Барбери - Аборт: христианская точка зрения

Книга Пьеро Барбери «Аборт: христианская точка зрения», вышедшая в русском переводе в Гатчине в 2003 году, представляет собой небольшой по объему, но весьма концентрированный опыт христианской нравственной аргументации по одному из наиболее трудных вопросов современной биоэтики. Русское издание насчитывает всего сорок четыре страницы, тогда как итальянский оригинал Aborto: il punto di vista cristiano был опубликован издательством Elledici в серии Mondo nuovo еще в 1991 году. Это хронологическое обстоятельство существенно для правильного понимания книги: Барбери пишет в период, когда европейская дискуссия об аборте уже давно перестала быть исключительно медицинской или юридической и стала одним из главных полей столкновения разных антропологий. Вопрос стоял уже не только о том, при каких обстоятельствах допустимо прерывание беременности, но прежде всего о том, кем является человек, откуда происходит его достоинство, в какой момент человеческая жизнь приобретает нравственную неприкосновенность и имеет ли общество право различать человеческие жизни по степени желательности, здоровья, развития или полезности. Показательно, что итальянское издание появилось за несколько лет до энциклики Иоанна Павла II Evangelium vitae 1995 года, с которой книга Барбери обнаруживает несомненное идейное родство: обе работы противопоставляют «культуре смерти» христианскую «культуру жизни», выводя защиту нерожденного человека не из политической программы, а из богословской антропологии. Само издательство позднее характеризовало труд Барбери как краткое изложение христианского нравственного учения о святости человеческой жизни с первых мгновений зачатия, соединяющее библейские основания, церковное учительство и разбор различных видов аборта.

Поэтому перед нами не нейтральный учебник по биоэтике и не попытка расположить рядом несколько конкурирующих позиций. Уже подзаголовок русского издания говорит о «выборе пристрастном и по убеждению» в пользу человеческого достоинства и культуры жизни. Барбери сознательно занимает конфессиональную позицию. Его задача заключается не в том, чтобы выяснить, можно ли найти нравственное оправдание аборту, а в том, чтобы показать, почему последовательное христианское понимание человека, по его убеждению, такого оправдания не допускает, за исключением строго различаемых случаев, когда гибель нерожденного ребенка не является ни целью, ни средством лечебного действия. Метод автора можно охарактеризовать как соединение четырех линий аргументации. Первая исходит из библейского представления о человеке как творении Божием и из заповеди, запрещающей убийство невиновного. Вторая апеллирует к католическому Преданию и нравственному учительству Церкви. Третья обращается к эмбриологии и генетике, стремясь показать непрерывность индивидуального человеческого развития от оплодотворения до рождения и далее. Наконец, четвертая представляет собой классическую морально-богословскую казуистику: автор различает действие и его следствие, цель и средство, объективную нравственную характеристику поступка и субъективную виновность человека, прямой и косвенный аборт. Благодаря этому небольшой текст построен гораздо строже, чем можно было бы ожидать от популярной брошюры. Его аргументация движется от основания к применению: сначала определяется достоинство человеческой жизни, затем исследуется ее начало, после этого формулируется принцип неприкосновенности личности и только затем рассматриваются конкретные пограничные случаи. Именно эта архитектоника делает работу Барбери интересной не только как заявление позиции, но и как образец определенного типа христианской нравственной теологии.

Первая глава, «Аборт в Библии и учении Церкви», закладывает фундамент всей последующей аргументации. Последовательность внутренних разделов — «Библия по этому поводу», «Достоинство человека», «Не убий!», «Лоно Церкви» — показывает, что автор не пытается строить позицию на одном изолированном стихе. Библия действительно нигде не предлагает современного биоэтического трактата об аборте и не использует категориальный аппарат нынешней эмбриологии. Поэтому серьезная христианская аргументация должна идти не от ложного утверждения, будто Писание непосредственно отвечает на все современные медицинские вопросы, а от целостной библейской антропологии. Человек принадлежит Богу как Творцу; человеческая жизнь является не собственностью родителей, государства или самого индивида, которой можно распоряжаться безусловно, а даром. Отсюда заповедь «Не убий!» получает у Барбери не только отрицательный, но и положительный смысл: запрещение лишать жизни предполагает обязанность признать и защищать жизнь того, кто сам защитить себя не способен. Это особенно важно, поскольку в христианской этике достоинство человека не возникает из способности мыслить, говорить, быть самостоятельным или приносить пользу. Оно предшествует функциональным характеристикам, потому что укоренено в отношении человека к Богу. Именно в этом состоит одна из наиболее сильных сторон книги: автор переводит спор из области эмоционального столкновения «прав» в область вопроса о природе человеческого достоинства. Если достоинство зависит от желательности, здоровья или степени развития, оно неизбежно становится относительным; если же оно дано вместе с самой человеческой жизнью, слабость не уменьшает право на защиту, а усиливает нравственную обязанность сильного.

