Барковский - Феномены понимания

Книга Павла В. Барковского «Феномены понимания. Контуры современной герменевтической философии», вышедшая в Минске в издательстве «Экономпресс» в 2008 году, представляет собой сравнительно небольшую по объему, но весьма насыщенную концептуально монографию, посвященную одному из фундаментальных вопросов философии и гуманитарного знания — вопросу о том, что значит понимать. Формально перед нами работа по современной философской герменевтике, однако действительный замысел автора шире историко-философского обзора. Барковский стремится определить, можно ли на основании многообразных и зачастую конкурирующих герменевтических концепций построить общую теорию понимания, которая не свела бы их к одной школе, но предложила бы единое пространство для их сопоставления. Именно поэтому книга названа не историей герменевтики и не введением в герменевтический метод, а «Феноменами понимания»: предметом исследования становится само понимание как сложный феномен человеческого существования, познания, языка, культуры и историчности. В официальном описании издания подчеркивается, что автор стремится обосновать фундаментальное значение понимания для современной философии и рассмотреть возможность развития герменевтики в направлении всеобщей теории понимания; особое место в работе занимают мыслители, сравнительно мало представленные тогда в русскоязычной литературе, в частности Эмилио Бетти, Джанни Ваттимо и Гюнтер Фигаль.

Проблемная ситуация, из которой рождается исследование, сформулирована уже первой фразой введения: «Что есть понимание?» Простота вопроса обманчива. Мы постоянно говорим, что поняли текст, человека, событие, историческую эпоху, произведение искусства, научную теорию или собственное положение, но сама категория понимания оказывается чрезвычайно неустойчивой, как только мы пытаемся дать ей строгое философское определение. Одни философские традиции рассматривают понимание как особую интеллектуальную операцию, другие — как метод гуманитарных наук, третьи — как интерпретацию смысла, четвертые — как изначальный способ человеческого бытия. Барковский поэтому начинает не с предложения еще одного определения, а с признания многоуровневости самого феномена. Герменевтика исторически двигалась от техники толкования определенных текстов к общему учению об интерпретации, затем к методологии наук о духе и, наконец, в XX веке — к философии человеческого существования как существования понимающего. Задача книги состоит в том, чтобы проследить эту эволюцию и показать, какие элементы различных концепций могут войти в то, что автор называет «интегральной теорией понимания». В этом отношении книга характерна для постгадамеровской ситуации: после того как Хайдеггер и Гадамер сделали понимание не частной процедурой сознания, а фундаментальной характеристикой человеческого бытия, уже невозможно безоговорочно вернуться к старому представлению о герменевтике как наборе технических правил интерпретации.

Исторический контекст книги поэтому определяется прежде всего наследием так называемого герменевтического поворота в философии XX века. Классическая герменевтика в лице Шлейермахера стремилась преодолеть разрозненность юридической, богословской и филологической интерпретации, выработав универсальное искусство понимания. Дильтей связал проблему понимания с методологической самостоятельностью наук о духе, противопоставляя их объяснительной стратегии естествознания. Хайдеггер радикально изменил саму постановку вопроса: понимание перестает быть тем, что субъект делает с объектом, и становится способом существования Dasein — человеческого присутствия, которое всегда уже понимает мир в горизонте собственных возможностей. Гадамер продолжает этот поворот, выявляя историческую, языковую и традиционно обусловленную структуру понимания. В то же время Бетти пытается защитить нормативную сторону интерпретации и необходимость уважать автономию истолковываемого предмета, а более поздние мыслители, включая Рикёра, Ваттимо и Фигаля, по-разному переосмысливают границы универсалистских притязаний герменевтики. Барковский имеет дело, таким образом, не с единой школой, а с внутренне конфликтным полем. Именно это объясняет его стремление исследовать «условиям, границам и способам» понимания, не превращая одну конкретную философию в окончательный ответ на все герменевтические вопросы.

