Барден - Уильямс - Слова и символы

Книга Николы Барден и Тины К. Уильямс «Слова и символы. Язык и коммуникация в терапии» представляет собой междисциплинарное исследование, находящееся на пересечении психотерапии, философии языка, лингвистики, психологии развития и культурной теории. Русское издание вышло в Харькове в издательстве «Гуманитарный Центр» в 2012 году; оригинальная английская книга была опубликована в 2007 году. Хотя этот труд не является богословским в собственном смысле слова, для богословского читателя он представляет значительный интерес, поскольку фактически ставит один из фундаментальных герменевтических вопросов: каким образом слово связано с реальностью, которую оно именует, и что происходит с человеческим опытом, когда этот опыт становится высказанным, истолкованным и включенным в определенный дискурс. Книга появилась в контексте заметного сближения психотерапевтических школ в конце XX — начале XXI века, когда прежняя борьба между психоаналитическими, гуманистическими, поведенческими и иными направлениями постепенно уступала место попыткам сравнительного диалога. Редакторская концепция серии, в которой вышел труд, состояла именно в сопоставлении понятий различных психотерапевтических традиций, поскольку одинаковые слова в разных школах могут обозначать разные реальности, тогда как различная терминология порой скрывает сходные процессы. Поэтому главный вопрос Барден и Уильямс шире вопроса о техническом использовании речи в консультационном кабинете. Их интересует власть языка над человеческим самоощущением и пределы этой власти: слова помогают нам осмысливать себя, но одновременно могут навязывать нам способы понимания самих себя.

Уже сама история создания книги оказывается своеобразным подтверждением ее основной мысли. Соавторы принадлежат к различным терапевтическим традициям: Барден имеет преимущественно аналитическую ориентацию и особый интерес к Юнгу, символам, мифам и бессознательному, тогда как Уильямс тяготеет к гуманистическому и личностно-ориентированному пониманию терапии. Их совместное письмо становится экспериментом в коммуникации: различаются не только их теории, но и способы говорить, писать, вступать в отношения с читателем и друг с другом. Поэтому пролог важен не как факультативная автобиографическая деталь, а как методологическая рамка всего труда. Авторы не пытаются объявить один терапевтический язык окончательно правильным. Напротив, различие языков становится материалом для исследования. Уильямс в ходе работы приходит к особенно емкой формуле: слова для нашего настоящего «я» могут быть «как другом, так и врагом». В этой фразе уже содержится центральная диалектика всей книги. Человек без языка лишен значительной части способности осознавать и сообщать собственный опыт, однако человек, целиком подчинивший опыт языковым категориям, рискует принимать описание за саму реальность. Отсюда и метод авторов: исторически проследить происхождение наших представлений о языке, затем показать, как разные психотерапевтические школы пользуются словами и символами, после этого обратиться к невербальной коммуникации, терапевтическим отношениям, метафоре, духовности и, наконец, к гендеру как особенно яркому примеру того, как язык не только описывает, но и социально конструирует человеческие различия. Структура из шести глав последовательно ведет читателя именно по этой траектории.

Первая глава, «Изучение языка: исторические и современные перспективы», выполняет фундаментальную функцию. Авторы начинают с простого наблюдения: большая часть психотерапии осуществляется посредством речи, однако терапевты далеко не всегда задумываются над тем, каким образом человек вообще овладевает языком и почему слова настолько глубоко связаны с мышлением и самосознанием. Сам акт помещения внутреннего опыта в слова может обладать терапевтическим эффектом: то, что прежде было бесформенным, скрытым или невыразимым, получает имя и тем самым становится доступным для осмысления и отношений с другим. Далее авторы совершают довольно стремительное путешествие по истории лингвистических идей — от древних грамматических систем до структурализма, Соссюра, Хомского и Пинкера. Особенно существен переход от представления о слове как простом названии вещи к пониманию значения как отношения внутри знаковой системы. У Соссюра значение возникает не в непосредственной связи слова с предметом, а в структуре отношений между понятием, звуковым образом и воспринимающим субъектом; отсюда открывается путь к семиотике и к мысли о том, что слушающий всегда участвует в производстве смысла. Хомский и Пинкер вводятся как представители иной линии — идеи врожденной языковой способности, позволяющей объяснить удивительно быстрое усвоение детьми сложнейших грамматических правил. Для терапевтической практики эти дискуссии важны не сами по себе: они показывают, что язык одновременно биологичен, социально усваиваем и символически структурирован.