Вторая глава закономерно ставит вопрос: «Когда начинается человеческая жизнь?» Здесь Барбери переходит от богословского утверждения к биологическому аргументу. Само расположение подразделов весьма показательно: «Человеческий генетический код с самого зачатия», «Самостоятельное развитие», затем возражение, сформулированное как «Отсутствует духовная жизнь», и, наконец, ответ — «Дух и тело — едины». Для автора решающим является не наличие у эмбриона актуальной способности к сознанию, а тождество развивающегося организма. После зачатия начинается не производство некоторого биологического материала, из которого позднее внезапно возникнет человек, а непрерывный процесс развития уже возникшего человеческого организма. В этом смысле рождение, появление нервной системы, жизнеспособность вне материнского организма и развитие сознания являются важнейшими стадиями человеческой жизни, но не моментами превращения нечеловеческого существа в человеческое. Особенно содержательна краткая формула Барбери «Дух и тело — едины». Она показывает, что автор не желает решать проблему посредством дуализма, будто сначала существует только биологическая оболочка, в которую в некоторый позднейший момент «входит» собственно человек. Христианская антропология для него целостна: телесность не является внешним футляром личности. Поэтому вопрос о достоинстве эмбриона нельзя снять указанием на отсутствие у него зрелого психического опыта. Та же логика, если проводить ее последовательно, должна защищать достоинство новорожденного, человека в бессознательном состоянии, тяжелобольного и человека с глубокими когнитивными нарушениями.

При этом аргументация второй главы обнаруживает и важное методологическое напряжение, которое будет сопровождать книгу дальше. Биология способна установить, что после оплодотворения существует генетически индивидуализированный человеческий организм, проходящий непрерывное развитие; но сама по себе генетика не может доказать философскую категорию «личности» или богословскую категорию образа Божия. Переход от биологического факта к моральному статусу требует антропологической посылки. Барбери фактически обладает такой посылкой — человеческая жизнь не должна делиться на периоды, внутри которых один и тот же живой индивид сначала лишен фундаментальной ценности, а затем приобретает ее, — однако небольшие размеры книги не позволяют ему развернуть этот философский аргумент с достаточной полнотой. Поэтому утверждение о «человеческом генетическом коде» убедительно против представления, будто эмбрион является частью организма матери в том же смысле, в каком частью является ее орган, но оно еще не отвечает на все вопросы о нравственной личности. Для популярного введения этого перехода, вероятно, достаточно; для академической биоэтики требовалось бы более подробно различить понятия биологической индивидуальности, человеческой природы, актуальных способностей и онтологического достоинства. Однако принципиальное достоинство Барбери состоит именно в том, что он не связывает право на жизнь с уже реализованными способностями. В мире, где ценность все чаще измеряется автономией и продуктивностью, это антропологическое возражение сохраняет значительную силу.

