Барнетт - Богатство начинается с Бога

Книга Джейка Барнетта «Богатство начинается с Бога. Библейское учение о собственности», вышедшая в русском переводе в издательстве «Мирт» в 1997 году, представляет собой перевод английского труда Wealth and Wisdom, первоначально опубликованного в 1987 году. Уже библиографическое оформление русского издания точно обозначает предмет книги: перед нами не пособие по личному обогащению и не очередная популярная книга о семейном бюджете, а попытка сформулировать целостное библейское учение о собственности, деньгах, капитале, труде, богатстве и даянии. В этом отношении особенно важен исторический разрыв между двумя изданиями. Американский оригинал возник в поздний период холодной войны, в среде западного евангельского христианства, где христианам приходилось одновременно реагировать на потребительский капитализм, социалистическую критику рыночной экономики, богословие материального процветания и традиционный религиозный аскетизм. Русское же издание появилось уже после распада СССР, когда общество стремительно переходило от плановой экономики к рынку. В предисловии к русскому изданию прямо отмечено, что первоначально книга была рассчитана на людей, живущих в системе, где человек свободно распоряжается материальными ресурсами, но что новые экономические условия на постсоветском пространстве сделали ее неожиданно актуальной и для российского читателя. Поэтому русская публикация книги в 1997 году имеет почти символический характер: Барнетт обращается к христианам, которые должны заново осмыслить собственность, предпринимательство, капитал, благотворительность и личную ответственность после десятилетий принципиально иного экономического устройства.

Особенность книги определяется и личностью автора. Барнетт пишет не как профессиональный академический экономист и не как кабинетный богослов. Его исходным опытом были десятилетия предпринимательской деятельности в области строительства и реконструкции, практическое участие в благотворительности и миссионерской поддержке, многолетнее изучение Писания и семинары, первоначально проводившиеся среди христиан в Бразилии. Он сознательно рассматривает собственную деловую карьеру как форму христианского призвания. В его духовной биографии важную роль сыграло освобождение от представления, будто полноценное служение Христу обязательно требует пасторского или миссионерского положения: автор приходит к убеждению, что обычная профессиональная жизнь верующего также может быть пространством ученичества, свидетельства и служения Царству Божьему. Именно этим объясняется практический тон всей книги. Барнетт не пишет богословие собственности со стороны; он хочет доказать, что отношение к зарплате, дому, сбережениям, кредиту, инвестициям, бедности, богатству и помощи ближнему относится к самому центру христианской духовности.

Главную проблему книги автор формулирует предельно ясно: «Христиане не располагают цельной основанной на Библии философией материальных ценностей». Он видит вокруг себя несколько конкурирующих христианских установок, каждая из которых абсолютизирует лишь часть библейского свидетельства. Одни превращают материальное благополучие в доказательство Божьего благословения, другие считают богатство почти неизбежным нравственным злом; одни прославляют финансовую независимость, другие полагают, что настоящая вера требует постоянного материального риска и отказа от сбережений; одни фактически отделяют воскресную веру от экономической жизни, другие сводят все библейское учение о деньгах к обязанности отдавать десятину. Барнетт считает эти позиции недостаточными именно потому, что каждая строится на избранной группе текстов, а не на каноническом целом. Его метод поэтому состоит в поиске принципов, которые проходят через все Писание: от сотворения и грехопадения через устройство жизни Израиля к учению Иисуса и апостольским посланиям, а затем к современной экономической практике. При этом автор сознательно отличает универсальный принцип от исторической формы его применения. Он не хочет переносить аграрные законы Моисея непосредственно в современное общество, но спрашивает, какую цель преследовал Бог и какая богословская истина выражалась в конкретном постановлении. В самом вступлении Барнетт признает, что его труд не является исчерпывающим академическим исследованием: он хочет начать разговор и побудить читателя сформировать последовательную библейскую философию материальных благ.