Особенно содержательна в первой главе часть, посвященная развитию «вербального я». Обращаясь к исследованиям Дэниела Штерна, авторы показывают, что овладение речью дает ребенку новую способность делиться частным опытом и понимать опыт другого, но одновременно производит своеобразное расхождение между переживанием и его словесным выражением. Ребенок начинает переводить непосредственный опыт в общественно доступные категории. Этот перевод делает общение возможным, но никогда не является безостаточным: злость, страх, любовь или тревога, названные словами, уже не вполне тождественны пережитым состояниям. Именно здесь появляется одна из наиболее выразительных формул книги: «Коммуницировать значит изменять». С богословской точки зрения эта мысль особенно плодотворна. Она напоминает, что свидетельство, исповедь, проповедь, молитва и богословское утверждение никогда не являются фотографическим воспроизведением внутреннего или духовного опыта. Само словесное выражение упорядочивает переживание, выделяет одни стороны и оставляет в тени другие. Барден и Уильямс прослеживают, как повторяющиеся семейные определения — «хороший мальчик», «плохая девочка», «неуклюжий», «умница» — постепенно превращаются из внешних обозначений во внутренние сценарии идентичности. Язык не просто сообщает ребенку, кем он считается; со временем он начинает сообщать самому себе, кто он есть. Поэтому для терапевта чрезвычайно важно различать живого человека и уже сложившийся рассказ человека о себе. К концу главы авторы формулируют проблему почти парадоксально: терапия должна передавать человеческую «правду» посредством инструмента, который неизбежно эту правду преобразует.

Вторая глава, «Слова, которые нас создают», расширяет перспективу от развития отдельного человека к истории западной интеллектуальной культуры. Здесь наиболее явно проявляется амбициозность книги. Авторы исходят из убеждения, что и философия, и психотерапия заняты поиском значения: философия задает вопросы о реальности и смысле в общем, тогда как терапия обращается к внутреннему миру конкретной личности. В связи с этим они ставят вопросы, имеющие почти богословский масштаб: определяет ли язык наше мышление или только отражает его, существует ли реальность независимо от восприятия, формирует ли общество язык или язык формирует общество? Затем читателю предлагается генеалогия интеллектуальных предпосылок Фрейда. Декартовский дуализм, Просвещение, Кант, Гегель, Шопенгауэр, Ницше и изменение представлений о сознательном и бессознательном рассматриваются как культурная почва, без которой психоанализ не мог бы возникнуть в известной нам форме. Важнейшая мысль этой главы состоит не столько в том, что Фрейд «заимствовал» идеи у предшественников, сколько в том, что никакая теория не говорит на нейтральном языке: мыслитель всегда формулирует свои наблюдения с помощью категорий, уже созданных историей, обществом и философией.

Именно поэтому авторы не ограничиваются историей психоанализа, а рассматривают переход от традиционного общества к модерну и постмодерну. По их интерпретации, традиционный мир опирался на относительно стабильные религиозные и нравственные структуры; модерность усилила рационализм, индивидуализм, научность и относительную автономию человека; постмодернистский поворот поставил под вопрос универсальные повествования и показал, насколько наше понимание реальности зависит от дискурса. Язык, следовательно, не просто существует внутри общества, но одновременно общество существует внутри языка: социальная иерархия, представления о нормальности, сексуальности, личности и свободе оказываются встроенными в доступные человеку способы речи. Авторы подчеркивают обоюдность этого влияния: общество изменяет язык, язык влияет на то, какие различия человеку легче увидеть и выразить. Итог главы практически превращается в этическое требование к терапевту: он обязан знать, что язык клиента имеет историю и контекст, и потому должен быть любознательным не только по отношению к содержанию сказанного, но и к тому, почему именно такие слова доступны клиенту для описания своего мира. Эта установка является одной из главных сильных сторон книги: терапевт перестает быть обладателем нейтрального научного словаря, который «расшифровывает» клиента сверху, и становится участником герменевтического события, в котором оба собеседника приносят собственные предпосылки.