Третья глава, «Человеческая личность неприкосновенна», делает следующий логический шаг. Если развивающаяся человеческая жизнь принадлежит к тому же человеческому континууму, а достоинство не создается внешним признанием, то человек не может превращаться в средство для решения чужой проблемы. Вопрос одного из подразделов — «Использование человеческой личности?» — выводит дискуссию далеко за рамки аборта. Речь идет об общем нравственном принципе: существуют блага, которые нельзя достигать посредством намеренного уничтожения невиновного человека, даже если желаемое последствие само по себе является благом. Здесь христианская этика Барбери оказывается принципиально неутилитарной. Количество страданий, социальная целесообразность или тяжесть обстоятельств могут влиять на моральную ответственность действующего лица, но не способны преобразовать намеренное лишение невиновного жизни в доброе средство. Подраздел «И Господь относится к нам с уважением» сообщает этому принципу собственно богословское измерение. Человек должен уважать другого не только потому, что такое отношение поддерживает общественный порядок, а потому, что сам Бог обращается с человеческой личностью не как с материалом. Нравственная неприкосновенность тем самым выводится из характера Божьего отношения к человеку. Это важная мысль книги: защита жизни у Барбери не должна быть понята как культ биологического существования самого по себе. Ее основание — личностное отношение Творца к созданному человеку.

Четвертая глава, посвященная моральной оценке аборта, является концептуальным центром книги. Здесь автор тщательно различает самопроизвольный аборт, аборт как следствие другого действия, права женщины, намеренное прерывание беременности, субъективную вину и церковное отлучение. Формула «Произвольный аборт всегда неправомерен» выражает нормативную вершину его рассуждения, но было бы несправедливо свести главу к простому абсолютному запрету. Особенно существенно различение между прямым и косвенным причинением смерти. В независимом канонико-правовом исследовании, цитирующем Барбери, его позиция передается следующим образом: недопустимо «желать» смерти зачатого ребенка, тогда как ее можно «допустить» как непреднамеренное следствие при наличии чрезвычайно серьезных и соразмерных причин. Здесь действует классический принцип двойного следствия: нравственный объект действия определяется не только физической последовательностью событий, но также тем, что избирается как цель и как средство. Например, лечебное действие, необходимое для спасения матери, может быть нравственно отличным от действия, целью которого непосредственно является уничтожение плода, даже если в обоих случаях ребенок погибает. Современному читателю, воспитанному на языке последствий, такое различение иногда кажется искусственным, однако для христианской моральной традиции оно чрезвычайно существенно, потому что не позволяет оправдать любое средство благим результатом.

Не менее важны подразделы о правах женщины, субъективной вине и отлучении. Сам факт их присутствия показывает, что Барбери различает объективную нравственную оценку поступка и меру личной виновности. Это различие принципиально необходимо для пастырского богословия. Утверждать, что действие объективно неправомерно, еще не значит утверждать, что всякий совершивший его человек несет одинаковую субъективную вину. Страх, давление, незнание, психологическое состояние, возраст, принуждение и множество иных обстоятельств могут серьезно влиять на степень ответственности. Католическое каноническое измерение особенно отчетливо проявляется в обсуждении отлучения. Академическое исследование, цитирующее Барбери, приводит характерную его мысль: тяжесть несправедливости связана с тем, что зачатый ребенок невиновен и совершенно лишен возможности защищаться. Однако для протестантского читателя важно помнить, что каноническое наказание и связанный с ним сакраментальный порядок принадлежат именно римско-католической экклезиологии. Поэтому книга, называющая себя «христианской точкой зрения», фактически излагает в этом месте более конкретную — католическую — форму христианской позиции. Это не умаляет нравственного аргумента, но требует конфессиональной точности.

Пятая глава, «Терапевтический аборт», переносит сформулированные принципы в наиболее трагическую область — ситуации, в которых беременность связана с серьезной угрозой здоровью или жизни женщины. Уже названия подразделов — «Драматический выбор терапевтического аборта», «Решение в свете моральных перспектив», «Правомерная защита?», «Отдать себя материнству», «При выборе Царства Божья», «Аборт для здоровья женщины» — показывают, что автор понимает не только формальную, но и экзистенциальную тяжесть проблемы. В этой части особенно важно не смешивать две совершенно разные позиции. Барбери не утверждает, будто медицина обязана пассивно наблюдать смерть матери ради сохранения беременности любой ценой. Его моральная схема позволяет медицинские действия, направленные на лечение тяжелой патологии женщины, даже если предвидимым и трагическим следствием станет гибель ребенка, но отвергает намеренное умерщвление ребенка как средство спасения матери. Именно здесь различие прямого и косвенного действия перестает быть отвлеченной моральной терминологией. Оно должно ответить на вопрос, существует ли нравственная граница, которую нельзя перейти даже ради сохранения другой жизни. Для самого Барбери такая граница существует.

