Бармин - Полемика и схизма

Книга А. В. Бармина «Полемика и схизма. История греко-латинских споров IX–XII веков» принадлежит к тем исследованиям церковной истории, значение которых определяется не столько новизной одной крупной концепции, сколько радикальным изменением самого масштаба, в котором привычная историческая проблема предстает перед читателем. Разделение восточного и западного христианства нередко излагается посредством нескольких общеизвестных опорных дат и имен: патриарх Фотий и папа Николай I в IX веке, Михаил Керуларий и кардинал Гумберт в 1054 году, крестовые походы и, наконец, взятие Константинополя в 1204 году. При таком изложении создается впечатление почти линейного движения от богословского разногласия к окончательному институциональному расколу. Бармин разрушает именно эту схематичность. Уже во вступлении он напоминает, что привычное современному читателю противопоставление «католического» и «православного» не соответствует понятийному миру раннего Средневековья: обе стороны считали себя и кафолическими, и православными, а для возникновения конфессиональной антитезы необходимо было сначала усвоить представление о том, что «раздел Церкви уже совершился». (ESXATOS) Поэтому предмет книги — не только причины схизмы, но и намного более тонкий исторический процесс: каким образом отдельные богословские, литургические, канонические, юрисдикционные и культурные споры постепенно складывались в сознание устойчивого церковного отчуждения.

Перед нами крупное исследование объемом более шестисот страниц, охватывающее письменную греко-латинскую полемику от первых споров начала IX века до рубежа XIII столетия. Автор сознательно отказывается от написания еще одной богословской апологии одной из сторон. Его задача — «дать общую картину развития» споров, установить взаимозависимость полемических памятников, уточнить их авторство и датировку, соотнести литературную полемику с церковно-политическими событиями и выявить различия между восточным и западным способами ведения спора. (Phantastike) Такое самоограничение чрезвычайно важно для правильного чтения книги. Бармин не пытается решить, кто был прав в вопросе Filioque, допустимы ли опресноки, насколько обоснована римская доктрина первенства или насколько убедительна византийская критика латинских обрядов. Он исследует то, как аргументы возникали, заимствовались, изменялись, забывались, вновь обнаруживались и превращались в элементы коллективной церковной идентичности. Поэтому метод труда прежде всего историко-филологический: рукописная традиция, текстологические зависимости, датировка, атрибуция и политический контекст оказываются для автора не вспомогательным аппаратом, а основным инструментом реконструкции истории схизмы. Во вступлении особенно ясно видно, какую лакуну он стремится заполнить: отдельные эпохи и памятники к моменту написания книги были изучены достаточно хорошо, но отсутствовал целостный обзор письменной полемики от 809 до 1204 года, причем ряд важных текстов оставался малоисследованным или вообще неопубликованным. (Phantastike)

Первая глава вводит читателя в предысторию конфликта и сразу показывает одну из главных особенностей подхода Бармина: позднейшие разногласия он не проецирует назад на эпоху, когда конфессиональные границы еще не существовали. Спор об исхождении Святого Духа возникает внутри общего христианского интеллектуального пространства, сформированного тринитарными дискуссиями IV–VI веков и различными путями развития грекоязычного и латиноязычного богословия. Автор прослеживает западную традицию Filioque, ее связь с испанскими и франкскими исповедальными формулами, затем переносит внимание к Каролингской эпохе, франкским богословам и событиям начала IX века. Особое место занимают споры, возникшие вокруг франкских монахов в Палестине и Ахенского собора 809 года. Именно здесь появляется письменная полемика, которая станет одним из главных предметов всей книги. Показательно, что папа Лев III, хотя и разделял западное представление об исхождении Духа, не считал допустимым самовольное внесение Filioque в никео-константинопольский Символ. Для Бармина эта деталь важна потому, что она разрушает позднейшую ретроспективную картину двух уже вполне сформировавшихся богословских лагерей. В начале IX века догматическая формула, литургическое употребление и вопрос церковной власти еще не совпадают друг с другом; человек мог считать западное учение православным и одновременно возражать против изменения Символа.