В первой главе эта задача получает антропологическое основание. Человек, утверждает Барнетт, не является душой, временно попавшей в материальную оболочку: он одновременно духовное и телесное существо, помещенное Богом в физический мир. Поэтому пренебрежение материальной стороной жизни нельзя считать признаком зрелой духовности. Деньги занимают огромное место в человеческом существовании и именно поэтому неоднократно становятся предметом библейского наставления. Здесь автор формулирует одну из наиболее важных мыслей книги: «Деньги — существенный аспект нашей жизни, а жизнь в целом духовна. Разделение на священное и мирское искусственно». Отсюда возникает характерная для Барнетта концепция финансовой свободы. Она определяется не размером состояния, а свободой от тревоги, от рабства вещам, от необходимости постоянно удовлетворять растущие желания, а одновременно свободой пользоваться материальными благами с благодарностью и обращать их к вечным целям. Отношение к деньгам становится своеобразным индикатором духовной зрелости: не потому, что богатый духовнее бедного или бедный духовнее богатого, а потому, что материальные ценности обнаруживают скрытые мотивы сердца. Завершая главу рассуждением о взаимодействии верующего с культурой, Барнетт отвергает как изоляцию от экономической жизни, так и полное растворение в ней и предпочитает «критическое участие»: христианин должен активно присутствовать в обществе, но оценивать его нормы с точки зрения Писания.

Вторая глава посвящена предпосылкам, которые незаметно определяют наше поведение. Автор показывает, что представления о деньгах формируются не только Библией, но и семьей, культурой, социальным классом, церковной субкультурой и господствующей экономической идеологией. Поэтому даже искренне верующий человек может принимать за библейскую истину культурное предубеждение. Барнетт анализирует три особенно характерных комплекса. «Синдром вины» заставляет человека подозревать богатство, прибыль и капитал как нечто почти неизбежно нечистое; «синдром успеха» делает материальное преуспевание свидетельством духовности; «синдром зависимости» объявляет планирование, накопление и ответственность недостатком веры. Значение этой главы выходит далеко за рамки денег. Перед читателем фактически предлагается герменевтическая дисциплина: прежде чем спрашивать, что говорит Писание, необходимо осознать, что именно мы сами уже принесли к тексту. Барнетт поэтому настаивает на переходе от правил к принципам. Духовная зрелость предполагает не механическое выполнение готовых предписаний, а способность различать добро и зло, применять неизменную истину в меняющихся обстоятельствах и позволять Писанию исправлять не только поступки, но и мировоззренческие предпосылки.

Третья глава является богословским ядром всей книги. Барнетт обращается к первым главам Бытия и пытается вывести из богословия творения основные принципы Божьего экономического порядка. Материальный мир сотворен Богом и назван «хорошим весьма», поэтому материя сама по себе не является злом. Автор связывает отрицательное отношение к телесному и материальному с гностическими и манихейскими тенденциями и противопоставляет им библейское учение о благости творения. Человеку дана власть над землей, однако эта власть не абсолютна: человек действует как носитель образа Божьего и потому остается ответственным перед Творцом. Из понятия образа Божьего Барнетт выводит индивидуальность, свободу выбора, личную ответственность, разнообразие человеческих даров и право распоряжаться собственностью. Собственность для него абсолютна не перед Богом, а только в отношениях между людьми: перед Богом собственник остается распорядителем. Одновременно человек сотворен для сообщества, поэтому индивидуальность не должна превращаться в изоляцию. Падение вносит в экономическую жизнь грех, а проклятие земли — нужду и трудность производства. Разделение труда, обмен, деньги и капитал возникают как способы преодоления ограниченности и нужды. К концу главы Барнетт сводит свое понимание экономики к взаимодействию благости творения, человеческой свободы, ответственности, собственности, общинности, греха, труда и ограниченности ресурсов.

