответ автора бескомпромиссен: религиозность сама по себе не спасает. Человек способен осуждать зло в другом и одновременно совершать то же самое; внешний культ может сосуществовать с внутренним непослушанием. Поэтому Барбер проводит важное для всей книги различие между религией и обновлением сердца. Он связывает финал Рим. 2 с необходимостью рождения свыше и действия Святого Духа: внешние формы, молитвенные привычки и церковная принадлежность бесполезны, если не произошло внутреннего преображения. Здесь особенно отчетливо проявляется баптистско-евангельская направленность его богословия: принадлежность к христианской культуре не тождественна личному спасению.

Третья глава представлена как кульминация диагноза и одновременно как первый великий поворот к благой вести. Первые двадцать стихов Рим. 3 становятся у Барбера Божьим судебным приговором человеческой самоправедности: «нет праведного ни одного», «никто не ищет Бога», весь мир становится виновным перед Богом. Но именно после абсолютного обнуления человеческих заслуг возникает весть о праведности, которую дает сам Бог через Иисуса Христа. Автор стремится передать драматизм павловского «ныне»: когда никакой человек не способен представить Богу собственную достаточную праведность, Бог дарует праведность верующим. Барбер почти инстинктивно читает Рим. 3 в реформационной категории оправдания: грешник не становится приемлемым для Бога благодаря накоплению заслуг, религиозным упражнениям или нравственному совершенствованию; Бог оправдывает его через Христа. Формула автора чрезвычайно прозрачна: «Спасение – это не награда. Это не плата за труд. Спасение – это Божий дар благодати для всех верующих».

Четвертая глава развивает эту же тему на примере Авраама и Давида. Здесь Барбер подчеркивает преемственность между Ветхим и Новым Заветами: спасение благодатью через веру для него не является христианским нововведением, возникшим после Голгофы, но единым принципом Божьего отношения к человеку. Авраам поверил Богу, и это вменилось ему в праведность; Давид блаженным называет человека, которому Господь не вменяет грех. Из этого автор выводит широкое положение: «Никогда Бог не общался с человеком иначе, чем на основании благодати и веры». Здесь же особенно явно звучит идея вмененной праведности: грехи человека возлагаются на Христа, праведность Христа зачисляется верующему. Богословски это один из наиболее отчетливо протестантских фрагментов книги.

В пятой главе Барбер переходит от основания оправдания к его плодам. Это глава «обильного благословения для искупленных»: оправдание, мир с Богом, доступ к благодати и надежда славы. Особое внимание автор обращает на повторяющееся в Рим. 5 выражение «тем более». Если смерть пришла через преступление Адама, то благодать Христова оказывается несравненно могущественнее; если умножился грех, то еще более преизобилует благодать. В трактовке Барбера Павел не просто устанавливает равновесие между разрушением, причиненным грехом, и восстановлением, совершенным Христом. Христова благодать превосходит масштаб человеческого падения. Поэтому пятая глава становится для автора пастырским основанием уверенности: никакой грешник не должен заключать, что его грех сильнее Божьей способности простить.

Шестая глава ставит закономерный антиномистический вопрос: если оправдание является даром, не превращает ли учение о благодати нравственную жизнь в нечто необязательное? Барбер хорошо улавливает внутреннюю логику Павла и формулирует возражение в максимально практической форме: зачем стремиться к святости, если спасение не приобретается добрыми делами? Ответом становится единение верующего со Христом в Его смерти и воскресении. Умереть со Христом означает умереть для прежнего господства греха; воскреснуть со Христом означает ходить в обновленной жизни. Именно здесь появляется одна из самых сильных пастырских формул всей книги: «у распятого Спасителя должны быть распятые ученики». Тем самым Барбер избегает дешевого понимания благодати: оправдание не приобретается святостью, но подлинное оправдание неизбежно ведет к освящению.

Седьмая глава интерпретируется как описание продолжающегося внутреннего конфликта в жизни возрожденного человека. Барбер не считает слова «бедный я человек» описанием исключительно допавловского, невозрожденного состояния. Напротив, он прямо говорит истинно верующим, что они являются полем битвы, на котором плоть противится духу. Такая интерпретация имеет очевидную пастырскую ценность: духовная борьба не обязательно означает отсутствие спасения. Автор отвергает триумфалистскую модель христианства, согласно которой обращенный человек после встречи со Христом должен переживать только радость, мир и непрерывную победу. Однако он не заканчивает на конфликте. Рим. 7 для него намеренно открывается в Рим. 8: вопрос «кто избавит меня?» требует ответа в служении и силе Святого Духа.