Вместе с тем язык этой главы требует особенно деликатного чтения. Призыв «отдать себя материнству» может быть глубоким свидетельством христианского самопожертвования, если речь идет о свободно принятом подвиге женщины, которая ради ребенка соглашается на серьезный риск. Христианская история действительно знает примеры такого героизма. Но между прославлением добровольной жертвы и превращением героической жертвы в универсально предъявляемое требование существует принципиальное различие. Пастырское богословие не может обращаться к находящейся под угрозой женщине лишь как к носителю обязанности сохранить беременность; она сама также является человеком, чья жизнь обладает той же безусловной ценностью. Поэтому в современной работе такого рода следовало бы значительно подробнее разобрать реальные медицинские сценарии: внематочную беременность, тяжелые осложнения, онкологическую терапию, преждевременное излитие вод, ситуации, в которых различие между лечением патологии и прекращением беременности оказывается клинически сложным. Сила Барбери — в ясном нравственном принципе; ограниченность — в том, что сорокастраничная брошюра неизбежно оставляет за рамками медицинскую конкретику, от которой в реальной пастырской практике зависит очень многое.

Шестая глава рассматривает евгенический аборт, то есть прерывание беременности по причине выявленной или предполагаемой патологии ребенка. Именно здесь антропология Барбери приобретает особенно сильное общественное звучание. Путь мысли идет от библейского утверждения о благости творения — «Господь увидел, что было хорошо весьма» — через предупреждение против селекции к формуле «Право на жизнь больного человека», затем к идее «общества для всех» и размышлению о ценностях жизни. Это один из наиболее значительных разделов книги, поскольку автор вскрывает проблему, которую невозможно свести к индивидуальному выбору женщины или семьи. Когда общество начинает воспринимать появление ребенка с инвалидностью как предотвратимую ошибку, медицинская диагностика незаметно меняет функцию: из средства подготовки к лечению и заботе она может превратиться в механизм отбора тех, кому будет позволено родиться. Барбери задает радикальный вопрос: является ли жизнь больного человека меньшим благом, чем жизнь здорового, и кто получил полномочие установить эту градацию? Христианский ответ автора недвусмыслен: болезнь изменяет потребности человека, но не его достоинство.

Этот аргумент особенно ценен потому, что его последствия простираются значительно дальше внутриутробной этики. Если фундаментальное достоинство принадлежит человеку не благодаря здоровью, интеллекту или независимости, то общество обязано строить такие отношения, в которых слабый не воспринимается как ошибка системы. Поэтому «общество для всех» — не сентиментальная добавка к запрету аборта, а социальная проверка серьезности самого pro-life убеждения. Защищать нерожденного ребенка с инвалидностью, но не желать нести общественные расходы, создавать образовательную доступность, поддерживать семью после рождения и принимать людей с тяжелыми нарушениями означало бы защищать принцип лишь наполовину. Здесь логика Барбери способна быть обращена и к самим сторонникам защиты жизни: недостаточно добиться сохранения беременности; необходимо создать культуру, в которой рождение слабого человека не превращает его семью в одиночку перед лицом медицинских, финансовых и социальных трудностей. Именно такое расширение понятия «культура жизни» делает христианский аргумент более последовательным и менее похожим на политический лозунг.

Седьмая глава обращается к тому, что автор называет так называемым «моральным» абортом, то есть к беременности вследствие полового насилия. Это, вероятно, самый тяжелый тест для любой абсолютной этической нормы. Барбери признает необходимость защиты женщины от насилия, но одновременно отказывается переносить вину насильника на возникшего в результате преступления ребенка. С нравственной точки зрения его аргумент строится на различении происхождения человека и его собственной невиновности: ужас обстоятельств зачатия не меняет онтологического статуса зачатого. Внутри собственной антропологии автора эта позиция абсолютно последовательна. Если достоинство человека не даруется желанием родителей и не зависит от благоприятных обстоятельств его появления, то ребенок, зачатый вследствие преступления, не может иметь меньшего права на жизнь, чем ребенок, зачатый в любви. Сильнейшая сторона аргумента — отказ решать одно совершенное зло посредством намеренного причинения другого зла невиновному.