Во второй главе спор входит в совершенно новую фазу при патриархе Фотии. Здесь Бармин показывает, насколько трудно отделить богословскую проблематику от экклезиологической и политической. Конфликт начинается вовсе не с Filioque, а с вопроса о законности смены патриарха Игнатия Фотием, о праве римского епископа пересматривать константинопольские решения и о юрисдикции над Болгарией. Николай I действует исходя из представления о Риме как высшей церковной инстанции, тогда как византийская сторона опирается на иной канонический и политический опыт. Уже внутри этого конфликта Фотий превращает Filioque в предмет принципиальной догматической полемики, а его окружное послание 867 года расширяет обвинительный материал за счет латинских обрядовых особенностей. Но особенно существенно наблюдение Бармина над эволюцией самого Фотия: обрядовые различия, сначала пригодные как полемическое оружие, впоследствии отходят на периферию, а в центре остается тринитарный вопрос. Автор подробно сопоставляет фотиевские построения с ответами западных авторов — Энея Парижского, Ратрамна Корбийского и других, показывая различие самих интеллектуальных стратегий: Фотий чаще стремится логически вывести неприемлемые следствия из позиции противника, западные же полемисты охотнее строят аргументацию на авторитетных текстах. При этом Бармин не идеализирует ни одну сторону и обращает внимание на реальные слабости как папской канонической аргументации, так и некоторых построений Фотия. (Phantastike)

Третья глава, названная «Долгое затишье», принципиально важна для общей концепции книги именно потому, что посвящена почти отсутствию полемики. Между концом IX и серединой XI века Бармин не обнаруживает непрерывной литературной войны двух христианских миров. Отношения Рима и Константинополя могли осложняться, имя папы могло временно исчезать из диптихов, возникали канонические конфликты, как, например, во время спора о четвертом браке Льва VI, но специальная противолатинская литература практически не развивается. Автор рассматривает позднейшие рассказы о якобы значительно более раннем окончательном прекращении общения и показывает их проблематичность. В заключении книги он объяснит отсутствие полемических памятников этого столетия «полным затиханием споров», тем самым отвергая модели, в которых схизма IX века почти автоматически продолжается вплоть до 1054 года. (Phantastike) Это одна из наиболее ценных исторических корректив книги: разделение предстает не прямой линией, а серией конфликтов, периодов примирения, забвения прежних аргументов и последующих вспышек.

Четвертая глава переносит читателя в 1050-е годы и показывает, что новая волна споров имеет существенно иной характер, чем фотиевская. Ее непосредственным фоном становится борьба за Южную Италию, норманнское наступление, конкуренция византийской и римской юрисдикций и сложная дипломатия Константина IX Мономаха. В этом контексте появляются письма Льва Охридского и полемические сочинения Никиты Стифата. На первый план теперь выходит не Filioque, а евхаристический хлеб, субботний пост, дисциплина духовенства и прочие обрядовые особенности. Бармин особенно внимательно исследует генеалогию аргументов об опресноках, показывая, что часть их вырастает из более ранней византийской полемики против армян. Следовательно, аргументация против латинян не возникает каждый раз ex nihilo: уже готовые схемы ересиологического рассуждения переносятся на нового оппонента. Так начинает формироваться один из характернейших процессов, проходящих через всю книгу: ритуальное различие постепенно переосмысливается как свидетельство догматической неполноценности. Хлеб становится уже не просто литургическим обычаем, а символом христологической правильности или неправильности. В этом смысле Бармин показывает, насколько опасной может стать богословская символизация обычая, когда церковная практика противника интерпретируется не как иной исторически сложившийся обряд, а как внешнее проявление ереси. (Phantastike)