Первая глава, посвященная исторической реконструкции проблемного горизонта теории понимания, выполняет поэтому значительно более важную функцию, чем обычное введение в историю вопроса. Автору необходимо показать, как менялся сам предмет герменевтики. Пока задача состояла главным образом в правильном прочтении сложного или авторитетного текста, центр тяжести находился на правилах интерпретации. С превращением герменевтики в общее искусство понимания встает вопрос о психологии автора, отношении части и целого, языковой компетенции, историческом контексте. У Дильтея понимание оказывается фундаментом гуманитарного знания, поскольку исторический мир человека не просто объясняется через причинные связи, но осмысляется как выражение переживаемой жизни. Хайдеггер разрушает остатки методологической постановки проблемы: человек уже находится в мире смысловых отношений до всякой сознательно избранной методики. Гадамер, в свою очередь, показывает, что понимание осуществляется внутри истории и языка, а потому идеал полностью нейтрального толкователя оказывается фикцией. Эта генеалогия важна для всего дальнейшего построения Барковского: интегральная теория понимания не может быть просто усовершенствованной методикой чтения. Она должна учитывать одновременно эпистемологический, онтологический, языковой, исторический, социальный и культурный уровни феномена.

Во второй главе происходит один из ключевых поворотов книги: автор переходит от истории вопроса к реконструкции предметного поля понимания. Первый раздел этой главы посвящен смыслу как предмету понимания и показывает, насколько глубоко изменилась сама категория смысла в герменевтической традиции. На ранних стадиях интерпретация стремится прежде всего восстановить нечто уже положенное в тексте: намерение автора, значение высказывания, исходный контекст. Но философская герменевтика постепенно усложняет эту картину. Смысл нельзя без остатка отождествить ни с психологическим намерением автора, ни с формальной семантикой предложения, ни даже с некоторым неизменным содержанием текста. Он обнаруживается в отношении между произведением, историческим горизонтом и тем, кто понимает. В этом пункте возникает одно из самых напряженных противоречий всей герменевтики: если смысл не исчерпывается первоначальным намерением, значит ли это, что всякая последующая интерпретация равноправна? Барковский не выбирает простой релятивистский ответ. Напротив, смысл становится для него той областью, где особенно необходима интеграция различных подходов: нельзя возвратиться к наивному объективизму, но столь же невозможно превратить понимание в произвольное производство значений.

Особенно существен раздел об экспансии предмета понимания на опыт искусства. Для философской герменевтики произведение искусства имеет почти лабораторное значение. Картина, музыкальное произведение или поэтический текст показывают ограниченность модели, согласно которой истина представляет собой исключительно корректное суждение о внешнем объекте. Художественное произведение не просто сообщает информацию: оно открывает мир, вовлекает воспринимающего, трансформирует его горизонт и остается неисчерпаемым для окончательного истолкования. Именно поэтому Гадамер начинает «Истину и метод» не с науки, а с опыта искусства. Барковский усваивает эту интуицию и использует ее для расширения самого понятия понимания. В понимании искусства субъект не господствует над объектом; напротив, произведение способно поставить под вопрос самого интерпретатора. Так обнаруживается событийный характер понимания: это не только извлечение содержания, но встреча, в которой изменяются исходные предпосылки воспринимающего. Позднейшие исследования самого Барковского продолжат эту линию, рассматривая искусство как парадигматическую область герменевтической работы и подчеркивая игровую, онтологическую структуру такой встречи.

Следующий шаг — проблема языкового выражения. Если понимание связано со смыслом, то каким образом смысл дан человеку? Герменевтическая философия XX века отвечает: прежде всего через язык. Здесь влияние Гадамера очевидно, но позиция Барковского интересна тем, что он не может просто остановиться на формуле универсальной языковости понимания. Его собственные исследования критики герменевтического логоцентризма показывают, что он сознает риск превращения языка в новую всеобъясняющую метафизическую субстанцию. Язык действительно является фундаментальной средой, в которой человек получает доступ к миру, другим людям и собственной истории; но проблема понимания шире чистой лингвистики. Существуют художественные, телесные, практические, социальные формы смыслообразования, которые нельзя без остатка свести к предложению или словесной формуле. Поэтому в книге языковой поворот не отменяет вопроса о реальности, а усложняет его: реальность становится доступной в истолкованных формах, но из этого еще не следует, что она исчерпывается языком. Для библейской герменевтики это особенно важно. Толкователь имеет дело с текстом и потому неизбежно с языком, однако богословское притязание текста направлено не на язык как таковой, а на реальность Бога, творения, истории, греха, искупления и нового творения, о которой язык свидетельствует.