Третья глава является концептуальным центром книги, потому что здесь общая теория языка проверяется на материале конкретных психотерапевтических школ. У Фрейда символ имеет двойственную природу: он может обладать индивидуальным значением, возникающим из ассоциаций конкретного человека, и одновременно входить в повторяющиеся символические структуры. Поэтому интерпретация должна учитывать и личную историю, и более широкие закономерности. В анализе сновидений это становится особенно очевидно: сновидение для Фрейда — не бессмысленный физиологический шум, а психический акт, содержание которого можно истолковывать через замещения, намеки и репрезентации. У Мелани Кляйн и Биона проблема смещается к раннему, частично довербальному опыту. Символизация здесь оказывается механизмом переработки эмоциональной реальности: то, что в необработанном виде остается почти невыносимым аффектом, посредством символа может быть представлено, разделено с другим человеком и постепенно включено в осмысленный опыт. Авторы удачно показывают это через бионианское различение «бета-» и «альфа-элементов»: символизация дает страху форму, благодаря которой он перестает быть только вторгающейся угрозой. Винникотт продолжает эту линию через переходные объекты, игру и различение «я» и «не-я»: способность символизировать позволяет ребенку сохранять внутреннюю связь с отсутствующим человеком и тем самым формирует пространство психической самостоятельности.

Различия между Юнгом и Лаканом позволяют авторам особенно ярко показать, насколько различные антропологии порождают различные концепции языка. Для Юнга символ ценен именно потому, что его невозможно полностью свести к однозначной дефиниции. Архетипическая образность, сновидение, миф и религиозный символ способны удерживать избыток значения, к которому слишком точные слова иногда закрывают доступ. В книге это иллюстрируется в том числе юнгианским прочтением креста и истории Христа через универсальный героический миф — пример весьма показательный и, как будет сказано ниже, одновременно богословски проблематичный. Лакан, напротив, радикализирует языковое измерение субъективности: означающие получают смысл через отношения различия, а человек не столько свободно владеет языком, сколько сам оказывается сформированным существующим порядком означающих. Барден и Уильямс точно схватывают провокационную силу этой позиции: субъект думает, что говорит посредством языка, тогда как Лакан фактически предлагает рассмотреть обратную возможность — язык «говорит» посредством субъекта и структурирует его мир. Отсюда логично совершается переход к нарративной терапии, где центральным объектом становится история, посредством которой человек организует свое прошлое и идентичность. Постмодернистская деконструкция здесь получает практическое выражение: историю можно не только обнаружить, но и переописать.

Гуманистические и когнитивно-поведенческие модели завершают сравнительный обзор третьей главы, показывая два существенно иных способа обращения со словом. Гуманистическая терапия меньше заинтересована в «разгадывании» скрытого значения речи клиента и больше — в создании отношений, внутри которых человек может услышать себя. Отсюда значение эмпатии, принятия, отражения и переформулирования. В гештальт-подходе язык способен выявлять отчужденные части самости: человек учится слышать собственные обороты речи, метафоры, сны и способы избегания контакта. Но именно здесь авторы вводят понятие «когнитивного империализма» — опасности того, что словесные категории терапевта захватят внутренний мир другого человека и подменят собой его собственное переживание. Когнитивно-поведенческая терапия, напротив, сознательно и активно работает с вербально оформленными убеждениями, автоматическими мыслями, вопросами и домашними заданиями. Авторы признают ясность и эффективность такого подхода, но предостерегают от превращения слова в средство контроля. Особенно ценным они считают тот вариант когнитивной работы, где терапевт не заранее знает правильный ответ, а посредством языка содействует открытию, адаптируя свой словарь к значениям самого клиента. Тем самым третья глава приходит к важному интегративному выводу: психотерапевтические школы различаются не просто техниками, но тем, что они считают реальностью, субъектом и значением; поэтому выбор языка в кабинете почти всегда является скрытым выбором антропологии.