Пятая глава посвящена знаменитому римскому посольству 1054 года, однако именно здесь привычная школьная схема «великой схизмы» подвергается наиболее серьезному усложнению. Бармин реконструирует действия кардинала Гумберта, архиепископа Петра Амальфитанского и Фридриха Лотарингского, их отношения с императорским двором и патриархом Михаилом Керуларием, диспут с Никитой Стифатом, сожжение последним собственного полемического текста, возложение легатами грамоты отлучения на алтарь Святой Софии и последующий константинопольский ответ. Существенно, что автор рассматривает не только богословские документы, но и различные версии мотивов Керулария, поведения Аргира и целей римского посольства. Событие оказывается не торжественным взаимным провозглашением раскола двух Церквей, а конфликтом конкретных лиц и институтов внутри крайне нестабильной политической ситуации. Даже после анафем политические контакты между Византией и Западом продолжаются, заключаются союзы, ведутся переговоры, а сам эпизод 1054 года почти не становится центральной точкой отсчета в позднейшей полемической литературе. Это наблюдение радикально меняет историческую перспективу: значение 1054 года огромно ретроспективно, но средневековые участники последующих споров далеко не всегда воспринимали его так, как воспринимаем его мы. (Phantastike)

Шестая глава, «После анафем», подтверждает этот вывод на особенно широком материале. Бармин показывает, что после 1054 года не возникает одномоментного нового конфессионального мира. Греко-латинские контакты сохраняются; отдельные восточные авторы способны положительно оценивать латинскую евхаристическую практику; папство и империя продолжают искать формы политического сотрудничества. Одновременно именно во второй половине XI века противолатинская литература начинает распространяться географически и жанрово. Особое значение приобретает древнерусская традиция: Бармин анализирует тексты, связанные с Феодосием Печерским, митрополитами Львом Переяславским, Иоанном Киевским, Ефремом и Никифором. Тем самым история греко-латинских споров перестает быть исключительно историей Константинополя и Рима. Полемические формулы движутся вместе с церковными людьми и книгами, переводятся, перерабатываются и оказываются частью формирования христианской культуры Руси. Здесь особенно хорошо видна текстологическая сила автора: сопоставляя наборы обвинений, их последовательность и характерные ошибки, он устанавливает зависимость одного сочинения от другого и реконструирует утраченные промежуточные стадии. Вместе с этим читатель наблюдает постепенное размножение «вин латинян», где серьезные вопросы о Filioque и Евхаристии соседствуют с обвинениями, относящимися к пище, постам, одежде, бритью, поведению духовенства и бытовым обычаям. Полемика начинает не просто обсуждать учение, но создавать образ другого христианского народа. (Phantastike)

Седьмая глава рассматривает эпоху после Первого крестового похода. Интуитивно можно было бы ожидать, что появление огромного количества западных воинов на Востоке и образование латинских государств немедленно приведут к резкому росту антизападной богословской литературы. Бармин показывает более сложную картину. Сам крестовый поход первоначально не производит столь сильного полемического перелома, как можно было бы предположить. При этом возникает новый опыт непосредственного сосуществования греческих и латинских христиан, а взаимные представления все больше формируются не только книгами, но и практикой соседства. На Западе важным событием становится деятельность Ансельма Кентерберийского, предлагающего новую форму доказательства Filioque и меньше зависящего от накопления сомнительных патристических свидетельств. На Востоке продолжается развитие текстов об опресноках и многочисленных перечней латинских «ересей» и «обычаев». Бармин прослеживает буквально литературное родословие этих списков, показывая, как одни и те же обвинения переходят из произведения в произведение, видоизменяются, дополняются и иногда обрастают фантастическими подробностями. К началу XII века полемика становится уже не только богословским обменом аргументами, но и устойчивой культурной традицией. (Phantastike)