Завершение второй главы, посвященное распространению сферы понимания на пространство культуры, показывает логическое следствие предшествующего анализа. Если человек существует внутри смысловых структур, а язык, искусство, история и традиция являются носителями смыслов, то культура в целом предстает как пространство интерпретации. Человек не сталкивается с социальным миром как с нейтральной совокупностью фактов: он уже включен в символические порядки, обычаи, институты, повествования и ценности. Понимание культуры поэтому невозможно представить как позицию наблюдателя, полностью стоящего вне изучаемого мира. Даже критика собственной культуры осуществляется с использованием понятий и различений, которые культурно сформированы. Здесь герменевтика сближается с философской антропологией и социальной философией. Одновременно возникает опасность безграничной экспансии герменевтики: если буквально все есть предмет понимания, не становится ли слово «понимание» настолько широким, что перестает что-либо отличать? К достоинствам книги относится то, что Барковский сознает эту проблему. Его цель состоит не в объявлении герменевтики универсальной сверхнаукой, а в поиске общей теоретической рамки, внутри которой разные формы понимания могут быть описаны и сопоставлены.

Третья глава переносит фокус с предмета понимания на понимающего. Этот переход принципиален, потому что никакая теория понимания не может ограничиться выяснением того, что понимается; необходимо спросить, кто понимает и каким образом его собственное бытие участвует в процессе. Классическая эпистемология долго стремилась представить познающего субъекта максимально абстрактно: рациональное сознание должно было освободиться от случайных исторических, психологических и социальных обстоятельств и тем самым получить возможность объективного суждения. Герменевтика ставит под сомнение сам этот идеал. Понимающий не является чистым разумом, помещенным перед объектом. Он существует во времени, принадлежит обществу, наследует язык, традиции и способы различения значимого и незначимого. Поэтому Барковский говорит о необходимости «целостного теоретического подхода»: интегральность здесь означает, что понимание должно объясняться через реальные модусы человеческого существования, а не через абстрактную модель автономного субъекта.

Первой из таких характеристик становится историчность. Мы понимаем всегда из некоторого настоящего, которое уже сформировано прошлым и направлено к возможному будущему. Историчность в герменевтике означает значительно больше, чем простое нахождение человека в определенном календарном времени. Наши вопросы, понятийный аппарат, интуиции правдоподобия, нравственные реакции и даже способность замечать проблему имеют историю. Отсюда знаменитая реабилитация предрассудка у Гадамера: пред-рассудок — не обязательно ложное суждение, а предварительная структура, делающая понимание возможным. Ошибка Просвещения, с этой точки зрения, состояла не в стремлении критиковать предубеждения, а в надежде на их полное устранение. Барковский использует подобную постановку вопроса для описания неизбежной предпосылочности понимания. Однако предпосылочность не означает безнадежного плена традиции. Герменевтическая рефлексия как раз и заключается в возможности вынести собственные предпосылки на рассмотрение, вступить в диалог с другим горизонтом и обнаружить ограниченность того, что ранее казалось самоочевидным.

Для богословского чтения эта мысль исключительно плодотворна и одновременно требует осторожности. Христианский толкователь тоже не подходит к Библии без предпосылок. Он принадлежит языку, конфессии, культурной среде, определенной истории толкования и зачастую даже не осознает, насколько привычный способ чтения сформирован традицией. Герменевтика Барковского предоставляет мощный инструмент интеллектуального смирения: различие между текстом и нашим привычным пониманием текста должно постоянно сохраняться. Но отсюда не следует, что библейский смысл полностью создается историческим горизонтом читателя. Именно здесь евангельское богословие должно дополнить философскую герменевтику учением об откровении и Писании. Исторически обусловлен не только читатель, но и человеческий автор текста; однако христианская доктрина вдохновения утверждает, что Писание обладает каноническим единством и нормативностью, которые не возникают из процесса рецепции. Следовательно, признание историчности толкования должно вести не к релятивизму, а к более тщательной экзегетической самопроверке.

