Барин-Гульда – Героиня веры

Русское издание книги С. Барин-Гульда «Героиня веры» представляет собой перевод историко-апологетического романа о христианстве начала III века: на титульном листе произведение обозначено как «рассказ из первых веков христианства», указаны автор, переводчик А. Л. и второе петербургское издание 1914 года. Оригинал вышел по-английски в 1897 году под названием Perpetua. A Tale of Nimes in A.D. 213; уже само это заглавие показывает, что автор сознательно помещает вымышленное повествование в конкретное историческое пространство Немауса, современного Нима, в 213 год по Р. Х. (Project Gutenberg) Поэтому книгу правильнее читать не как житие исторической святой Перпетуи и не как реконструкцию одного документированного мученичества, а как исторический роман, в котором церковная древность становится лабораторией для обсуждения более широкого вопроса: что способно дать человеку христианство в мире, где традиционная религия сохраняет общественную власть, но утратила интеллектуальную убедительность и нравственную силу? Барин-Гульда интересует не только конфликт христиан с языческим государством. Его основной предмет глубже: переход человека от религиозного скептицизма, нравственного релятивизма и усталости от жизни к вере, основанной на откровении, и испытание уже исповеданной веры страхом, страданием и смертью. Именно поэтому внешней героиней книги является Перпетуя, но ее внутренним адресатом постепенно оказывается Эмилий Лентул: вся драматургия романа построена так, чтобы читатель смотрел на христианство сначала его глазами — глазами образованного, доброжелательного, нравственно еще не умершего, но не верующего человека.

Композиционно роман удивительно последователен. Его двадцать четыре главы ведут от формулы первой главы «Жертва есть» к последнему слову двадцать четвертой — «Верую»; между этими двумя полюсами разворачивается переход от жертвы, которую языческая религия требует от человека, к жертве, которую христианин свободно приносит Богу в форме верности. Само оглавление, от «Жертва есть», «Эмилия», «Диакона Баудиллы», «Паромщиков» и «Перехода к жизни» через «Звезды на воде», «Сомнения и затруднения», «В преисподней» и «Арену» к «Геройству мученицы» и «Верую», обнаруживает тщательно продуманную духовную траекторию произведения. Барин-Гульд пользуется преимущественно не методом отвлеченного богословского доказательства, а методом контраста. Языческий обряд противопоставляется христианскому исповеданию, страх перед богами — доверию Отцу, жажда зрелищ — состраданию, культ императора — молитве за императора без поклонения ему, философское стремление снизу вверх — откровению, нисходящему сверху, а показное бесстрашие Маркиана — смиренной, признающей собственную немощь верности Баудиллы. При этом автор не идеализирует христианскую общину до полной неправдоподобности. В ней есть трусливые, тщеславные, нетрезвые, лицемерные, классово высокомерные и духовно незрелые люди. Тем убедительнее выглядят те персонажи, в которых вера действительно становится преобразующей силой.

Первая глава вводит читателя в мир Немауса 1 марта 213 года. Весенняя красота города, источник, храмы, статуи и праздничная толпа описаны почти идиллически, но праздничность постепенно оборачивается ужасом: раз в семь лет из сорока девяти девочек старых галльских фамилий должна быть выбрана человеческая жертва богу источника. Никто не может откупить дочь; выбор внешне предоставлен судьбе посредством ритуальной игры с золотым яблоком. Последней остается Перпетуя, и верховная жрица произносит страшную формулу: «Жертва есть!» Вторая глава, «Эмилий», сразу переводит повествование от обряда к двум реакциям на него. Для Квинты, матери Перпетуи, случившееся становится испытанием веры; диакон Баудилла убеждает ее довериться Богу, тогда как молодой адвокат Эмилий воспринимает жертвоприношение прежде всего как торжество неразумного суеверия. Его скептицизм уже разрушил доверие к традиционным богам, однако еще не привел к вере в Бога истинного. Перпетуя же оказывается носителем иного порядка реальности. Перед смертью она не произносит философской речи: она совершает крестное знамение и говорит жрице, что призывает «Отца светов, у которого нет изменения и ни тени преложения». Ее бросают в бурлящий источник, но Эмилий внезапно прыгает вслед за ней и спасает ее. Уже здесь возникает важнейший мотив романа: аргументом в пользу христианства становится прежде всего сам христианин. Эмилий еще не принимает ни догматики, ни Писания, однако встречается с нравственной красотой, которую не может объяснить собственной философией.