Восьмая глава о константинопольских спорах 1112–1113 годов является одним из интеллектуальных центров монографии. Здесь вновь на первый план выходит Filioque, а сама полемика достигает значительно большей богословской сложности. В Константинополе появляются западные церковные представители, с которыми вступают в спор Евстратий Никейский, Никита Сеид, Феодор Смирней и другие авторы. Бармин тщательно разделяет различные эпизоды, которые более ранняя историография склонна была смешивать, и показывает, что папское посольство и пребывание миланского архиепископа Петра Гроссолана следует различать. Полемические тексты становятся длиннее, аргументация — технически сложнее, а стороны вынуждены более серьезно знакомиться с доводами друг друга. Автор особо отмечает, что суммарный объем византийских произведений этого короткого периода превосходит объем противолатинской литературы 1053–1054 годов, что позволяет считать 1112–1113 годы одним из ключевых рубежей всей истории споров. (Phantastike) Тем самым одна из центральных интуиций книги подтверждается снова: реальная история полемики совершенно не совпадает с хрестоматийной иерархией дат.

Девятая глава снова замедляет повествование. Царствование Иоанна II Комнина характеризуется относительным спадом интенсивности богословской борьбы, хотя переговоры об объединении Церквей не исчезают. Именно в такие периоды, как показывает Бармин, на первый план порой выходит вопрос папского первенства. Существенное место занимает западная традиция диалога, особенно Ансельм Хавельбергский, чьи сообщения позволяют увидеть личные встречи и диспуты восточных и западных богословов. Здесь же рассматриваются византийские представления о пентархии и исторических основаниях преимуществ отдельных патриарших престолов. Для читателя, привыкшего воспринимать схизму преимущественно через Filioque, этот материал особенно полезен: становится ясно, что спор о Святом Духе никогда не существовал в изоляции от вопроса о том, кто обладает правом окончательно определять церковное учение и каким образом соотносятся вселенскость Церкви, соборность и юрисдикционное первенство. (Phantastike)

Десятая глава описывает возобновление византийской полемики при Мануиле I Комнине. Международная политика снова тесно переплетается с церковной: Второй крестовый поход, отношения с норманнами, германским императором и папством создают постоянно меняющееся поле союзов и конфликтов. В этот период заметную роль играет Николай Мефонский, а вопрос Filioque вновь получает развернутую догматическую разработку. Одновременно ведутся переговоры, в которых возможность церковного единства рассматривается вполне практически. Именно эта близость возможного соглашения делает полемическую активность особенно значимой. Бармин осторожен и не сводит богословие к политическому заказу: даже когда автор полемического трактата близок к императорскому двору, исторических данных часто недостаточно, чтобы утверждать, что его текст был написан по распоряжению власти. Эта осторожность является одной из характерных добродетелей книги. Политический контекст у Бармина объясняет условия возникновения спора, но не уничтожает самостоятельности богословских убеждений участников. (Phantastike)

Одиннадцатая глава показывает зрелую фазу полемической традиции, когда спор уже обладает собственной библиотекой аргументов. Эпоха Мануила I становится временем больших сводов, катен и систематических собраний патристических свидетельств. Никита Маронеец, Андроник Каматир, Михаил Глика, Гуго Этериан и другие авторы работают уже не с несколькими тезисами, а с накопленным за столетия массивом аргументации. Особенно интересна фигура Никиты Маронейца, поскольку его позиция нарушает простое деление по географическому признаку: грекоязычный автор способен выдвигать построения в защиту Filioque. Ответом становится «Священное оружехранилище» Андроника Каматира, который систематизирует прежнюю византийскую аргументацию и привлекает огромный корпус святоотеческих свидетельств. Именно здесь видно, как спор превращается из реакции на конкретный конфликт в автономную интеллектуальную традицию. Аргументы продолжают жить даже тогда, когда непосредственный собеседник изменился; авторы спорят не только друг с другом, но и с библиотекой предыдущих поколений. Бармин показывает и существенную эволюцию византийского метода: если ранние греческие полемисты сравнительно редко строили доказательства на широких патристических собраниях, то во второй половине XII века обращение к отцам становится гораздо масштабнее. (Phantastike)