Четвертая глава, «Коммуникация без слов: другой язык?», становится необходимой коррекцией предшествующего разговора. Если язык ограничивает опыт, возникает вопрос, можно ли приблизиться к тому, что не поддается вербализации, через тело, движение, рисунок, музыку или драматическое действие. Авторы рассматривают психодинамические, гуманистические и психообразовательные основания невербальных методов, а затем последовательно обращаются к телесной терапии, танцевально-двигательной терапии, психодраме, арт-терапии и музыкальной терапии. При этом они избегают наивного противопоставления: невербальное не означает автоматически более истинное. Телесная терапия, например, рассматривает тело как канал психической коммуникации и создает пространство для безопасного выражения подавленных аффектов; терапевт может быть не толкователем сверху, а сопровождающим человека в процессе исследования собственного опыта. В арт-терапии произведение получает особый статус: созданный образ остается между клиентом и терапевтом как относительно устойчивый объект, допускающий внимание и возвращение к нему даже тогда, когда непосредственное словесное взаимопонимание еще не установлено. Танец и движение делают коммуникацией ритм, положение тела, приближение и дистанцию; психодрама позволяет не только рассказать событие, но и разыграть его, войти в чужую или собственную роль; музыка работает с аффективными состояниями, интенсивностью, напряжением и разрешением раньше, чем эти состояния получают ясные определения.

Однако вывод этой главы гораздо осторожнее популярной идеи о том, будто искусство дает прямой доступ к «истинному я». Авторы подчеркивают, что любой невербальный материал тоже требует интерпретации, а потому проблема посредничества никуда не исчезает. Зато существенно расширяется репертуар того, посредством чего человек может быть услышан. Итоговая мысль сформулирована ясно: речь не является единственным возможным «вместилищем» человеческого опыта и далеко не всегда является оптимальным; некоторые состояния при наличии доверительных отношений могут быть лучше выражены художественно, чем вербально. Для богословского читателя эта глава может неожиданно оказаться одной из самых плодотворных. Христианская жизнь исторически никогда не была только дискурсивной: она включает жест, песнопение, молчание, телесную позу, трапезу, воду крещения, хлеб и чашу, архитектуру, образ, ритуал и совместное действие. Книга не проводит такого богословского сопоставления, однако ее аргумент помогает увидеть, почему передача смысла в церковном сообществе неизбежно шире пропозициональной речи. Одновременно авторы дают хороший повод сохранять критическую осторожность: символ или ритуал не является самотолкующимся. Как слово может быть истолковано насильственно, так может быть насильственно истолкован и образ.

Пятая глава, «Быть с другим: роль языка в терапии», переводит дискуссию от средств коммуникации к самому отношению между людьми. Здесь книга становится наиболее этической. Авторы начинают с власти именования. «Слова — это символы», пишут они, и тот, кто дает людям имена и названия, тем самым получает определенную власть над ними. Диагноз, семейный ярлык, культурная категория, профессиональный термин могут помогать ориентироваться в реальности, но могут и закрыть человека внутри определения. Если кто-то становится прежде всего «депрессивным», «пограничным», «проблемным подростком», «зависимым» или даже просто «пациентом», описание незаметно начинает претендовать на статус идентичности. Поэтому терапевтическая речь должна не только быть точной, но и постоянно спрашивать, какое пространство для человека она открывает или закрывает. Эта тема естественным образом соединяется с развитием личности: ранние определения, услышанные от значимых взрослых, становятся внутренними конструкциями, через которые человек интерпретирует последующий опыт. Затем авторы переходят к модели терапевтических отношений Петрушки Кларксон, включающей рабочие, переносные, диалогические, реальные и трансперсональные измерения. Разные школы выделяют разные аспекты, но общим оказывается одно: никакой метод не функционирует независимо от качества встречи терапевта и клиента. Именно в отношениях язык перестает быть только техническим инструментом и становится способом присутствия одного человека перед другим.