Третья глава, «Диакон Баудилла», показывает первое непосредственное столкновение естественного нравственного чувства с институциональной религией. Вытащив Перпетую из воды, Эмилий не пытается проповедовать христианство, которого еще не знает, а использует римский закон, скептический здравый смысл и блестящую адвокатскую риторику. Он утверждает, что человеческие жертвоприношения запрещены, а сам Немавс будто бы показал своими водами, что желает жизни, а не смерти. Он даже предлагает возвести на Олимпе престол «богу Здравого Смысла». За внешней иронией скрывается важная мысль: естественный разум уже способен восстать против религии, превращающей божество в кровожадного идола, но одного разума недостаточно, чтобы дать человеку положительное знание о Боге. На этом фоне Баудилла представлен совсем иначе. Он не герой по темпераменту и не богослов-интеллектуал, а практический диакон, ведущий церковную кассу, заботящийся о бедных и больных и умеющий замечать нравственное пробуждение даже в самых низких слоях общества. Уже здесь Барин-Гульд вводит тему, которая позднее станет одной из сильнейших в книге: Церковь побеждает древний мир не одной только аргументацией, но новой формой общения, в которой богатый и бедный, господин и раб оказываются поставлены перед одним Богом.

Четвертая глава, «Паромщики», значительно расширяет историко-философскую рамку. Автор отходит от непосредственного действия, чтобы представить позднее язычество как систему, внутренне пережившую собственные мифы. Образованные люди продолжают совершать обряды, в которые сами уже почти не верят; одни пытаются аллегорически очистить древнюю религию, другие переходят к материализму, третьи ищут ответа в мистериях, культах Изиды, Сераписа или Митры. На этом фоне христианство изображается как ответ на несколько одновременно переживаемых кризисов: человек хочет знать свое назначение, различать добро и зло, получить прощение и понять, что ожидает его после смерти. Автор прямо говорит, что именно поэтому новая вера распространялась не только среди бедных, но и среди образованных классов. Эта схема местами слишком прямолинейна, однако для понимания замысла романа она принципиальна: Эмилий не просто отдельный скептик, а представитель цивилизации, утратившей уверенность в собственных богах, но сохранившей жажду истины. В этой же главе жрица мобилизует коллегию «почитателей Немавса», а коллегия паромщиков-утрикуляров, патроном которых является Эмилий, освобождает его с помощью почти комического оружия — надутых мехов. Таким образом, религиозное противостояние все время переплетается с социальной структурой римского города, патронатом, профессиональными корпорациями и борьбой групповых интересов.

В пятой главе, «На разливе», внешний конфликт на время уступает место внутреннему. Отправляясь по воде в сторону Арелата, Эмилий пытается понять, почему бросился спасать незнакомую девушку. Он признает, что дело не сводится к ее физической красоте: в лице Перпетуи он увидел нечто, что выводило его за пределы привычного цинизма. Автор формулирует это почти платонически: молодой человек увидел перед собой образ нравственного идеала и ради него вышел из собственного эгоизма. Шестая глава, «Переход к жизни», переводит этот эстетико-нравственный импульс в область эсхатологии. В доме Флавилла Эмилий встречает умирающую христианку, которая совершенно иначе, чем языческий мир, относится к смерти. Ее интересует не костер, не памятник и не посмертная слава; она говорит: «Я желаю только одного — разрешиться и быть со Христом», а затем утверждает: «Я буду жить — жить вечно, я перехожу от смерти к жизни». Пришедший к ней епископ Кастор говорит не о героической смерти, а о встрече со Христом, Пастырем и Врачом, и именно это впервые заставляет Эмилия серьезно задуматься, откуда у христиан такая свобода от главного страха античного человека. Для богословского замысла книги это существенный переход: христианство открывается не как более удачная этическая система, а как вера в победу над смертью.