Восьмая глава закономерно становится богословской вершиной книги. Сам Барбер сравнивает ее с Эверестом и замечает, что она начинается «нет осуждения» и заканчивается фактически утверждением «нет разделения»: ничто не способно отлучить верующего от любви Божией во Христе. Центральной фигурой главы оказывается Святой Дух, Который освобождает от закона греха и смерти, дает жизнь и мир, ведет детей Божьих, свидетельствует об их усыновлении и помогает в молитве. Барбер соединяет пневматологию с учением об уверенности в спасении: оправдание, освящение и окончательное прославление находятся внутри Божьего действия. Его чтение Рим. 8:28–39 носит сильный пастырский характер: обстоятельства жизни могут быть болезненными, но Бог направляет их к уподоблению Христу, и никто не способен отменить Его оправдывающий приговор.

Наиболее заметное изменение направления происходит в девятой главе. Читатель, знакомый с историей толкования Рим. 9, ожидает обстоятельного обсуждения избрания, суверенитета Бога, Исаака и Измаила, Иакова и Исава, фараона, образа горшечника и сосудов гнева и милосердия. Барбер, однако, избирает почти совершенно другой центр: сострадание Павла к погибающему Израилю. Он концентрируется на Рим. 9:1–3 и на готовности апостола самого быть отлученным ради своих братьев. В результате девятая глава книги оказывается скорее миссиологической проповедью, чем разбором девятой главы Послания к Римлянам. Духовно это сильный ход: Барбер спрашивает, разделяет ли Церковь Павлову боль о погибающих. Экзегетически же именно здесь особенно ясно обнаруживаются ограничения его метода.

Десятая глава возвращается к теме человеческой религиозности и противопоставляет ей спасение во Христе. Барбер формулирует это запоминающимся афоризмом: «Религия – это то, что я делаю для Бога. Христианство – это то, что Бог делает для меня». Конечно, как строгое богословское определение религии эта формула слишком широкая и полемическая, однако в контексте проповеди ее смысл очевиден: ревность, нравственность и церковная деятельность не могут заменить Христа. Рим. 10:9 становится для Барбера прямым призывом исповедовать Иисуса Господом и веровать в Его воскресение, а Рим. 10:17 подчеркивает роль услышанного Слова Божьего в возникновении веры.

Одиннадцатая глава раскрывает отчетливо диспенсационалистскую и премилленаристскую сторону богословия Барбера. Он решительно отвергает мысль, что Божьи обетования Израилю полностью растворились в Церкви. По его убеждению, нынешнее неверие большинства Израиля временно; в будущем Бог вновь обратится к Израилю, национальное обращение будет связано со Вторым пришествием Христа, восстановлением Давидова царствования и тысячелетним царством. Далее автор связывает эту перспективу с Дан. 9:27, Захарией, возвращением Христа на Елеонскую гору и будущим положением Иерусалима. Для читателя диспенсационалистского круга это будет органичной частью комментария; для представителей заветной, амилленаристской или историко-премилленаристской традиций именно эта глава, вероятно, вызовет больше всего вопросов.

С двенадцатой главы книга переходит от преимущественно сотериологической части к практическому следствию Евангелия. Барбер удачно замечает, что после одиннадцати глав богословского объяснения Павел призывает читателя ответить на Божью милость. Жертва теперь не мертвая, а живая: человек предоставляет Богу свое тело, то есть свою конкретную жизнь, время, способности и действия. Для автора это принципиально: христианство нельзя свести к согласию с символом веры. Богословие, которое не получает телесного, нравственного и церковного выражения, не достигло своей цели. В этом пункте книга особенно убедительно соединяет доктрину оправдания с этикой посвящения.

В тринадцатой главе рассматривается положение христианина в мире. Барбер избегает как монашеского ухода от общества, так и растворения Церкви в окружающей культуре. Христиане являются небесными гражданами, но именно поэтому они должны быть солью и светом в конкретном обществе. Рим. 13 он читает прежде всего как призыв повиноваться законной власти, платить налоги, соблюдать общественный порядок и исполнять гражданские обязанности; вторую половину главы связывает с заповедью любви и эсхатологической бодростью. Чем ближе день Христов, тем менее допустима небрежная жизнь.