Отсюда совершенно закономерен интерес авторов к метафоре и духовности. Метафора оказывается особым средством, потому что способна удерживать сложность опыта без преждевременного превращения его в определение. Метафоры клиента сообщают не только сведения, но и структуру того, как человек воспринимает мир; даже психоаналитическое понятие переноса авторы сопоставляют с метафорическим «перенесением» значения и аффекта. В разделе о духовности на первый план выходит буберовская встреча «Я — Ты», позволяющая мыслить терапевтическое отношение не просто как применение техники к объекту, а как событие присутствия двух субъектов. Авторы даже ставят вопрос, не является ли психотерапия в конечном счете своего рода духовным проектом. Но их понимание духовности остается намеренно широким, трансперсональным и внеконфессиональным: оно связано с тайной, взаимосвязанностью, присутствием и выходом за пределы инструментального отношения. К концу главы накопившееся напряжение достигает почти трагического звучания: язык одновременно необходим для близости и несет в себе культурные предрассудки, властные ожидания и искажения. Именно поэтому для авторов задача не в отказе от слов, а в отказе от наивной веры в их прозрачность.

Шестая глава, посвященная «бесполому языку», применяет выстроенную концепцию к гендеру. Здесь особенно ясно видно влияние социального конструктивизма и постмодернистской теории. Авторы проводят различение между телесными характеристиками, желанием, культурно ожидаемым поведением и собственно языковым оформлением гендерной идентичности. Слово «девочка», например, обозначает биологически различимый организм, но вместе с тем несет огромный груз представлений о допустимых эмоциях, занятиях, одежде, отношениях и поведении. В результате слово не только собирает уже существующие свойства под одной категорией, но и начинает формировать ту реальность, которую якобы лишь описывает. Далее рассматривается язык тела, культурная организация желания, грамматические и лексические признаки гендерной асимметрии и, наконец, терапевтический дискурс, который сам не свободен от властных отношений. Авторы справедливо подчеркивают, что терапевт не может объявить себя находящимся «вне» культуры: и он, и клиент приходят во встречу уже включенными в определенные гендерные представления. Итог главы чрезвычайно важен для всей книги: «Слова не следует путать с жизнью; они существуют для того, чтобы служить ей, а не управлять ею». Именно эту фразу можно считать одним из наиболее удачных авторских афоризмов.

Эпилог возвращает читателя к двум соавторам и тем самым замыкает композицию. Работа над книгой изменила их собственное отношение к коммуникации. Уильямс признает, что научилась лучше видеть не только различия терапевтических школ, но и то, как профессиональная идентичность проявляется в синтаксисе, степени личного присутствия, выборе первого или третьего лица, готовности приблизиться к отношениям или сохранить аналитическую дистанцию. Вместо победы одного подхода предлагается взаимная коррекция: гуманист может научиться дистанции, не теряя подлинности, а аналитик — большей открытости отношениям, не отказываясь от профессиональной рефлексии. Еще существеннее заключительное размышление о ярлыках. Именование способно дать человеку место в обществе и тем самым наделить его голосом, но то же именование способно навязать ложную идентичность и лишить человека власти над собственной историей. В эпилоге окончательно исчезает надежда найти такой совершенный код, который позволил бы непосредственно передать одного человека другому. Вся коммуникация посредствована: словом, музыкой, рисунком, телом, символом. Поэтому зрелость заключается не в преодолении посредничества, а в осознании его неизбежности и в ответственном обращении с ним.