Седьмая глава, «Приношения», является почти очерком раннехристианского церковного быта. Дом Баудиллы приспособлен для богослужений: автор подробно объясняет устройство атриума, таблинума, трапезной, алтарного стола и вечери любви. Христианский дом оказывается пространством, в котором архитектура античного быта постепенно приобретает новую литургическую функцию. Но автору важно показать не только красоту церковного братства. Агапа уже сталкивается с классовой напряженностью и злоупотреблениями; богатые начинают уклоняться от общения с бедными. Восьмая глава, «Полуночный голос», углубляет эту реалистическую линию. На собрание приходят преимущественно рабы и ремесленники; рядом оказываются люди разных уровней веры. Барин-Гульд даже специально предупреждает против романтического представления, будто первоначальная Церковь состояла из одних святых: новообращенные приносили в нее прежние суеверия, страсти и предрассудки, и пастыри сталкивались с теми же проблемами духовной незрелости, какие известны любой миссионерской общине. Здесь же появляется важный контраст Баудиллы и Маркиана. Маркиан смел, решителен и ревностен, но его ревность не соединена с пастырской мудростью: он разбивает голову статуи Немавса и с гордостью приносит ее на собрание. Епископ осуждает поступок именно потому, что личная демонстрация бесстрашия подвергает опасности слабых братьев.

Особенно примечательно, что в этой же восьмой главе Барин-Гульд вкладывает в уста епископа своего рода правило исторического и богословского повествования. Услышав поэму о мученике, Кастор предостерегает: «не следует выдавать за действительность того, что есть лишь простое предположение», а затем добавляет, что Дух Божий не вдохновляет привнесение в религию того, что не истинно. Эти слова чрезвычайно важны для оценки самого романа. Они показывают высокое требование автора к церковному преданию, но одновременно дают критерий, по которому можно критически оценивать многочисленные археологические и литургические реконструкции самого Барин-Гульда: не все, что рассказано с уверенным тоном, имеет одинаковый исторический статус.

Девятая глава, «Звезды на воде», является интеллектуальным центром книги. Епископ Кастор беседует с Эмилием уже не как проповедник с толпой, а как апологет с образованным скептиком. Его метод начинается не с требования поверить Писанию, авторитет которого Эмилий еще не признает, а с человеческого опыта. Всеобщая жажда бессмертия, сознание добра и зла, стремление к справедливости и совершенству рассматриваются как отражения объективной высшей реальности, подобно тому как звезды отражаются в воде. Если человек ощущает недостаточность здешней справедливости, рассуждает епископ, то окончательная справедливость требует перспективы Божьего суда за пределами смерти. Если человек способен мыслить о святости и истине как о безусловных ценностях, значит, его сознание не исчерпывается произвольными общественными обычаями. Образ звезд особенно удачен литературно: вода может быть возмущена и отражение разбивается, но когда поверхность успокаивается, звезды появляются вновь. Так же совесть может быть затемнена страстью, однако не уничтожается. Эмилий еще не убежден. Напротив, он опасается, что религии подобны болотным светлякам, принимаемым за звезды, и это делает его скептицизм серьезным, а не карикатурным.

В десятой главе, «Сам изрек!», автор показывает, как религия, потерявшая духовный авторитет, пытается вернуть его через страх. Искусственно созданный «голос Немавса» вызывает городскую панику, а жрица объявляет, что бог требует возвратить Перпетую и наказать христиан. Народная молва мгновенно воспроизводит обычные обвинения в детоубийстве, ритуальных преступлениях и нелояльности империи. Жречество направляет невежественный страх в политически выгодное русло. В одиннадцатой главе, «Паланкины», гонение становится испытанием самой церкви. Выясняется, что длительный мир привел в общину и людей с весьма поверхностным обращением: бедных привлекала милостыня, некоторых представителей высших слоев — скорее отвращение к язычеству, чем положительная вера во Христа. Когда возникает реальная угроза, часть христиан впадает в панику. Епископ, однако, не призывает искать мученичества. Он велит избегать опасности, если это возможно, но оставаться твердыми, если избежать ее нельзя. Тем самым книга отвергает романтическое мученичество ради самого мученичества.