Двенадцатая глава доводит повествование до последних Комнинов и Ангелов. Интенсивность богословской полемики постепенно уменьшается, хотя политическая враждебность Запада и Византии временами достигает огромной силы. Особенно поразителен один из выводов Бармина: ни резня латинян в Константинополе в 1182 году, ни норманнское разорение Фессалоник в 1185 году сами по себе не вызывают сопоставимого взрыва религиозной литературы. Следовательно, политическая вражда и богословская полемика коррелируют, но не находятся в простой причинной зависимости. В конце XII века меняется и центр тяжести спора. У Иоанна Киннама и Феодора Вальсамона сильнее звучит критика папских полномочий, а переписка Иннокентия III с патриархом Иоанном X Каматиром переводит вопрос о единстве в область церковного устройства и первенства. Богословская история словно подходит к порогу 1204 года, но Бармин останавливается перед взятием Константинополя, поскольку именно это событие создаст уже качественно иной исторический мир. (Phantastike)

Заключение книги имеет значение самостоятельного историографического тезиса. Бармин суммирует сотни страниц анализа несколькими наблюдениями, каждое из которых существенно корректирует распространенное понимание схизмы. Во-первых, письменная полемика была гораздо более интенсивным явлением в Византии, чем на Западе: количество и объем восточных противолатинских сочинений многократно превосходят западные аналоги, вследствие чего автор называет этот литературный процесс «преимущественно византийским явлением». (Phantastike) Во-вторых, стороны демонстрируют заметную асимметрию. Большинство византийцев отвергает латинские опресноки, причем некоторые доходят до сомнения в действительности западной Евхаристии; большинство латинских авторов, напротив, не требует от греков перейти на пресный хлеб. В споре о Filioque западные богословы защищают собственную традицию, но обычно не настаивают, чтобы Восток внес добавление в свой Символ. Вопрос же папского первенства, столь важный для латинской экклезиологии, долгое время не получает столь же систематического ответа со стороны греков. (Phantastike)

Еще важнее наблюдение о способах коммуникации. Спор почти всегда ведется при недостаточном знании противника. Полемические произведения редко переводятся на язык другой стороны; греческие богословы мало читают западных отцов непосредственно, а западные авторы нередко пользуются сомнительными или псевдоэпиграфическими греческими свидетельствами. (Phantastike) В результате возникает трагический парадокс церковной полемики: чем больше стороны пишут друг о друге, тем меньше они иногда слышат друг друга. Литература, предназначенная для защиты истины, одновременно конструирует устойчивый образ противника. Обрядовые особенности получают ересиологическое истолкование, чужие бытовые привычки превращаются в признаки духовной испорченности, спорные исторические рассказы переходят из текста в текст, а богословская аргументация постепенно становится частью коллективной памяти. Именно поэтому окончательный результат процесса нельзя объяснить одним Filioque, одной папской претензией или одной анафемой.

Особенно убедителен главный исторический итог исследования: в конце XI и особенно в XII столетии для значительной части византийского духовенства «схизма была данностью». (Phantastike) Но Бармин показывает, что эта данность возникла постепенно. Сначала существует спор, затем повторяющаяся литература о споре, затем устойчивый набор обвинений, затем привычка мыслить другую церковную традицию как внешнюю, и лишь после этого разделение приобретает характер самоочевидного факта. Отсюда вытекает, пожалуй, наиболее глубокий богословский урок книги, хотя сам автор формулирует его как историк: схизма создается не только решениями и анафемами, но и памятью, языком, повторением, привычкой и полемической педагогикой. Церковь может оказаться разделенной в сознании своих членов раньше или иначе, чем это удается выразить одной канонической датой.