Четырнадцатая глава посвящена различению центральных и второстепенных вопросов веры. Барбер признает существование неизменных оснований христианства — личности Христа, креста, рождения свыше, святости и авторитета Писания, — но одновременно предостерегает от разрушения церковного единства из-за пищи, дней, одежды и других спорных практик. Это одна из наиболее практически ценных частей книги. Автор говорит одновременно пасторам, молодежи и старшим христианам и показывает, что даже правильная позиция по второстепенному вопросу может быть отстаиваема настолько жестко, что в результате будет ранен брат, «за которого умер Христос». Для церковных общин, переживающих культурные и поколенческие перемены, этот раздел остается удивительно актуальным.

Пятнадцатая глава сосредоточивает внимание на Христе не только как Спасителе, но и как образце христианской жизни. Барбер очень внимательно сохраняет сотериологический порядок: человек становится христианином не посредством подражания Иисусу, а через покаяние и веру; уже после этого спасенный призван подражать Ему. Это важное богословское различение. Христос «не Себе угождал», поэтому и ученик должен жить не для самоутверждения, а для блага ближнего; Христос принял грешника, поэтому христианин должен принимать других; Бог назван Богом надежды, поэтому жизнь ученика не должна определяться мрачным фатализмом.

Последняя, шестнадцатая глава превращается у Барбера в размышление о церковном единстве, апостольском учении и опасности новшеств. Он видит в многочисленных приветствиях Павла свидетельство теплых семейных связей раннего христианства, а в предупреждении Рим. 16:17 — основание для настороженности по отношению к людям, производящим разделения. Далее автор выступает против претензий на «новое откровение» и заканчивает книгу призывом возвращаться к Библии, кресту и «вере, однажды преданной святым». Финальная страница даже содержит готовую формулу личного решения: покаяние, принятие Христа, исповедание Его Господом и надежду на помощь Святого Духа в дальнейшей жизни. Тем самым вся книга обнаруживает свою подлинную цель: не столько сообщить читателю исчерпывающую информацию о Послании к Римлянам, сколько привести его к ответу на Евангелие.

Главное достоинство труда Барбера заключается именно в этой удивительной ясности сотериологической линии. Автор никогда не позволяет читателю потерять основную мысль в деталях. Человек грешен; внешняя религиозность не решает проблему греха; закон не способен оправдать нарушителя; Бог Сам предоставляет необходимую праведность во Христе; она принимается верой; оправданный человек соединяется со Христом, получает Святого Духа и призывается к святой жизни. Даже когда интерпретация отдельных глав может вызвать возражения, эта общая евангельская структура проводится последовательно и с большой пастырской силой. Особенно удачно автор удерживает вместе оправдание и освящение. Он категорически отрицает спасение делами и столь же категорически отрицает возможность считать нормальным христианством сознательное продолжение жизни во грехе. В популярной христианской литературе этот баланс нередко нарушается, тогда как у Барбера он является одной из лучших сторон книги.

Вторая сильная сторона — способность превратить богословские понятия в язык, который воспринимается обычным церковным слушателем. Оправдание становится снятым обвинением и уплаченным долгом; проблема греха сравнивается с диагнозом болезни; седьмая глава изображается внутренней гражданской войной; восьмая — звуком победных труб; двенадцатая — ответом человеческой жизни на Божье милосердие. Такая риторика иногда упрощает сложность Павловой аргументации, но педагогически она весьма эффективна. Поэтому особенно полезной книга может быть для пасторов и проповедников, ищущих способы ясно объяснять основные положения евангельской сотериологии, для руководителей малых групп, для новых членов церкви и для мирян, которые впервые проходят Послание к Римлянам целиком. Студент богословия также может получить от нее пользу, если воспринимать ее не как замену серьезному экзегетическому комментарию, а как пример пастырской переработки богословского текста в проповедническое обращение.

При этом именно жанровая сила книги образует и ее главное ограничение. Барбер часто говорит «Римлянам учит», когда точнее было бы сказать: «я понимаю этот текст следующим образом». Он почти не обсуждает альтернативные экзегетические позиции, не работает с греческим текстом, исторической ситуацией римской общины или сложными проблемами композиции послания. Павловы понятия δικαιοσύνη θεοῦ, νόμος, σάρξ, πνεῦμα, Израиль, избрание и завет передаются преимущественно через уже сформированную евангельскую догматическую систему. В популярной проповеди это допустимо, но академический читатель должен различать сам текст Павла и богословские выводы Барбера.