Вторым существенным измерением понимающего оказывается социальность. Понимание редко является полностью индивидуальным достижением. Язык, которым мы мыслим, усвоен от других; критерии убедительности формируются в сообществах; интерпретация проверяется в диалоге; человеческая идентичность сама возникает во взаимоотношении с другими людьми. Поэтому герменевтика разрушает образ изолированного субъекта не только исторически, но и социально. Это имеет важное следствие: непонимание другого человека или культуры нельзя свести к недостатку информации. Часто оно обусловлено конфликтом исходных горизонтов, способов описания реальности, ценностей и исторических нарративов. Барковский прямо связывает актуальность своей работы с парадоксальным состоянием современной культуры, в которой одновременно усиливаются контакты между людьми и культурами и сохраняются «принципиальной разобщенности и нетерпимости» формы отношения к чужому. Эта формулировка, появившаяся в книге 2008 года, звучит сегодня едва ли не более актуально, чем в момент публикации: расширение коммуникационных возможностей само по себе не гарантирует возникновения понимания.

Третий аспект — обусловленность понимающего — обобщает историческое и социальное измерения. Человек всегда находится внутри определенного горизонта, а потому понимание никогда не начинается с нуля. Здесь особенно интересен возможный диалог между Бетти и Гадамером. Бетти подчеркивает необходимость дисциплинировать интерпретатора и уважать автономию смысла, объективированного в произведении; Гадамер показывает, что интерпретатор все равно входит в процесс со своим историческим горизонтом. Интегральная теория понимания нуждается в обеих интуициях. Без признания обусловленности возникает иллюзия абсолютной объективности; без признания сопротивления предмета интерпретации возникает произвол. Именно это напряжение составляет одно из наиболее ценных измерений книги. Понимание требует открытости новому смыслу, но открытость не равнозначна готовности принять любую интерпретацию. Подлинная герменевтическая встреча происходит только там, где понимающий позволяет предмету корректировать собственные ожидания.

Четвертая часть работы логически возвращает читателя к вопросу о статусе самой теории понимания в философском знании. Здесь Барковский исследует два возможных пути. Первый помещает понимание внутрь современной гносеологии: тогда его необходимо рассматривать как особую форму познавательной деятельности наряду с другими способами приобретения знания. Такой подход имеет свои преимущества, поскольку позволяет обсуждать истинность, обоснование, достоверность и критерии корректности интерпретации. Однако герменевтическая традиция уже показала, что понимание не сводимо к одному из типов знания. Мы понимаем не только тогда, когда формулируем истинное суждение; мы понимаем действие, намерение, музыку, исторический контекст, вопрос собеседника, собственное положение. Поэтому второй путь состоит в том, чтобы рассматривать теорию понимания как альтернативный классической эпистемологии проект работы со знанием. Это не означает отказа от истины, но требует расширить представление о том, каким образом истина может становиться доступной человеку.

Именно здесь книга подходит к своему наиболее важному и одновременно наиболее спорному вопросу — понятию истины понимания. Классическая теория истины склонна спрашивать о соответствии высказывания действительности. Герменевтика не обязательно отрицает такое соответствие, но утверждает, что оно не исчерпывает человеческий опыт истины. Произведение искусства может открыть истину о человеческом существовании, хотя не является набором проверяемых утверждений. Исторический текст может быть понят правильно только тогда, когда восстановление его первоначального контекста сопровождается постижением вопроса, на который он отвечает. Диалог может привести к истине, которую ни один участник не обладал в завершенном виде до разговора. Понимание в этом смысле обладает событийным характером. Именно поэтому Барковскому необходимо создать «единого проблемного поля» для разных концепций: без общей теории разговор об истине понимания распадается либо на объективистскую методологию, либо на радикальный интерпретативизм, согласно которому никакого критерия между более и менее адекватными пониманиями уже не существует.