Книга явно написана прежде всего для психотерапевтов, психологов и консультантов, и именно такую аудиторию указывает издательская аннотация. Наибольшую профессиональную пользу она принесет тем практикам, которые уже владеют какой-либо терапевтической моделью, но хотят научиться замечать собственные теоретические предпосылки. Начинающему читателю широта имен — Фрейд, Кляйн, Бион, Винникотт, Юнг, Лакан, Роджерс, представители нарративной и когнитивно-поведенческой традиций — временами будет казаться чрезмерной, тогда как специалист сможет использовать книгу как карту интеллектуальных связей. Однако круг полезности труда значительно шире заявленного. Для пасторов, душепопечителей и преподавателей практического богословия он может стать серьезной школой речевой самокритики. Пастырское служение постоянно связано с именованием: греха и страдания, надежды и призвания, вины и прощения, кризиса и духовной зрелости. Небрежное богословское слово способно превратиться в ярлык не менее легко, чем небрежный психологический диагноз. Для проповедника книга напоминает, что слушатель воспринимает не только определение, которое хотел сообщить говорящий, но и весь культурный, семейный и эмоциональный мир, связанный с употребленным словом. Для богослова она полезна как введение в вопрос о том, почему понятийная точность необходима, но недостаточна для исчерпывающего выражения человеческой реальности. Для служителей, занимающихся душепопечением, особенно ценны главы о метафоре, телесной коммуникации, молчании и терапевтическом отношении.

Сильнейшей стороной книги является ее способность разрушать ложную простоту. После ее прочтения трудно снова считать язык нейтральным проводником уже готовых мыслей. Авторы убедительно показывают, что речь одновременно выражает, отбирает, организует и преобразует опыт. Второе достоинство — сравнительный характер исследования. Барден и Уильямс не создают карикатурных противопоставлений, в которых психоанализ только интерпретирует, гуманистическая терапия только сочувствует, а когнитивная терапия только исправляет мышление. Они стараются обнаружить внутреннюю логику каждой традиции и увидеть, какую функцию выполняет слово именно внутри этой логики. Третье достоинство — включение тела и искусства. Благодаря этому книга не превращается в отвлеченную философию языка, а постоянно возвращает читателя к живому человеку, который говорит голосом, молчит, плачет, движется, рисует, слышит музыку и взаимодействует пространственно. Четвертое достоинство — редкая авторская саморефлексивность: сами авторы не делают вид, будто стоят над исследуемой проблемой. Их собственный текст, профессиональный язык и различие школ тоже становятся объектом критического внимания. Наконец, чрезвычайно плодотворен нравственный мотив книги: власть слова требует смирения говорящего. Для христианского читателя этот вывод особенно созвучен библейской серьезности в отношении языка, хотя авторы приходят к нему совершенно иным, психотерапевтическим путем.

Именно здесь, однако, начинается и необходимая богословская критика. Наиболее слабым аспектом книги является то, как авторы временами обращаются с религией и особенно с христианством. В историческом обзоре они утверждают, что, несмотря на христианское учение о воскресении тела, в земной жизни христианство фактически противопоставляло тело душе, а религиозные объяснения иррационального часто выносили источник проблемы за пределы личности, связывая его с духами, одержимостью и подобными внешними силами. Такая схема слишком груба. Она недостаточно различает библейскую антропологию, платонизирующие течения в истории христианства, аскетическую традицию, народную религиозность, демонологию и собственно догматическое учение Церкви. Христианское различение души и тела не тождественно онтологическому дуализму Декарта, а доктрина творения, воплощения и телесного воскресения, напротив, создает очень сильные основания для целостного понимания человека. Аналогичная редукция происходит, когда христианские символы рассматриваются преимущественно как психические архетипы. Юнгианское прочтение Христа через универсальный мотив героя может быть психологически интересно, однако с христианской точки зрения оно принципиально недостаточно, поскольку превращает уникальное утверждение о Божьем действии в истории в экземпляр универсального мифологического паттерна. Психологическая функция символа и вопрос об истинности того, на что символ указывает, — не одно и то же.