Четвертая глава проверяет найденные принципы на экономическом устройстве Израиля. Барнетт особенно осторожно предупреждает против прямого переноса ветхозаветных установлений в современность: законодательство Израиля было дано конкретному народу, в конкретной земле и преимущественно аграрной культуре, поэтому задача заключается в поиске цели постановления, а не в копировании формы. В Декалоге автор видит подтверждение права собственности через запреты красть и желать принадлежащего ближнему. Деньги рассматриваются как средство обмена и хранения ценности; капитал — как человеческие способности и материальные ресурсы, способные приносить длительный доход. Большое место отводится сохранению капитала: Барнетт истолковывает субботние и юбилейные постановления как защиту семьи от окончательной утраты производительной основы существования. Десятина, в его прочтении, не была обычным добровольным пожертвованием: она принадлежала Богу и передавалась левитам. Поэтому автор отказывается делать десять процентов обязательной нормой христианского даяния, утверждая, что новозаветная благотворительность стоит на иной, добровольной духовной основе. Уже здесь обнаруживается сквозная идея книги: Бог заботится не о максимальном изъятии собственности у человека, а о воспитании распорядителя, который умеет производить, сохранять, употреблять и отдавать.

Пятая глава переносит исследование в Новый Завет и задает вопрос, отменяет ли Иисус ветхозаветную экономическую логику. Ответ Барнетта отрицательный. Христос не объявляет материю, имущество или обеспеченность злом, но радикально раскрывает проблему господства сердца: невозможно служить одновременно Богу и маммоне. Заповедь «не заботьтесь» автор последовательно отказывается понимать как запрет на работу, сбережения или предусмотрительность; речь идет об избавлении от тревожной зависимости и восстановлении правильного порядка любви. Здесь же Барнетт рассматривает богатого юношу, Закхея, притчи об управителях и талантах, раннюю иерусалимскую общину и наставления апостолов. Деяния 2–5 не становятся для него аргументом в пользу отмены собственности, поскольку продажа имущества была добровольной, а Анания, по словам Петра, сохранял власть над своим имуществом. Но право собственности всегда ограничено любовью и обязанностью видеть нужду другого. Автор старается удержать две истины одновременно: Христос не требует универсальной бедности, но христианское богатство невозможно без щедрости; Бог не осуждает обеспеченность, но осуждает эксплуатацию, неправедную прибыль и безразличие к угнетаемому. В этом отношении пятая глава служит важной защитой книги от прочтения в духе «евангелия процветания»: имущество допустимо, но никогда не может быть мерилом Божьего благоволения.

Шестая глава собирает предыдущие наблюдения в образ жизни, соответствующий Божьему экономическому порядку. Барнетт принципиально отказывается говорить о единственной «христианской экономической системе»: даже устройство Израиля не смогло сделать грешных людей праведными, а Новый Завет прежде всего формирует новый тип человека, способного жить верно при различных общественных порядках. Центральными становятся три реальности — творение, капитал и община. Творение следует принимать с благодарностью; капитал — сохранять, развивать и использовать; общину — строить на соединении личной свободы и добровольной взаимной ответственности. Именно здесь особенно ясно проявляется одна из лучших концепций книги — «общинная личность». Человек не растворяется в коллективе, но и не существует как автономный экономический атом. Частная собственность должна сочетаться с готовностью делиться, личная ответственность — с ответственностью за ближнего, независимость — с взаимозависимостью. Такое равновесие позволяет Барнетту отвергать как принудительный коллективизм, так и эгоистический индивидуализм.

Седьмая глава начинает вторую часть книги и подробно рассматривает деньги и богатство. Ее главная тема — не само наличие имущества, а возможность его превратить в идола. Вещизм проявляется в алчности, зависти, собственничестве, гордости и ложном чувстве безопасности. Поэтому одна из самых емких формул автора гласит: «Деньги замечательны в роли слуги, но ужасны в роли господина». Главным противоядием становятся довольство, щедрость и сознание Божьей собственности. При этом Барнетт решительно защищает труд, сбережения и обеспечение будущего. Запасы и разумное страхование он рассматривает не как противоположность вере, а как нормальную ответственность. Особое внимание уделяется долгам: кредит не запрещен абсолютным образом, но является опасностью, поскольку может поработить человека и позволить ему потреблять сегодня будущий доход. Автор отличает инвестирование от спекуляции, гораздо выше оценивая первое как производительное использование капитала. Для богатых же устанавливается повышенная, а не уменьшенная ответственность: богатство увеличивает возможности делать добро и одновременно усиливает угрозы гордости, самодостаточности и эксплуатации.