Но именно здесь богословская последовательность должна сопровождаться максимальной пастырской осторожностью. Женщина после изнасилования — не мысленный пример для учебника по моральной логике, а человек, переживший нарушение телесной и личностной целостности. Беременность может становиться для нее постоянным телесным напоминанием о травме. Поэтому защитник нерожденной жизни не имеет нравственного права ограничиться утверждением нормы и оставить женщину один на один с ее последствиями. Требуются безопасность, медицинская помощь, психологическое сопровождение, община, готовая разделить материальные и эмоциональные тяготы, а иногда длительная терапия. В этом отношении краткость книги играет против нее: правильный, с точки зрения автора, моральный вывод сформулирован значительно полнее, чем пастырская инфраструктура, без которой этот вывод может прозвучать как дополнительное бремя для пострадавшей. Именно здесь современной христианской этике необходимо продолжить Барбери, соединяя бескомпромиссную защиту невиновного ребенка с столь же бескомпромиссной защитой женщины от одиночества, обвинения и духовного насилия.

Восьмая глава рассматривает аборт как средство контроля рождаемости. Один из самых содержательных подзаголовков книги — «Свобода выбора не делать аборта». Эта формулировка заслуживает внимания даже у читателей, не разделяющих всех выводов автора. Дискуссия об аборте часто описывается как противостояние свободы и запрета, однако Барбери напоминает, что давление способно действовать и в обратном направлении. Женщина может прибегать к аборту не потому, что свободно предпочитает его материнству, а потому, что отец ребенка отказывается от ответственности, семья угрожает изгнанием, работодатель делает беременность экономически невыносимой, бедность не оставляет видимой альтернативы или медицинская среда представляет аборт как практически единственное рациональное решение. Поэтому подлинная свобода требует не только юридической возможности выбора, но и реальной возможности сохранить ребенка без социальной катастрофы. Эта мысль значительно углубляет книгу. Последовательная культура жизни обязана спрашивать не только, почему женщина решилась на аборт, но и что сделали семья, мужчина, церковь и общество, чтобы материнство не стало наказанием. В этом пункте позиция Барбери неожиданно сближается с более широким социальным анализом: нравственный выбор человека совершается не в вакууме, и общественные структуры могут как поддерживать свободу, так и превращать формально свободное решение в результат экономического или психологического принуждения.

Девятая глава посвящена «предохраняющим средствам абортивного типа» и потому сильнее остальных обнаруживает историческую дистанцию между началом 1990-х годов и сегодняшним днем. Барбери рассматривает «спираль», французскую пилюлю RU-486 и конфликт между интересами эмбриона и интересами других сторон. При оценке этого раздела необходимо тщательно различать нравственный принцип и медицинские предпосылки его применения. Если некоторое средство действительно действует после оплодотворения посредством уничтожения уже возникшей человеческой жизни, то в системе Барбери оно закономерно подпадает под ту же нравственную оценку, что и аборт. Принцип здесь последователен. Однако медицинская классификация конкретных средств требует обновления. Современные материалы Американской коллегии акушеров и гинекологов указывают, что как левоноргестрелсодержащие, так и медные внутриматочные устройства действуют прежде всего посредством предотвращения оплодотворения и не считаются средствами, прерывающими уже существующую беременность. Поэтому старое обобщенное обозначение «спирали» как абортивного средства сегодня нельзя повторять без серьезных оговорок. Напротив, мифепристон, исторически известный как RU-486, действительно используется вместе с мизопростолом для медикаментозного прекращения уже существующей внутриматочной беременности; современная FDA именно так определяет его назначение. Это показательный пример того, почему богословская биоэтика должна постоянно взаимодействовать с актуальной медициной: нравственная оценка действия не может быть точнее фактического описания самого действия.