Двенадцатая глава, «Под арестом», делает Баудиллу одним из самых богословски интересных героев книги. Добрая язычница предлагает поставить перед его дверями идола, чтобы спасти дом от разгрома. Баудилла почти готов найти оправдание компромиссу, ссылаясь на собственную слабость, но в конце отказывается: его дом известен как христианский и служит местом церковных собраний; притворство стало бы «изменой истине». Толпа находит в доме разбитую Маркианом голову статуи, принимает Баудиллу за виновника, жестоко избивает его и передает суду. Особенно выразительно, что сам диакон боится не столько боли, сколько возможного отречения. Он просит церковь молиться о нем, потому что знает собственную трусость. Это радикально отличает его от Маркиана, который уверен в себе и презирает немощных. Уже здесь начинает вырисовываться один из главных евангельских парадоксов романа: тот, кто считает себя неспособным к мученичеству, оказывается верным, а тот, кто заранее присвоил себе мученический венец, впоследствии падает.

Тринадцатая глава, «На вилле Адфины», возвращает повествование к Перпетуе. Благодаря хитрости Каллиподия она отделена от матери и доставлена сначала в дом, а затем на загородную виллу Эмилия. Ее спасение оказывается нравственно двусмысленным: действие совершено ради ее жизни, но обманом и вопреки ее воле. Барин-Гульд использует эту ситуацию для рассуждения о положении женщины, рабов и нравственном воспитании в античном обществе. Перпетуя обладает тем, чего, по мысли автора, не могла дать одна культура внешних ограничений: внутренним нравственным законом, перед которым она ответственна лично. Четырнадцатая глава, «В преисподней», параллельно погружает Баудиллу буквально в нижний мир римской темницы. На суде социальная несправедливость показана без прикрас: влиятельный Эмилий остается практически неприкосновенным, тогда как мало защищенного Баудиллу используют для удовлетворения жречества. Его опускают в мрачный робур, где грязь, крысы и полная темнота становятся внешним образом его внутреннего испытания. Важно, что он отказывается считать себя мучеником: он не видит в собственном страдании повода для духовного самолюбования.

Пятнадцатая глава, «Открыто младенцам», и шестнадцатая, «Сомнения и затруднения», составляют второй большой апологетический блок. Эмилий прямо спрашивает Кастора, не является ли разрушение идолов естественным следствием христианского учения. Ответ епископа заслуживает особого внимания: христианин не может воздавать богопочитание камню, однако из этого не следует право оскорблять религиозное чувство человека, пусть даже невежественного. Он прямо называет поступок Маркиана несогласным с учением отцов. Затем Кастор переводит разговор к ценности человеческого образа: если разрушение прекрасной статуи вызывает у Эмилия возмущение, насколько страшнее уничтожение человека на арене, ибо человек есть творение Божие. Отсюда разговор переходит к различию философии и откровения, сформулированному в одной из наиболее характерных фраз романа: «Философия есть стремление к верху, откровение же есть свет, ниспадающий сверху». Ребенок, отвечающий на простые катехизические вопросы о Боге, любви к ближнему и вечной жизни, знает в религиозном отношении больше, чем зрелый философ, потому что имеет не только вопрос, но и дарованное свыше направление.

Шестнадцатая глава не позволяет, однако, слишком легко объявить Эмилия обращенным. Как юрист, он требует доказательств достоверности откровения. Кастор ссылается на евангельское свидетельство, но затем вновь обращается к разуму и совести. Истинное откровение, по его мнению, должно согласовываться с высшими нравственными стремлениями человеческой природы, объяснять назначение человека и вести его к чистоте, милости и любви. Христианство удовлетворяет этим условиям. Когда Эмилий возражает против утверждения «Бог есть любовь», указывая на страдания мира, ответ Кастора значительно слабее предыдущих рассуждений: зло объясняется тем, что мир пытается существовать вне установленного Богом порядка. И все же важным остается заключение беседы. Епископ не утверждает, будто сумел логически произвести веру в собеседнике: «Я не могу дать тебе веру, которая просиявает свыше. Она есть дар Божий. Следуй закону твоей совести и Бог может даровать тебе эту веру». Здесь апологетика Барин-Гульда удерживается от чистого рационализма: разум снимает препятствия и указывает направление, но обращение остается действием благодати.