Восьмая глава меняет тон книги: от предостережений автор переходит к богословию радости даяния. Слова «блаженнее давать, нежели принимать» становятся ключом к пониманию благотворительности не как налога на совесть, а как привилегии. Барнетт связывает способность давать с образом Божьим: Бог Сам есть щедрый Даятель, достигший вершины Своего дара во Христе, поэтому человек особенно полно проявляет богоподобие, когда свободно и с любовью делится с другим. Даяние одновременно укрепляет общину. Поэтому отношения между благотворителем и получателем в зрелом христианском братстве перестают быть отношениями сильного покровителя и слабого просителя. В замечательной краткой формуле автор описывает эту перемену: вместо «это мое, и я даю тебе» возникает «Бог дал нам, и мы поделимся». Отсюда следует и необходимость научиться принимать. Нужда не унижает человека, потому что роли дающего и принимающего могут меняться. Особенно ценно, что Барнетт настаивает: привилегия благотворительности принадлежит не только состоятельным; македонские христиане дают из бедности, а вдова становится примером перед Богом независимо от абсолютной суммы ее дара.

Девятая глава систематизирует свойства христианского даяния. Оно должно быть добровольным, радостным, соразмерным возможностям, щедрым, продуманным, регулярным и свободным от демонстративности. Здесь особенно последовательно проводится критика обязательной десятины как универсального новозаветного закона. Барнетт вовсе не возражает против десяти процентов как личной практики и даже считает ее хорошим началом, однако утверждает, что превращение процента в закон снижает высоту новозаветного требования: человек начинает считать долг исполненным там, где любовь могла бы побудить его дать гораздо больше. Не менее существенна полемика с коммерческим пониманием пожертвований. Автор признает Божье вознаграждение, но решительно отрицает механическую формулу «я даю Богу — Бог возвращает мне больше». «Истинное даяние — это не сделка или бартер», — подчеркивает он, отвергая попытку превратить пожертвование в гарантированную инвестицию в земное процветание. Вознаграждение прежде всего состоит в духовной зрелости, укреплении общины, молитвенной связи между людьми, участии в чужом служении и, наконец, в эсхатологическом «сокровище на небесах».

Десятая глава отвечает на практический вопрос об адресате помощи. Барнетт выстраивает концентрические круги ответственности: семья, нуждающиеся христиане, бедные, вдовы и сироты, духовные служители, церковная община, миссионерское служение и другие достойные проекты. Но важнее самих категорий принцип личного участия. Он опасается такой институционализации благотворительности, при которой человек переводит деньги организации и считает свою ответственность законченной. Помощь бедным должна по возможности не консервировать зависимость, а восстанавливать способность человека самостоятельно жить и служить: отсюда особое предпочтение образованию, профессиональной подготовке, трудоустройству и созданию капитала перед бесконечными денежными выплатами. Интересна и его трактовка церковных пожертвований. Расходы на жизнь собственной общины автор не склонен романтически называть благотворительностью: если верующие хотят помещение, служителей и церковные программы, они должны участвовать в их содержании. Более собственно «даянием» становятся помощь нуждающимся и миссия. Большое внимание уделено отношениям между миссионером и поддерживающими его христианами: Барнетт мечтает не о безличной системе спонсоров, а о партнерстве, близком тому, которое существовало между Павлом и филиппийцами.

Одиннадцатая глава открывает практическую часть книги размышлением о «творческом даянии». Автор категорически не хочет, чтобы читатель считал этот раздел предназначенным для миллионеров: «каждый может научиться использовать творческий подход при даянии — жертвуя даже небольшие суммы». Смысл творческого подхода заключается одновременно в увеличении доступных ресурсов и повышении эффективности помощи. Отсюда следуют весьма конкретные рассуждения об использовании налоговых льгот, фондах, приобретении жилья для миссионеров, образовательных инвестициях и передаче не только потребительских средств, но капитала, способного долго приносить пользу. За многочисленными американскими финансовыми примерами стоит серьезная миссиологическая мысль: помощь должна способствовать свободе и ответственности получателя, а не превращать его в постоянного иждивенца благотворителя. При этом Барнетт специально предостерегает от контроля посредством денег. После того как помощь дана, нельзя превращать ее в средство управления совестью или служением другого человека: дающий и принимающий остаются равными членами Царства Божьего.