Наиболее серьезно это проявляется в Рим. 9. Там, где Павел подробно рассуждает о Божьем избрании, об Исааке и Измаиле, Иакове и Исаве, милости к Моисею, ожесточении фараона и свободе Горшечника над глиной, Барбер почти полностью переводит разговор в область евангелизационного сострадания. Сама эта тема несомненно присутствует в Рим. 9:1–3, но она не исчерпывает аргумента главы. Поэтому читатель книги фактически не получает знакомства с одним из наиболее трудных богословских фрагментов Послания. Аналогично в одиннадцатой главе Барбер довольно быстро переходит от Павлова образа маслины и тайны частичного ожесточения Израиля к разработанной футуристической схеме семилетнего соглашения с антихристом, будущего национального обращения Израиля, явления Христа на Елеонской горе и Иерусалима как столицы тысячелетнего царства. Часть этих элементов может быть богословски защищена в рамках диспенсационализма, но они не выводятся непосредственно из Рим. 11 и требуют гораздо более широкой аргументации из Даниила, Захарии, Откровения и определенной системы их согласования.

Некоторые места требуют и более точного обращения с библейскими ссылками. Например, при перечислении трех текстов, где Павел якобы пишет «не хочу оставить вас в неведении», книга относит тему духовных даров ко 2 Кор. 12, тогда как соответствующая формулировка находится в 1 Кор. 12:1. Чуть далее слова «воззрят на Того, Которого пронзили» связываются с 13-й главой Захарии, хотя ключевой текст находится в Зах. 12:10. Подобные неточности не разрушают основного богословского послания книги, однако для комментария к Священному Писанию они существенны и показывают необходимость проверять ссылки по самому библейскому тексту.

Можно также пожелать большей осторожности в трактовке Рим. 13. Барбер практически отождествляет павловское требование покорности властям с обязанностью повиноваться любой «законной власти» и приводит максимально бытовые примеры: налоги, скорость, земельные законы. Все это справедливо, но полноценное христианское богословие государства должно было бы поставить и встречный вопрос о границах послушания, особенно в свете Деян. 5:29, пророческого обличения царей, мученического опыта Церкви и Апокалипсиса, где политическая власть способна принимать звероподобные формы. Для автора, который проповедовал и в постсоветском пространстве, такой аспект мог бы сделать рассуждение особенно содержательным.

Наконец, иногда современная автору полемика устаревает быстрее, чем собственно библейское толкование. Упоминания канадских политиков, Голливуда, Элвиса Пресли, президента Клинтона, Playboy, общественных дебатов начала XXI века помогали первоначальной аудитории услышать проповедь как обращенную непосредственно к своей эпохе, но для будущего читателя они уже требуют исторического контекста. Это не недостаток проповеди как таковой, однако это еще раз подтверждает, что перед нами опубликованный цикл актуализирующих бесед, а не нейтральный комментарий, рассчитанный на многолетнее академическое использование.

И все же именно в своем настоящем жанре книга Барбера заслуживает высокой оценки. Она проста, но не легковесна; догматична, но не холодна; евангелизационна, но не ограничивается первоначальным обращением человека к Христу. Автор проводит читателя от вины к оправданию, от оправдания к святости, от внутренней борьбы к силе Духа, от личного спасения к миссии, церковному единству, общественной ответственности и подражанию Христу. Его Послание к Римлянам — это не столько исследование Павла, сколько проповедь Павла современной церкви. Для специалиста она потребует постоянного диалога с более серьезными экзегетическими трудами; для пастора она может послужить примером того, как догматика должна становиться проповедью; для обычного верующего — ясным введением в центральные истины греха, креста, оправдания, благодати и освящения; для человека, еще не пришедшего к осознанной вере, книга сознательно написана как продолжительный призыв примириться с Богом. Поэтому ее следует читать не как последнее слово о Послании к Римлянам, а как энергичное, последовательное и глубоко евангельское свидетельство о том, что, по убеждению Барбера, составляет сердце Павлова благовестия: человек не может спасти себя сам, но Бог во Христе совершил то, чего человек совершить не мог, и потому спасительная вера неизбежно должна превратиться в новую жизнь.