Семнадцатая глава, «Верный раб», неожиданно переносит богословие благодати из беседы в действие. В робуре Баудилла переживает настоящий ужас: холод, грязь, одиночество, крысы и ожидание смерти. Он молится не столько об освобождении, сколько о способности остаться верным. Затем через сточную трубу к нему пробирается старый хромой раб Педон и приносит пилы. Когда Баудилла удивляется, что, несмотря на страх, не отрекся, Педон отвечает словами, которые становятся ключом ко всей линии диакона: «сила Божия в немощи совершается». Эта короткая фраза богословски важнее многих пространных рассуждений Кастора. Баудилла не становится вдруг бесстрашным человеком; он остается боязливым и именно таким получает возможность быть верным. Восемнадцатая глава, «В лимонной теплице», ставит рядом другое испытание. Эмилий предлагает Перпетуе брак, обещая использовать положение, имущество и право для ее защиты. В человеческом отношении предложение благородно, но быстро обнаруживается граница между нравственной симпатией и верой: он не понимает, почему ради жизни нельзя формально бросить несколько зерен ладана. Перпетуя отвечает: «Я не могу изменить Христу!» — и на его возражение, что Христос умер двести лет назад, говорит: «Нет! Он жив! Он постоянно с нами! Он видит и знает все». Здесь догмат о воскресении перестает быть отвлеченным положением. Для нее верность Христу реальна потому, что Христос — не память о мертвом Учителе, а живой Господь.

Девятнадцатая глава, «Маркиан», доводит до предела противопоставление двух диаконов. Бежавший из робура Баудилла приходит к Маркиану, который презрительно обвиняет его в трусости и требует вернуться в тюрьму ради мученического венца. Баудилла не спорит: «я человек боязливый… Но я все-таки не отрекся от Христа». Но как только Маркиан узнает, что собственное участие в уничтожении статуи известно властям, его уверенность начинает рассыпаться; он надеется уже не на Христа, а на знатность рода Фалериев. В двадцатой главе, «В базилике», этот самообман разоблачается окончательно. Судья Петроний — не фанатик, а циничный прагматик. Он лично скептически относится к богам, но понимает политическую силу жречества, августальских коллегий и толпы. Маркиана приговаривают к зверям именно как удобную жертву, способную успокоить общество. Это одна из наиболее сильных сторон романа: гонение изображено не только как результат богословской ненависти, но как сплетение религии, классового интереса, политического расчета, общественной психологии и развлечения.

Двадцать первая глава, «Отпущение на волю», развивает параллельно тему освобождения физического и духовного. Перпетуя узнает от Баудиллы, что ее мать заключена и может подвергнуться пытке. Она немедленно решает вернуться в Немаус и выдать себя властям. Ее мужество заставляет самого Баудиллу устыдиться своего стремления скрываться; он решает сопровождать ее. Перед возвращением Перпетуя просит его освободить Педона, и тот действительно получает свободу. Ранее разговор Перпетуи с рабыней Бландой выявил социальную радикальность христианского исповедания: девушка цитирует принцип, согласно которому во Христе нет раба и свободного, и настаивает, что это не красивый лозунг для политической речи, а правило церковной жизни. Именно здесь социальная тема романа приобретает наиболее евангельский характер: свобода не является только отвлеченной духовной метафорой, но должна становиться конкретным поступком в отношении зависимого человека.