Для христианского богословия это, пожалуй, центральное место диалога с книгой. С одной стороны, библейская герменевтика действительно не может удовлетвориться чисто позитивистским пониманием истины. Истина Писания требует не только правильного синтаксического или исторического анализа, но и понимания того мира, который текст открывает перед читателем. В библейской традиции «знать» Бога никогда не означает лишь обладать корректной информацией о Боге. Встреча с истиной предполагает доверие, послушание и преобразование. В этом отношении герменевтическая критика узкой эпистемологии оказывается удивительно созвучной христианской концепции знания. Но, с другой стороны, богословие не может принять превращение истины в чистое событие интерпретации. Для христианства истина предшествует читателю: Бог не возникает в акте понимания, Христос не является продуктом церковной рецепции, воскресение не получает онтологический статус вследствие интерпретационного согласия сообщества. Поэтому герменевтическая истина может дополнить, но не заменить реалистическое утверждение об истине откровения.

Среди несомненных достоинств книги прежде всего следует отметить ее архитектуру. Барковский не располагает философов друг за другом по принципу учебника истории мысли, а организует материал вокруг возникающих философских проблем. После исторической реконструкции он последовательно спрашивает о предмете понимания, о понимающем и, наконец, о статусе самой теории понимания. Такое движение создает ощущение действительно развивающегося аргумента: от истории понятия — к его объекту, от объекта — к субъекту, от субъекта и объекта — к общей эпистемологической и онтологической рамке. Благодаря этому даже обращение к большому числу авторов не превращает книгу в собрание рефератов. Каждый философ становится участником общего спора о том, что именно происходит, когда человек понимает.

Не менее важна широта источников. Для русскоязычной философской литературы конца 2000-х обращение к Бетти, Ваттимо и особенно Фигалю имело самостоятельную ценность. Официальное описание книги прямо подчеркивало, что часть анализируемых авторов еще не была полноценно представлена в русских переводах. В результате книга расширяет традиционную картину философской герменевтики, которая в русскоязычной аудитории нередко сводилась к цепочке Шлейермахер — Дильтей — Хайдеггер — Гадамер — Рикёр. Особенно важен Бетти как противовес чрезмерно сильной онтологизации понимания, а Фигаль позволяет увидеть продолжение герменевтического проекта уже после Гадамера. Ваттимо, в свою очередь, демонстрирует, насколько далеко может зайти интерпретационный поворот, если соединить герменевтику с ницшеанским наследием и постметафизической философией. Тем самым читатель получает не одну «правильную» герменевтику, а поле напряжений между объективностью и событийностью, методом и онтологией, смыслом и интерпретацией, традицией и критикой.

Сильной стороной является и принципиальная непривязанность автора к простому противопоставлению объективизма и релятивизма. Барковскому важно сохранить достижения герменевтического поворота: историчность, предпосылочность, языковую опосредованность и невозможность полностью нейтральной точки зрения. Но одновременно сама идея интегральной теории была бы бессмысленной, если бы все концепции понимания считались несоизмеримыми и любая интерпретация признавалась равноправной. Автор поэтому ищет не окончательный метаязык, стоящий над всеми интерпретациями, а пространство, в котором они могут вступить в сравнительный диалог. Введение прямо говорит о необходимости системно организованного знания, способного служить основанием соизмерения различных концепций. Это интеллектуально амбициозная задача, и даже там, где Барковский не доводит ее до завершенной системы, само направление исследования представляется плодотворным.

Именно здесь, однако, обнаруживается и главное затруднение книги. Понятие «интегральности» обещает больше, чем сравнительный анализ, но критерий самой интеграции остается менее ясным, чем хотелось бы. Герменевтические концепции различаются не только терминологически, но и по своим фундаментальным онтологическим предпосылкам. Между нормативной герменевтикой Бетти, фундаментальной онтологией Хайдеггера, философской герменевтикой Гадамера и нигилистической линией Ваттимо существуют расхождения, которые не всегда могут быть примирены включением в более широкую модель. Если понимание у одного мыслителя остается направленным на адекватное восстановление объективированного смысла, у другого является способом бытия человека, а у третьего становится частью бесконечного процесса интерпретации без окончательного основания, возникает вопрос: действительно ли перед нами разные аспекты одного феномена или разные философские проекты, использующие одно слово? Книга показывает это напряжение чрезвычайно хорошо, но сама идея интегральной теории требует еще более строгого ответа на вопрос о границах совместимости.