Двенадцатая глава переносит теологию в повседневную финансовую дисциплину. «Финансовая свобода» вновь определяется не богатством, а контролем над расходами, способностью выполнять обязательства, иметь резерв, помогать другим и не позволять деньгам управлять жизнью. Главная практическая максима Барнетта предельно проста: «Живите ниже своих средств». От нее разворачиваются рассуждения о приоритетах, кредитах, покупке жилья и автомобилей, различении потребностей и желаний, планировании, семейном бюджете, поиске совета и постепенном создании капитала. Часть рекомендаций неизбежно несет на себе отпечаток американского быта 1970–1980-х годов, однако базовая мысль сохраняет силу: размер дохода сам по себе не создает финансовой зрелости. Книга постоянно возвращает читателя от количества денег к характеру человека. Поэтому последняя цель дисциплины — не накопление, а свобода: способность выполнять обязанности, быть щедрым и не становиться рабом собственного уровня потребления. В финале главы автор утверждает, что финансовая свобода возможна при различном уровне дохода именно потому, что она зависит прежде всего от отношения к расходам и от сформированных привычек.

Тринадцатая глава является наиболее исторически обусловленной частью книги. Барнетт сравнивает капитализм, социализм, коммунизм и смешанные системы, оценивая их по ранее сформулированным библейским критериям. Он заранее оговаривает, что Писание не предлагает универсальной экономической системы и что Новый Завет стремится прежде всего научить христиан ответственно жить при любом порядке. Тем не менее его симпатия к демократическому рыночному капитализму очевидна: частная собственность, свобода выбора, ограниченность государственной власти, добровольные объединения и децентрализованная ответственность, по его мнению, лучше соответствуют человеческой личности. Коммунизм подвергается особенно строгой критике за материализм, атеизм, коллективизацию собственности и тоталитарную концентрацию власти. При этом Барнетт не идеализирует капитализм. Он специально называет чрезмерный индивидуализм его, возможно, главным нравственным пороком и признает, что экономическая свобода может создавать пространство для эксплуатации и несправедливости. Христианским противовесом должна стать общинность — добровольная взаимная ответственность свободных людей. В итоге автор возвращается к важной мысли: главная проблема экономики не просто системная, а нравственная; никакая структура не устранит греховность человека, поэтому преобразование общества начинается с преобразования личности.

Заключение связывает все нити книги воедино. Барнетт вновь отказывается превращать Библию в финансовый справочник: «Он предпочел не давать нам никаких “готовых рецептов”… Вместо этого Он дал нам принципы, которые мы должны научиться применять». Именно поэтому материальная жизнь становится школой духовного взросления. Человек учится благодарности, самоограничению, труду, свободе, ответственности, щедрости и братству. Конечная задача не состоит в создании «христианского капиталиста» или «христианской экономической системы», а в формировании того, кого Барнетт называет общинной личностью. Затем появляется миссионерское измерение: финансовое поведение христианина должно отличаться от норм окружающей культуры настолько, чтобы само становиться свидетельством. Автор даже пишет, что экономическая деятельность верующих без слов может играть для окружающих «искупительную роль». В контексте всей книги ясно, что под этим выражением он подразумевает не сотериологическое искупление, совершаемое человеком, а видимое свидетельство Божьей благодати в экономической повседневности.

Сильнейшая сторона труда Барнетта состоит именно в возвращении материальной сферы внутрь христианского ученичества. Он убедительно разрушает ложную оппозицию между «духовным» и «финансовым» и заставляет читателя увидеть, что способ зарабатывать, тратить, откладывать, инвестировать и делиться является богословским поступком. Особенно ценна его двойная полемика. С одной стороны, книга практически несовместима с «евангелием процветания»: Бог нигде не обязан сделать верующего богатым, пожертвование не является механизмом получения прибыли, а бедность не свидетельствует о недостатке веры. С другой стороны, Барнетт столь же решительно отвергает романтизацию нищеты и подозрение против собственности как таковой. Такое равновесие делает его рассуждения полезными для евангельских общин, где обе крайности встречаются удивительно часто. Не менее ценно его учение о даянии как благодати и свободе. Перенося центр внимания с фиксированного процента на формирование щедрого сердца, автор возвращает 2 Кор. 8–9 их подлинную педагогическую силу. Вместо вопроса «сколько я обязан отдать?» возникает гораздо более требовательный вопрос: «каким человеком формирует меня Божья щедрость?»