Двадцать вторая глава, «Арена», собирает все линии повествования. Перпетуя добровольно выдала себя, чтобы освободить мать; вместе с ней на арену должны выйти Баудилла и Маркиан. Барин-Гульд тщательно описывает амфитеатр не просто ради археологического колорита. Расположение сословий на ярусах, присутствие властей и жрецов, политическое торжество вольноотпущенников над старой знатью превращают арену в микрокосм самого общества. Начинаются казни. Маркиану предоставляют возможность принести жертву и проклясть Христа. Сначала он отвечает: «Я не принесу жертвы… я христианин!», но, когда за ним гонится стая волков и смерть становится физически непосредственной, он кричит, что поклоняется Немавсу, боготворит Августа и отрекается от Христа; в тот же момент волки настигают его. Трагедия Маркиана написана без торжества над падшим. Она является страшным предупреждением против самоуверенной духовности: презиравший немощь другого не знал собственной немощи.

Баудилла, напротив, после падения Маркиана получает предложение бросить немного ладана гению кесаря и обрести свободу. Он отвечает с неожиданной для самого себя твердостью: «Я не могу отречься от Христа». Он подчеркивает, что молится за императора, но не может приносить ему религиозной жертвы. Эта сцена прекрасно выражает раннехристианское различение политической лояльности и богопоклонения. Христианин может быть верным гражданином, молиться за правителя и желать общественного мира, но не может признать государство сакральным абсолютом. Баудиллу обезглавливают. В нем исполняется парадокс, подготовленный всей книгой: Маркиан всю жизнь считал себя мучеником заранее и не выдержал; Баудилла считал себя недостойным мученичества и оказался верным до смерти. Кастор же вообще не ищет ареста и остается свободен. Автор тем самым показывает три ложных или истинных отношения к мученичеству: провоцировать его не следует, избегать его дозволительно, но купить избавление ценой отречения невозможно.

Двадцать третья глава, «Геройство мученицы», доводит центральную тему до кульминации. Эмилий пытается спасти Перпетую юридически, предлагает ей брак и даже обещает отдать храму свое имение, но власти готовы принять лишь религиозный компромисс. Когда он сам убеждает девушку формально бросить ладан, она отвечает: «я не могу отречься от моего Христа». Ее подвергают жестокой публичной пытке. После первого крика Эмилий почти силой пытается направить ее руку к жертвеннику, но Перпетуя обвиняет его в большей жестокости, чем жестокость палачей, потому что они мучают тело, а он хочет совершить насилие над душой. Автор здесь достигает одной из самых глубоких формулировок свободы совести во всем романе. После дальнейших мучений начинается необычайно густой снег, скрывающий ее наготу и страдания от толпы; когда пытку прекращают, Перпетуя, уже умирая, просит Эмилия освободить Бланду и сообщает, что на самой машине молилась, чтобы истинный свет просиял в его сердце. Мученица побеждает не потому, что физически не чувствует боли, а потому, что даже в боли остается направленной не на себя, а на свободу рабыни и спасение неверующего.

Последняя, двадцать четвертая глава, «Верую», намеренно кратка. Город быстро забывает вчерашнюю кровь; торговля, ремесла и развлечения возвращаются в обычный ритм. Педон и Бланда, теперь свободные, наконец соединяются. Церковь же сохраняет память о Баудилле и Перпетуе. Автор осторожно оставляет открытым вопрос, связано ли существование местной церкви святой Перпетуи со знаменитой африканской мученицей или с иной местной памятью, чем фактически напоминает читателю о художественной природе собственного рассказа. Наконец к Кастору приходит изменившийся Эмилий. Финальное обращение закономерно завершается не философской формулой, а исповеданием: «Я знаю еще мало, но и тому уже, что я знаю о Христе, я верую. Он не умер, а живет!» Затем Эмилий исповедует Его своим Спасителем и Господом. Так слово «Верую» становится ответом на «Жертва есть»: в начале человек является объектом религиозного насилия, в конце человек свободно отдает себя Христу в вере.