Не менее ценно то, что Бармин сопротивляется соблазну все объяснить политикой. В финале он действительно приходит к выводу, что крупные всплески византийской противолатинской активности часто совпадают с моментами непосредственного вмешательства папства в византийские церковные дела или реальной перспективой тесного церковно-политического сближения. Фотиева полемика развивается на фоне борьбы за Болгарию и папской поддержки Игнатия; Керуларий выступает в ситуации южноитальянского кризиса; всплеск 1112–1113 годов совпадает с новыми папскими требованиями; при Мануиле I усиление споров происходит одновременно с переговорами об объединении. (Phantastike) Но автор не превращает богословов в маски политических интересов. В этом отношении его работа заметно зрелее упрощенных моделей, где догматика объявляется лишь идеологией власти. Политические обстоятельства объясняют, почему вопрос становился острым именно сейчас; они далеко не всегда объясняют, почему конкретный богослов верил именно в то, что защищал.

Отдельного внимания заслуживают приложения. Бармин не ограничился синтезом опубликованной литературы, но включил издания и переводы важных первичных источников: двух редакций «Вопрошения князя Изяслава» под именем Феодосия Печерского, «Слова о Всесвятом Духе» Евстратия Никейского и сочинения Льва Тосканца «О ересях и лицемерии греков»; часть этих материалов была введена им в научный оборот впервые. (Phantastike) Благодаря этому книга становится одновременно исторической монографией, текстологическим исследованием и публикацией источников. Для специалиста это существенно повышает ее ценность: многие тезисы автора можно проверять непосредственно на материале рассматриваемых текстов.

Сильнейшая сторона труда состоит именно в способности заменить мифологизированную историю раскола документированной историей постепенного отчуждения. Бармин возвращает средневековым участникам спора их собственную историческую ситуацию и не заставляет их заранее знать итог событий. Он убедительно показывает, что 1054 год нельзя понимать как момент, когда миллионы восточных и западных христиан внезапно осознали себя принадлежащими к двум окончательно раздельным конфессиям. Не менее значимо раскрытие литературной преемственности аргументов: обвинение, которое в одном поколении возникает как ситуативная реплика, спустя столетие может восприниматься как древнее и самоочевидное свидетельство против другой Церкви. Для исторического богословия это чрезвычайно полезное напоминание о том, что традиция способна передавать не только вероучительную истину, но и исторические недоразумения, неудачную терминологию и полемические стереотипы.

Второе крупное достоинство — исключительная источниковедческая плотность. Книга требует от читателя усилия именно потому, что Бармин редко довольствуется общими утверждениями. Он сопоставляет рукописи, версии текстов, порядок аргументов, совпадения формулировок и возможные пути заимствования. Особенно ценна работа по атрибуции и датировке памятников. Для истории богословия подобные вопросы отнюдь не второстепенны: ошибочная датировка способна создать иллюзию зависимости более раннего автора от позднего, приписать человеку идеи, которых он не высказывал, или искусственно перенести полемику в политический контекст, с которым она не была связана. Бармин постоянно показывает, насколько сильно историческая интерпретация зависит от такой предварительной филологической работы.

Однако именно здесь обнаруживается и первое серьезное ограничение книги. Автор сознательно исключает богословскую оценку аргументов, и как историк имеет на это полное право. Но для богословского читателя данное самоограничение временами оказывается болезненным. Можно чрезвычайно подробно узнать, кто, когда и у кого заимствовал аргумент об исхождении Святого Духа, но остается открытым вопрос, насколько корректно сами участники понимали различие греческого ἐκπόρευσις и латинского processio, насколько их аргументы действительно противоречили друг другу и где спор был обусловлен разными богословскими языками. Аналогично историческая генеалогия спора об опресноках не заменяет богословского рассмотрения евхаристической символики, а история римских притязаний сама по себе не решает экклезиологического вопроса о природе первенства. Для специализированной исторической монографии это не недостаток в строгом смысле, но для труда, претендующего на центральное место в понимании церковного раскола, отсутствие систематического богословского эпилога ощущается отчетливо.