Еще одним достоинством является соединение собственности и общины. Защищая право частной собственности, Барнетт не делает из него богословское оправдание автономного потребительского индивидуализма. Собственность необходима именно потому, что позволяет распоряжаться, отвечать, создавать, сохранять и добровольно делиться. В этом смысле понятие «общинной личности» принадлежит к самым плодотворным идеям книги. Оно особенно актуально для церковной жизни: помощь ближнему не должна ни уничтожать его достоинство через патернализм, ни прикрывать наше безразличие лозунгом личной ответственности. Интересно также, насколько сильно у Барнетта развит принцип достоинства получателя помощи. Его критика финансовой зависимости, миссионерского патернализма и попыток контролировать человека через пожертвования остается актуальной спустя десятилетия. Для пастырей и руководителей миссий это, возможно, одна из самых практически ценных частей труда.

Вместе с тем сильная концептуальная схема иногда заставляет автора видеть в библейском тексте больше, чем непосредственно следует из него. Наиболее заметно это в попытке вывести конкретные экономические институты почти непосредственно из imago Dei. Библия несомненно признает личную ответственность, собственность и запрет воровства, однако переход от образа Божьего к утверждению, что именно частная собственность является необходимым условием человеческой свободы, уже включает серьезную политико-философскую аргументацию, а не только экзегезу Бытия. Сходным образом юбилейный год Барнетт преимущественно понимает как механизм сохранения капитала в руках первоначальной семьи. В этом есть важная истина, но такой акцент несколько приглушает другую очевидную сторону текста — ограничение долговременной концентрации собственности, освобождение зависимых и периодическое восстановление экономически уязвимых семей. Автор очень убедителен, когда противостоит уравнительному коллективизму, но менее внимателен к тому, насколько радикально сам Ветхий Завет ограничивает абсолютное накопление.

С этим связана и более широкая проблема его анализа бедности. Барнетт справедливо подчеркивает личную ответственность, образование, труд, создание капитала и опасность систем, превращающих временную помощь в постоянную зависимость. Но временами его язык слишком легко позволяет заключить, что финансовые трудности обычно являются следствием плохих личных решений. Такая модель недостаточно учитывает сложность библейского свидетельства о структурном зле. Пророки обличают не только леность отдельного бедняка, но и несправедливые суды, земельную концентрацию, эксплуатацию работников, долговое порабощение и политическую власть состоятельных. Сам Барнетт знает и цитирует эти тексты, однако его практическая антропология заметно больше тяготеет к индивидуальной ответственности, чем к анализу общественных механизмов. Это особенно видно в его довольно категоричной критике государственных социальных программ. Здесь необходимо различать справедливое предостережение против зависимости и гораздо более широкое утверждение, будто институциональная социальная помощь по самой природе своей разрушительна.

Экономические разделы книги также следует читать с учетом времени их написания. Рассуждения об инфляции как фактически разновидности государственного воровства, настороженность к необеспеченным золотом деньгам, конкретные налоговые расчеты, процентные ставки, американские схемы кредитования и некоторые предположения о стоимости недвижимости принадлежат экономической дискуссии 1970–1980-х годов. Их нельзя автоматически переносить в XXI век. Еще очевиднее историческая ограниченность отдельных бытовых замечаний в главе о семейных финансах, включая предположение, что жена иногда приносит семейному бюджету больше пользы, экономно ведя хозяйство, чем работая вне дома. Такое наблюдение может быть справедливым для конкретной семьи, но не должно возводиться в нормативную модель христианской семьи. Подобные места не уничтожают основного аргумента, однако ясно показывают, почему сам предложенный Барнеттом принцип различения вечной истины и культурной формы следует применить и к его собственной книге.