С богословской точки зрения одна из главных удач книги состоит в том, что обращение Эмилия имеет несколько ступеней. Его не побеждает один особенно ловкий силлогизм. Сначала он видит нравственную красоту Перпетуи, затем христианское отношение к смерти, после этого слышит естественно-богословскую аргументацию Кастора, далее сталкивается с христианской этикой отношения к рабам и человеческой жизни, наблюдает немощь и силу конкретных верующих и, наконец, оказывается перед верностью Перпетуи, которая готова потерять жизнь, но не превратить веру в формальность. И только после этого возникает credo. В этом отношении Барин-Гульд значительно тоньше многих чисто апологетических романов: вера предстает одновременно как истина для разума, закон для совести, надежда перед смертью, любовь к Личности Христа и сила нравственного преображения. Особенно удачно, что Перпетуя не пытается переспорить Эмилия. Ее наиболее убедительный «аргумент» — невозможность изменить Тому, Кого она любит.

Не менее содержательна экклезиология произведения. Церковь Барин-Гульда одновременно свята и несовершенна. В ней есть епископ с мудрым пастырским рассуждением, диакон, который боится, но служит, другой диакон, который смел, но духовно горд, пьяный раб Тарсий, богатые христиане, уклоняющиеся от общих трапез, бедные, которых иногда привлекает материальная помощь, и простые верующие, способные к подлинному мужеству. Такое изображение особенно ценно для пастырского читателя: автор не смешивает благодать Церкви с безошибочностью каждого церковного человека. Более того, конфликт Маркиана и Баудиллы показывает опасность измерять духовность психологической силой. Христианское мужество не тождественно бесстрашию темперамента. В евангельской перспективе человек может дрожать и быть верным; может говорить громко и пасть. Именно поэтому Баудилла, а не Маркиан, представляет более зрелое богословие мученичества.

Книга будет особенно полезна студентам богословия, проповедникам, пастырям и вдумчивым мирянам, если читать ее не как учебник патристики, а как историко-богословский роман. Для проповедника она дает богатый материал о совести, исповедании Христа, страхе, религиозном компромиссе, духовной гордости и подлинной верности. Для студентов интересна форма апологетики Кастора: он начинает с естественного откровения и внутреннего нравственного опыта, затем переходит к необходимости специального откровения и только после этого — к свидетельству о Христе. Для церковных руководителей особенно полезен образ Кастора, который умеет отличать ревность от мудрости и не позволяет превращать мученичество в духовный спорт. Для молодых верующих значима линия Перпетуи: вера показана не как набор абстрактных тезисов, а как верность живому Христу в ситуации, когда компромисс кажется ничтожным и вполне рациональным. Наконец, специалисту по истории ранней Церкви роман интересен как свидетельство не столько III века, сколько того, как образ III века использовался христианским писателем конца XIX столетия для ответа на вызовы скептицизма, секуляризации, исторической критики и нравственного кризиса собственной эпохи.

Сильной стороной Барин-Гульда является и его способность связывать богословие с социальным устройством. Язычество противостоит христианству не просто потому, что у двух религий разные догматы. Культ Немавса кормит жрецов, коллегии обеспечивают влияние, императорский культ поддерживает политическую лояльность, игры удовлетворяют толпу, а судья вынужден учитывать одновременно право, богатые корпорации, общественный порядок и собственную карьеру. Тем самым гонение возникает из системы интересов. Такое изображение гораздо убедительнее примитивной схемы «злые язычники преследуют добрых христиан». Особенно удачен Петроний: он сам почти не верит в богов, презирает религиозные суеверия и не любит жестокость, но именно его прагматизм делает возможной жестокость институциональную. Он способен отправить человека к зверям просто потому, что кому-то нужно стать жертвой для восстановления общественного равновесия. Это наблюдение сохраняет тревожную актуальность далеко за пределами описанной эпохи.

Однако серьезный читатель должен видеть и слабости произведения. Прежде всего, авторская историческая уверенность иногда превосходит меру доказуемого. Барин-Гульд детально реконструирует богослужебные помещения, порядок агап, церковные должности, городскую администрацию, языческие коллегии, социальные обычаи, судебные процедуры и локальные культы, зачастую не отделяя твердо засвидетельствованные данные от вероятной реконструкции и художественного заполнения пробелов. Именно здесь особенно иронично звучит собственное предостережение епископа: не следует выдавать предположение за действительность. Роман написан человеком с явной любовью к археологии и антикварному знанию, и эта эрудиция создает исключительный колорит, но современному читателю следует различать историческую атмосферу и исторически доказанный факт. Сам жанр «рассказа из первых веков христианства» дает автору свободу, которой не располагает историк.