Второе ограничение связано с самой силой книги — ее энциклопедической насыщенностью. Огромное количество имен, текстов, рукописей и вариантов датировки делает чтение тяжелым даже для подготовленного человека. Автору явно пригодились бы синхронные таблицы, генеалогические схемы текстов, карты передачи полемических мотивов и краткие сводные характеристики основных произведений. Парадоксально, но монография, великолепно реконструирующая взаимосвязи текстов, не всегда позволяет читателю быстро увидеть эти взаимосвязи графически. В качестве последовательного исследования книга чрезвычайно сильна; в качестве справочника пользоваться ею сложнее, чем могло бы быть при столь богатом материале.

Третье методологическое ограничение заключается в неизбежной зависимости картины от сохранившейся письменной полемики. Трактаты и «перечни вин» отражают реальность, но не тождественны ей. Полемист по определению выбирает различия, тогда как повседневная церковная жизнь могла одновременно содержать сотрудничество, сослужение, взаимное признание, смешанные браки, торговые контакты и множество форм практического сосуществования. Сам Бармин неоднократно приводит свидетельства, показывающие именно такую сложность, однако структура исследования закономерно удерживает в центре конфликтные тексты. Поэтому читателю важно не сделать противоположной ошибки: после отказа от мифа о мгновенной схизме не следует создавать миф о том, будто история Востока и Запада IX–XII веков представляла собой непрерывное производство полемики. Сам материал книги как раз показывает, что эпохи ожесточенных споров сменялись десятилетиями почти полного молчания.

Особенно полезна книга будет профессиональным историкам Церкви, византинистам, патрологам и исследователям средневековой экклезиологии; для них она представляет собой не просто рассказ, а серьезный рабочий инструмент. Студентам богословия она принесет огромную пользу после первоначального знакомства с историей эпохи, поскольку учит отличать позднейший конфессиональный нарратив от самих источников. Пастырям и проповедникам ее чтение может стать важной школой осторожности: церковные конфликты редко укладываются в нравоучительную схему, где одна сторона однажды сказала неправду, другая защитила истину и в этот момент произошел раскол. Для мирян без предварительной подготовки книга, вероятно, окажется слишком технической, но внимательный читатель получит из нее редкую возможность увидеть, как богословие реально функционирует внутри истории. Наконец, для протестантского и евангельского читателя труд особенно ценен как напоминание о том, насколько легко вторичные обрядовые различия могут становиться маркерами самой принадлежности к истинной Церкви, если к ним присоединяются вопросы власти, исторической памяти и культурной идентичности.

В итоге «Полемика и схизма» — не книга о том, кто победил в тысячелетнем споре Востока и Запада, и даже не книга о том, почему в единственном смысле произошел раскол. Это гораздо более сложное исследование того, как христианские сообщества учатся быть разделенными. Бармин показывает, что догматическое расхождение, литургическое отличие, юрисдикционный конфликт и политическая конкуренция сами по себе еще не составляют окончательной схизмы. Схизма становится исторической реальностью тогда, когда различия соединяются в устойчивую систему взаимного восприятия, когда тексты начинают воспроизводить прежние обвинения, когда новое поколение наследует не только учение своей Церкви, но и готовый образ другой стороны, а временный конфликт превращается в элемент церковной памяти. Именно поэтому книга остается чрезвычайно важной не только для византинистики. Она заставляет богословски серьезного читателя задуматься над более общим и тревожным вопросом: каким образом защита истины может одновременно служить углублению отчуждения, если стремление понять оппонента оказывается слабее стремления опровергнуть его. В этом смысле исследование Бармина, намеренно лишенное исповедальной апологетики, неожиданно приобретает глубокое экклезиологическое звучание. Оно не предлагает легкой формулы преодоления церковного разделения, но убедительно показывает, почему подобные разделения оказываются значительно глубже одной анафемы, одного догматического термина или одной даты — и именно поэтому преодолеть их значительно труднее, чем просто отменить последствия отдельного исторического конфликта.