Некоторые богословские формулировки также требуют осторожности. Стремясь противостоять пассивному ожиданию «манны небесной», автор временами выражается так, будто Божий промысл почти не распространяется на конкретные обстоятельства, а Бог лишь дает человеку мудрость и предоставляет ему действовать. Он даже пишет, что Бог не является партнером бизнеса, а Господом, и что не следует ожидать, будто Он будет чудесным образом устраивать рынок в пользу верующего. В пастырском отношении это здоровая коррекция магического мышления, но с точки зрения классической христианской доктрины промысла необходимо говорить точнее: Божье суверенное управление обстоятельствами не исключает человеческой ответственности, как и человеческое планирование не требует ослабления учения о Божьем промысле. Аналогично выражение «искупительная роль» экономического поведения допустимо лишь метафорически. Искупление в строгом новозаветном смысле совершает Христос; нравственная жизнь верующего свидетельствует об искуплении, являет его плоды, но не становится самостоятельной искупительной силой.

Можно поставить вопросы и к некоторым отдельным экзегетическим заключениям. Утверждение, будто новозаветная церковь практически не знает материальных «даров Богу», слишком категорично, поскольку сам Павел называет материальную помощь филиппийцев «благовонным курением, жертвой приятной, благоугодной Богу». Представление автора о том, что продажа имущества в иерусалимской церкви могла привести к последующей бедности христиан Иудеи, представляет собой возможную реконструкцию, но текст Деяний и посланий не устанавливает такой причинной связи. Наконец, его утверждение, что Иисус и апостолы почти не говорили о таких общественных явлениях, как рабство и положение женщин, нуждается в серьезной оговорке: Новый Завет действительно не дает программы политического аболиционизма, но непосредственно касается рабства, отношений господ и рабов, статуса женщин и радикально переопределяет их через новую идентичность во Христе. Здесь стремление автора доказать преимущество преобразования личности перед реформированием системы приводит к излишне резкому противопоставлению.

Тем не менее эти возражения не уменьшают значимости книги, а скорее показывают, где она особенно нуждается в зрелом чтении. «Богатство начинается с Бога» будет наиболее полезна пасторам, которым приходится наставлять церковь по вопросам денег и даяния; преподавателям и студентам богословия, изучающим христианскую этику; руководителям миссий и благотворительных организаций; предпринимателям-христианам; а также мирянам, которые хотят выйти за пределы примитивной дилеммы «богатство — благословение или грех». Особенно полезной она может оказаться для евангельских церквей постсоветской традиции, где исторический опыт государственного коллективизма иногда соседствует с подозрением к предпринимательству, тогда как новое потребительское общество, напротив, легко формирует культ материального успеха. Барнетт предоставляет язык для критики обеих крайностей. Но читать его следует не как последнюю инстанцию по экономической теории, а именно так, как он сам предлагает читать собственную книгу: как приглашение исследовать Писание и учиться применять принципы с духовной зрелостью.

Главное достоинство труда в конечном итоге заключается не в защите определенного экономического строя и даже не в практических финансовых рекомендациях. Его наиболее сильная мысль гораздо глубже: Бог не оставляет материальную жизнь за пределами освящения. Дом, работа, зарплата, накопления, долг, имущество, щедрость, наследство, профессиональное мастерство и помощь нуждающемуся могут становиться пространством послушания Христу. Богатство в заглавии книги поэтому означает не просто количество имущества. Подлинное богатство «начинается с Бога» потому, что именно Бог является Творцом материального мира, окончательным Владельцем, источником человеческих способностей и образцом щедрости. Человек же призван не поклоняться вещам и не презирать их, а принимать их с благодарностью, распоряжаться ими ответственно и обращать временное на служение вечному. Именно в этом напряженном равновесии между свободой и ответственностью, собственностью и общиной, наслаждением и самоограничением, трудом и благодатью, приобретением и даянием заключается наиболее убедительный и сохраняющий актуальность вклад книги Барнетта в евангельское богословие материальной жизни.