Вторая слабость связана с общей философией истории. Языческий мир иногда изображается слишком однородно: древняя религия будто почти повсеместно лишена нравственного содержания, философия остается без ответа, а общество движется к материализму, чувственности и отчаянию. Такая схема хорошо работает апологетически, но недостаточно передает многообразие античной философской и религиозной жизни. Стоическая этика, платонические традиции, семейная добродетель и сложная нравственная рефлексия языческого мира оказываются несколько затенены, чтобы контраст с христианством стал ярче. Любопытно, что сам Эмилий своей способностью к самопожертвованию еще до обращения фактически опровергает наиболее резкие обобщения автора: естественный нравственный закон действительно действует в нем, что, впрочем, с богословской точки зрения скорее подтверждает христианское учение об общей благодати и совести, чем требует полного отрицания достоинств нехристианской культуры.

Третья проблема относится к апологетике Кастора. Аргумент от человеческого стремления к бессмертию, справедливости и абсолютному добру литературно красив и философски значим, но он устанавливает скорее правдоподобие трансцендентной реальности, чем доказывает конкретные христианские догматы. Эмилий совершенно справедливо спрашивает, как удостовериться, что именно евангельское откровение имеет божественный источник. Ответ через согласие Евангелия с совестью важен, однако оставляет недораскрытыми вопросы исторической достоверности воскресения, природы свидетельства апостолов и перехода от общего теизма к исповеданию Иисуса Христа Господом. Проблема зла тоже разрешается слишком быстро: утверждение, что мир страдает потому, что живет вне Божьего закона, верно как часть библейского учения о грехопадении, но не отвечает полностью на вопрос о страдании невинных, природном зле и Божьем провидении. Для богословского клуба именно эти пробелы могут стать достоинством чтения: книга начинает вопросы, которые затем следует продолжить более строгой апологетикой.

Можно критически оценить и некоторые этические положения, вложенные в уста Кастора. Рассуждения о смертной казни, войне и праве преступника на жизнь сформулированы слишком просто для вопросов такой сложности. Равным образом отношение автора к воспитанию женщин, социальной иерархии и некоторым культурным нормам несет очевидный отпечаток времени написания. И все же в вопросах рабства роман неожиданно радикален и евангеличен: утверждение о равенстве во Христе проверяется конкретным освобождением Педона и Бланды, а не остается риторикой. В этом смысле книга сама предлагает критерий для оценки культурно обусловленных элементов собственного мировоззрения: все должно быть приведено к центральному нравственному закону любви к Богу и человеку.

В итоге «Героиня веры» заслуживает внимания не потому, что дает безупречную реконструкцию христианства 213 года и не потому, что каждый апологетический аргумент Кастора одинаково силен. Ее главное достоинство заключается в художественно убедительном изображении того, что христианская истина требует воплощения. Перпетуя доказывает воскресшего Христа верностью Ему; Баудилла показывает, что благодать может совершаться в немощи; Маркиан показывает, что самоуверенная ревность еще не есть вера; Кастор соединяет убеждение с пастырской трезвостью; Педон воплощает благодарность и любовь, превосходящие юридическую свободу; Эмилий проходит путь от нравственного восхищения к вопросу, от вопроса к поиску и от поиска к исповеданию. Поэтому последнее «Верую» не выглядит произвольной развязкой. Оно подготовлено всем романом. Перпетуя становится «героиней веры» не только потому, что предпочитает мучение отречению, но потому, что ее вера рождает веру в другом человеке. Ее последняя молитва исполняется в обращении Эмилия. Тем самым для Барин-Гульда мученичество получает глубоко миссионерское значение: кровь мученика не просто свидетельствует о стойкости человеческого характера, а указывает на живого Христа, ради Которого такая стойкость вообще становится возможной. Именно здесь книга достигает своей наибольшей богословской силы и остается достойной внимательного чтения спустя более столетия после русского издания.