Десятая, заключительная глава носит программное название «Культура жизни». После разбора частных случаев Барбери возвращается к исходному горизонту и тем самым показывает, что его настоящая тема шире аборта. Книга завершается требованием неотъемлемого уважения к человеческой жизни и обращением к свидетельству матери Терезы. Структурно это чрезвычайно важно: если завершить трактат одним запрещением, читатель может решить, будто христианская этика жизни существует главным образом для проведения границ дозволенного. Барбери стремится к иному выводу. Культура жизни представляет собой такой способ видеть человека, при котором его ценность не нужно заслуживать. Нерожденный ребенок, больной, инвалид, женщина в кризисной беременности, человек, зависящий от чужой помощи, — все они испытывают на прочность общественную декларацию о человеческом достоинстве. Подлинная нравственная культура обнаруживается именно там, где перед нами жизнь, не обладающая силой потребовать признания. Поэтому заключение возвращает книгу от казуистики к духовности: вопрос об аборте оказывается частным выражением более общего вопроса — способен ли человек принять жизнь как дар и признать предел собственной власти над другим.

Именно благодаря этому движению от принципа к конкретным случаям и затем обратно к целостной культуре книга сохраняет ценность спустя десятилетия после первого издания. Ее главное достоинство — внутренняя последовательность. Барбери не строит аргумент на шокирующих описаниях медицинских процедур, не превращает проблему в партийную полемику и не ограничивается эмоциональным призывом пожалеть ребенка. Он спрашивает о том, на каком основании вообще возможно говорить о неотъемлемом человеческом достоинстве. Если такое достоинство существует, оно должно принадлежать человеку и тогда, когда он слаб, нежелан, болен, еще не способен говорить и полностью зависит от другого. В этом отношении аргумент автора обладает философской силой: он выявляет трудность любой теории, которая связывает фундаментальное право на жизнь с актуально проявляемыми способностями. Ведь тогда придется ответить, какой именно уровень сознания, автономии, памяти или способности испытывать себя превращает живого человеческого индивида в носителя неприкосновенного достоинства и почему выбранная граница не является произвольной. Барбери предлагает радикально более простое основание: человеческая жизнь достойна защиты не потому, что уже способна доказать свою ценность, а потому, что она человеческая и находится перед Богом.

Второе серьезное достоинство — различение объективной нормы и субъективной виновности. Оно защищает христианскую этику одновременно от релятивизма и жестокости. Если трагические обстоятельства автоматически превращают запрещенное действие в доброе, нравственная норма исчезает именно тогда, когда она наиболее необходима. Но если всякий человек, совершивший объективно тяжелый поступок, автоматически объявляется одинаково виновным независимо от страха, принуждения, незнания или психологической травмы, нравственное богословие превращается в безличную судебную машину. Барбери пытается удержать обе стороны. Такой подход особенно важен для пастырей. Церковь должна уметь сказать правду о поступке и одновременно не сводить человека к его поступку. Более того, сама христианская весть о грехе становится христианской только в горизонте покаяния, прощения и восстановления. Поэтому разговор об аборте, который умеет лишь осудить, богословски столь же неполон, как разговор, который ради сострадания отказывается вообще называть зло злом.

Третья сильная сторона состоит в том, что книга не ограничивается «идеальным» случаем обычной беременности, а проходит через наиболее трудные возражения: опасность для матери, тяжелую патологию ребенка, беременность после насилия, социальное использование аборта для регулирования рождаемости и фармакологические методы. Благодаря этому читатель видит, что позиция автора не является интуитивным запретом, действующим только пока обстоятельства просты. Она проверяется именно на трагических случаях. Можно не соглашаться с каждым выводом, но нельзя сказать, что Барбери избегает самых неудобных вопросов. Особенно ценным представляется его протест против евгенической логики. История XX века показала, насколько быстро язык «качества жизни» способен превратиться в язык сортировки человеческих жизней. Современные технологии пренатальной диагностики лишь усиливают этот вопрос. Христианская община, принимающая аргумент Барбери, обязана не только защищать право ребенка с патологией родиться, но и демонстрировать после его рождения, что сказанное о его достоинстве не было абстрактной доктриной.