Вторая критическая проблема касается нормативности. Если понимающий историчен, социален и обусловлен, а смысл открывается в событии интерпретации, на каком основании мы различаем понимание и непонимание, более адекватное и менее адекватное прочтение, продуктивную трансформацию смысла и насилие над текстом? Барковский стремится сохранить понятие истины понимания, что само по себе важно, но читателю может недоставать более развитой системы критериев. Именно здесь опыт филологической и библейской экзегезы способен поставить философской герменевтике трудные вопросы. Не всякое «слияние горизонтов» является успехом интерпретации. Можно прекрасно встроить древний текст в собственный современный горизонт и при этом полностью уничтожить его первоначальное притязание. Историко-грамматический анализ, жанр, структура аргумента, лексика, культурный контекст и интертекстуальные связи остаются необходимыми ограничителями. Герменевтика справедливо показывает, что метод не производит понимание автоматически; но из этого не следует, что методологическая дисциплина становится второстепенной.

Третья область возможной критики особенно заметна богословскому читателю. Барковский рассматривает человека преимущественно через философские категории историчности, социальности и обусловленности, однако христианская антропология добавляет к ним нравственное и духовное измерение. Непонимание связано не только с конечностью человека, но и с поврежденностью человеческого разума и воли. В библейском языке человек способен не просто ошибаться, но подавлять истину, любить тьму, искажать свидетельство в соответствии с собственными желаниями. С другой стороны, возможность понимания в богословии связана не только с языком и традицией, но и с действием Бога, откровением и просвещением Духа. Разумеется, было бы несправедливо требовать от философской монографии изложения христианской доктрины. Но именно поэтому прямой перенос ее теории понимания в библеистику требует богословского дополнения. Философская герменевтика убедительно описывает конечность интерпретатора; доктрина греха объясняет также его нравственную заинтересованность; доктрина откровения утверждает инициативу Бога; доктрина вдохновения задает особый статус библейского текста; экклезиология напоминает о церковном измерении чтения.

Книга окажется наиболее полезной читателю, уже имеющему первоначальное знакомство с философией XX века. Для студентов философии и аспирантов она дает компактную, но содержательно богатую карту герменевтического проблемного поля. Для исследователей гуманитарных наук ценность книги заключается в том, что понимание здесь рассматривается не как техническая операция чтения, а как фундаментальный механизм отношения человека к культуре и собственному существованию. Для специалистов по литературе, истории, культурологии и философии искусства особенно важна вторая глава. Для богословов и библеистов книга ценна как философское дополнение к специальным пособиям по экзегезе: она заставляет поставить более глубокие вопросы о том, что делает понимание возможным, чем отличаются смысл и интерпретация, как традиция участвует в чтении, что означает историческая дистанция и почему идеал беспредпосылочного толкования недостижим. Пасторам и проповедникам книга также может быть полезна, если они готовы к достаточно плотному философскому языку, поскольку она дисциплинирует самосознание толкователя и помогает увидеть опасность незаметного отождествления библейского текста с привычной конфессиональной или личной интерпретацией. Официально издание и было адресовано студентам, аспирантам, преподавателям философии и читателям, интересующимся герменевтикой, семиотикой и философией языка.

Для неподготовленного мирянина это, напротив, не лучший первый вход в герменевтику. Книга сравнительно коротка, но ее компактность достигается высокой плотностью философских имен, понятий и дискуссий. Здесь мало популяризаторских отступлений и почти невозможно читать отдельные фрагменты, не удерживая общую проблематику. В богословском клубе поэтому особенно плодотворно было бы читать ее не как самостоятельный учебник толкования Библии, а в сопоставлении с конкретной экзегетической традицией. Например, анализ историчности понимающего можно сразу проверять на реальных случаях изменения толкования библейских текстов; вопрос о смысле — сопоставлять с различением авторского намерения, текстового смысла и современного значения; проблему языка — обсуждать вместе с переводом и семантикой библейских терминов; опыт искусства — использовать для разговора о нарративе, поэзии, притче и апокалиптике. Тогда философская абстракция книги начинает работать как инструмент рефлексии над реальной практикой толкования.