Та же проблема обнаруживается в рассуждениях о духовности. В пятой главе духовное переживание описывается через взаимосвязанность, тайну, трансперсональность и отношение «Я — Ты», а рядом обсуждается возможность поместить психоз и духовность на некоторый континуум, поскольку и то и другое выводит человека за пределы привычной логики. Для психотерапевтической дискуссии подобное сопоставление может выполнять эвристическую функцию, но богословски оно требует гораздо более строгих разграничений. Христианская духовность не определяется ослаблением рациональности или переживанием тайны как таковым. Она предполагает определенное содержание веры, отношение к личному Богу, истину откровения, нравственное различение и принадлежность к общине. Здесь особенно заметен общий предел книги: авторы чрезвычайно хорошо показывают, что язык способен производить интерпретации реальности, но значительно меньше говорят о том, существует ли реальность, способная судить наши интерпретации. Постмодернистская настороженность к властным дискурсам полезна до тех пор, пока сама не превращается в новый всеобъемлющий дискурс. Для христианского богословия истина не сводится к тому, какой рассказ оказался психологически освобождающим. Иногда человеку необходимо не только переописать свой рассказ, но и признать, что некоторые его убеждения ложны, некоторые действия греховны, некоторые страдания причинены реальным злом, а некоторые надежды имеют основание во внешней по отношению к нему реальности Бога.

С методологической стороны книге также можно предъявить несколько претензий. Широта охвата неизбежно приводит к схематизму: несколько страниц истории лингвистики или философии не позволяют адекватно представить сложность Декарта, Канта, Гегеля, Ницше или современного постструктурализма. Иногда складывается впечатление, что интеллектуальная история используется прежде всего для иллюстрации заранее принятого тезиса о конструирующей силе языка. Нейробиологические рассуждения, особенно жесткое распределение вербальных, эмоциональных и творческих функций между полушариями мозга, сегодня требуют значительно большей осторожности, чем это было принято в популярной психологической литературе начала 2000-х. Гендерная глава также обнаруживает внутреннее напряжение: авторы справедливо критикуют жесткие мужские и женские категории, но временами сами пересказывают довольно обобщенные модели мужской речи как ориентированной на статус и информацию и женской — как ориентированной на отношения и эмоциональную обратную связь. Наконец, проблема интерпретации символов остается разрешенной лишь частично. Если слова могут навязывать человеку чужую реальность, почему рисунок, движение, сон или музыкальный образ автоматически защищены от той же опасности? Авторы осознают этот вопрос, но критерий ответственного толкования можно было бы разработать глубже. Для пастырского душепопечения здесь особенно необходимо подчеркнуть приоритет внимательного слушания над поспешной расшифровкой: символ человека не должен становиться сырьем для демонстрации изобретательности консультанта.

Тем не менее именно открытость подобных вопросов делает «Слова и символы» достойной серьезного чтения. Это не учебник с набором приемов и не систематическая теория языка, а книга, которая учит подозревать слишком легкое понимание. Ее главный вклад состоит в развитии герменевтического смирения: терапевт никогда не слышит внутренний мир другого непосредственно, клиент никогда не передает переживание без трансформации, а теория никогда не является прозрачным описанием человека без собственных исторических предпосылок. Авторы сами подводят читателя к предельно лаконичному признанию: «Язык — это загадка». Для богословского клуба именно эта загадка делает книгу особенно интересной. Христианство является религией Слова, но одновременно знает предел человеческого слова; оно исповедует возможность истинного высказывания о Боге и человеке, но знает также метафору, притчу, символ, таинство, песнь, плач и молчание. Поэтому книгу Барден и Уильямс полезнее всего читать не как источник нормативной антропологии и тем более не как богословский трактат, а как интеллектуального собеседника, заставляющего внимательнее относиться к собственному языку. Она помогает увидеть, как легко правильное понятие может стать неправильным ярлыком, как научная категория может превратиться во власть, как метафора может открыть то, что не помещается в определение, и как присутствие иногда сообщает больше, чем объяснение. Ее наиболее зрелая мысль заключается не в отрицании языка, а в возвращении ему надлежащего места: слово необходимо, но оно должно оставаться служителем реальности, а не ее хозяином. Именно поэтому труд будет особенно полезен тем пасторам, душепопечителям, преподавателям и студентам богословия, которые хотят научиться не только говорить истину, но и внимательнее понимать, что происходит с человеком, когда истина, опыт, боль или надежда обретают форму человеческих слов.