Однако именно сила и компактность книги создают ее главные ограничения. Первое связано с библейской аргументацией. Христианская позиция против аборта действительно может быть последовательно выведена из библейской антропологии, однако это требует более обстоятельной экзегетической работы, чем позволяет себе Барбери. Необходимо различить прямое библейское утверждение и богословский вывод из совокупности текстов. Сам Иоанн Павел II позднее прямо признавал в Evangelium vitae, что Священное Писание не содержит непосредственного и специального осуждения добровольного аборта, но рассматривал библейское отношение к человеку во чреве как основание для распространения заповеди «не убий» и на нерожденного. Подобная формулировка герменевтически сильнее простого впечатления, будто современная категория аборта непосредственно прописана в библейском тексте. Для евангельского читателя книга выиграла бы от более подробного разбора Псалма 138, Иеремии 1:5, повествования о встрече Марии и Елисаветы, а также сложных мест вроде Исхода 21:22–25. Это позволило бы ясно показать, что христианская pro-life позиция опирается не на один «доказательный стих», а на целостное учение о творении, образе Божием, Божьем знании человека и защите невиновного.

Второе ограничение носит философский характер. Биологическая непрерывность развития является необходимой частью аргумента, но генетическая индивидуальность сама по себе не завершает спор о личности. Сторонник иной биоэтической позиции вполне может признать, что эмбрион биологически принадлежит человеческому виду, и все же утверждать, что полноценный моральный статус возникает позже — с сознанием, способностью ощущать боль, жизнеспособностью или развитой нервной системой. Чтобы ответить такому собеседнику, необходимо не только повторить эмбриологический факт, но и показать, почему функциональное определение личности философски недостаточно. Здесь можно было бы значительно глубже развить содержащуюся у Барбери интуицию о единстве тела и духа: личность не является свойством, которое человеческий организм однажды производит и может затем утратить, подобно навыку; личностное достоинство относится к самому субъекту, который развивается, проявляет способности, временно теряет их или еще не способен их реализовать. Такой аргумент особенно важен потому, что функциональная антропология затрагивает не только эмбрионов, но также младенцев, людей с тяжелой деменцией и пациентов в глубоком бессознательном состоянии. Барбери указывает направление, но не проходит весь философский путь.

Третье ограничение связано с медициной. Книга создавалась более тридцати лет назад, а биоэтика особенно чувствительна к изменению эмпирических знаний. Пример с внутриматочными средствами показывает, что добросовестный современный читатель не должен превращать старое медицинское описание в неизменную часть христианского вероучения. Напротив, именно приверженность истине требует от богословия корректировать фактические предпосылки при сохранении нравственного принципа. Если средство предотвращает оплодотворение, его нельзя называть абортивным только потому, что так считалось в части прежней литературы. Если же средство прекращает уже установленную беременность, это другой нравственный объект. Подобная точность чрезвычайно важна и пастырски: преувеличенные или устаревшие медицинские утверждения способны дискредитировать даже сильный богословский аргумент. Христианская защита жизни не нуждается в сомнительных научных тезисах; напротив, она должна быть образцом интеллектуальной честности в описании эмбриологии, фармакологии и клинической практики.

Четвертое и, возможно, наиболее существенное ограничение книги состоит в недостаточной разработанности пастырской стороны кризисной беременности. Автор видит трагизм терапевтического аборта и различает субъективную вину, однако эмоциональный, социальный и травматический мир женщины остается значительно менее разработанным, чем объективная моральная структура действия. Современная христианская рецензия не должна исправлять этот недостаток путем смягчения учения о ценности нерожденной жизни. Напротив, следует распространить то же учение о достоинстве человека и на женщину во всей полноте его практических последствий. Если церковь убеждает женщину не прерывать беременность, она принимает на себя нравственную ответственность быть рядом после этого решения: помогать материально, защищать от насилия, включать одинокую мать в общину, поддерживать усыновление, сопровождать семьи с детьми-инвалидами, оплачивать там, где возможно, медицинскую помощь, помогать человеку пережить последствия изнасилования. Без такой церковной практики «культура жизни» рискует остаться культурой правильных высказываний о жизни. Именно здесь книгу Барбери следует не отвергать, а продолжить.