Особенного внимания заслуживает этическое измерение герменевтики, которое хотя и не превращается у Барковского в отдельную моральную теорию, логически следует из всего построения. Если понимать — значит позволять иному горизонту поставить под вопрос мой собственный, то понимание требует определенной интеллектуальной добродетели. Необходимо быть способным слушать, различать собственные предпосылки, не подменять другой голос собственным и одновременно не растворяться в нем. Для богословского чтения это приобретает духовное значение: интерпретатор должен не только обладать техникой экзегезы, но и быть готовым к тому, что текст опровергнет его любимую систему, традицию или практику. Герменевтическая открытость сама по себе еще не является верой, но она способна разоблачать один из постоянных соблазнов религиозного чтения — превращение текста в подтверждение уже принятой позиции. В этом смысле философская теория понимания неожиданно соприкасается с древней христианской мыслью о необходимости быть не только исследователем Писания, но и его слушателем.

И все же итоговая ценность монографии заключается не в том, что она дает окончательную теорию понимания. Напротив, наиболее продуктивным оказывается то, что после ее прочтения само слово «понимание» перестает казаться простым. Барковский достигает поставленной им цели как минимум в одном решающем отношении: он показывает, почему проблема понимания не может быть оставлена частным методикам интерпретации. Понимание связано с тем, что такое смысл, как существует человек, что делает язык, каким образом история присутствует в настоящем, возможно ли общение разных горизонтов и каким образом истина открывается конечному и обусловленному субъекту. Именно поэтому автор говорит об «интегральной теории понимания» не как о факультативном дополнении к философии, а как о попытке заново организовать целый комплекс проблем, традиционно распределенных между гносеологией, онтологией, философией языка, эстетикой и философией культуры.

Для богословского клуба «Феномены понимания» представляют особый интерес именно как книга-посредник между философской герменевтикой и богословием. Она не предлагает доктрины Писания и не отвечает на конфессиональные вопросы экзегезы, поэтому использовать ее как нормативную богословскую герменевтику было бы ошибкой. Но именно благодаря этому она позволяет ясно увидеть философские предпосылки, которые часто остаются неосознанными в богословских спорах. Когда христианские толкователи дискутируют о буквальном и духовном смысле, историческом контексте, роли традиции, авторском намерении, современном применении или допустимости новых прочтений, они уже вступают в то проблемное поле, которое Барковский реконструирует на философском уровне. Сильная сторона книги состоит в том, что она учит видеть это поле целиком; ее слабость — в том, что стремление к интегральности временами оставляет открытым вопрос о последней норме, позволяющей сказать не только почему люди понимают по-разному, но и кто из них действительно понял предмет лучше.

Поэтому окончательная оценка книги должна быть высокой, но не некритической. Перед нами зрелая философская работа, значительная не объемом, а концентрацией проблемы. Она соединяет историческую реконструкцию с систематическим анализом, вводит русскоязычного читателя в сравнительно малоизвестные направления современной герменевтики и последовательно ведет от вопроса о смысле к вопросу о человеческом существовании и далее — к вопросу об истине. Ее интегральный проект нельзя считать окончательно завершенным: скорее книга действительно дает «контуры», как и обещает подзаголовок. Но именно в этом ее достоинство. Барковский не закрывает проблему понимания системой, а показывает, почему она остается одним из центральных узлов современной философии. Для богослова эта незавершенность становится приглашением к дальнейшей работе: философская герменевтика способна научить вниманию к историчности, языку, другому и собственным предпосылкам, тогда как богословие должно поставить перед ней дополнительные вопросы об откровении, истине, грехе, авторитете и возможности реального Божьего обращения к человеку через текст. В таком диалоге «Феномены понимания» оказываются не просто специализированной философской монографией 2008 года, а содержательным пособием по интеллектуальному самопознанию всякого, кто профессионально занимается текстом, культурой, историей или Священным Писанием.