Наконец, следует точнее определить конфессиональные границы труда. Название «христианская точка зрения» звучит универсально, и действительно значительная часть аргументации — достоинство человеческой жизни, запрет намеренного убийства невиновного, ценность нерожденного ребенка, защита больного и критика евгеники — разделяется широким кругом православных, католических и евангельских христиан. Но ссылки на церковное учительство, категорию отлучения и особенности канонической дисциплины явно помещают книгу внутри римско-католической нравственной традиции. Для протестантского богословского клуба это не недостаток, если читать текст с необходимой экклезиологической поправкой. Напротив, книга может оказаться полезным примером того, как католическая моральная теология соединяет естественный нравственный закон, биологические данные, церковное Предание и казуистическое различение намерения, средства и последствия. Евангельскому читателю при этом придется заново обосновать некоторые выводы непосредственно из Писания и общей христианской антропологии, а не из авторитета Магистериума. Такое чтение способно стать плодотворным межконфессиональным упражнением: оно позволяет различить то, что относится к общей христианской этике жизни, и то, что обусловлено конкретной церковной системой.

Поэтому круг читателей, которым книга может принести пользу, довольно широк, хотя польза для разных групп будет различной. Студенту богословия она дает компактную карту основных вопросов христианской биоэтики и показывает, почему обсуждение аборта невозможно без предварительного ответа на вопрос о человеке. Пастырю она полезна благодаря различению объективной нравственной оценки и субъективной ответственности, а также благодаря классификации сложных случаев, хотя пастырскую часть необходимо дополнять современной литературой о травме и кризисном консультировании. Преподавателю христианской этики книга подойдет как короткий первичный текст, вокруг которого можно построить дискуссию о достоинстве, начале жизни, принципе двойного следствия, евгенике и соотношении свободы с общественным принуждением. Для мирянина, желающего понять внутреннюю логику традиционной христианской позиции, книга ценна своей ясностью и отсутствием чрезмерной технической терминологии. Особенно полезной она может оказаться тем, кто привык воспринимать pro-life позицию исключительно как политическую принадлежность: Барбери возвращает вопрос на более глубокий уровень богословия творения и нравственной антропологии. В то же время специалисту по современной биоэтике книга будет недостаточна как самостоятельное руководство: ее необходимо читать вместе с актуальными медицинскими исследованиями, современной философией личности, пастырской психологией и более развернутыми богословскими трудами.

Итоговая оценка книги поэтому должна быть одновременно высокой и строго оговоренной. «Аборт: христианская точка зрения» — не исчерпывающая монография и не современный академический справочник по репродуктивной медицине. Это краткий, конфессионально определенный нравственно-богословский трактат, который стремится защитить одну центральную истину: человеческое достоинство должно быть признано именно там, где человек менее всего способен отстоять его самостоятельно. В этом состоит непреходящая сила Барбери. Его аргумент заставляет читателя проверить собственную антропологию на последовательность. Если мы утверждаем, что все люди обладают равным достоинством, то должны объяснить, почему возраст, стадия развития, болезнь, инвалидность, зависимость или обстоятельства зачатия могут или не могут изменить это равенство. Если же достоинство даруется человеку Богом, тогда слабость не становится основанием для исключения из нравственного сообщества. Вместе с тем верность той самой истине, которую защищает Барбери, требует уточнять устаревшие медицинские сведения, развивать более строгую библейскую экзегезу, различать католическую и общехристианскую аргументацию и значительно глубже говорить о судьбе женщин, оказавшихся в кризисной беременности. Тогда понятие «культуры жизни» раскрывается во всей своей требовательности: это не только отказ намеренно уничтожать нерожденного ребенка, но и готовность принять цену заботы о матери, больном, инвалиде, жертве насилия, бедной семье и всяком человеке, существование которого нарушает наши планы. Именно в таком расширенном смысле небольшая книга Пьеро Барбери заслуживает чтения и обсуждения сегодня. Она ценна не тем, что закрывает дискуссию об аборте, а тем, что выводит ее к самому трудному и фундаментальному вопросу христианской этики: действительно ли мы готовы признать человеческую жизнь даром, а человеческое достоинство — реальностью, которая предшествует нашему выбору и потому устанавливает предел нашей власти над другим человеком.