Barnett - Revelation

Книга Рэя Барнетта «Revelation: A Simple, Powerful Message of Hope for All Believers, of All Generations», впервые изданная в 2011 году, принадлежит к тому типу работ об Апокалипсисе, которые возникают не столько из академического интереса к сложнейшей книге новозаветного канона, сколько из пастырской тревоги по поводу того, во что эта книга превратилась в массовом христианском сознании. Для Барнетта отправной точкой становится заметный парадокс: произведение, данное церквам как слово утешения, стойкости и надежды, в значительной части современной евангельской культуры сделалось источником страха, спекуляций и бесконечных попыток сопоставить каждую апокалиптическую деталь с новейшими технологиями, политическими союзами и военными кризисами. Именно поэтому автор начинает не с вычислений, схем или определения даты написания Откровения, а с воображаемой сцены мученичества христианина первых веков, а затем сразу переносит читателя к собственному опыту преподавания этой книги верующим, живущим в условиях реальных гонений. Такая композиция задает hermeneutical horizon всей работы: Апокалипсис необходимо читать прежде всего глазами тех, кому угрожают преследование, тюрьма и смерть за исповедание Христа, а не глазами благополучного западного читателя, разыскивающего в тексте указания на очередной политический кризис. Барнетт признается: «Это удивительная книга — книга жизни, радости и обновления» (с. 4). В этом утверждении заключена вся программа его труда.

Исторически книга Барнетта появилась после нескольких десятилетий необычайной популярности футуристической эсхатологии в англоязычной евангельской среде, где пророческие конференции, схемы последних времен, популярные романы, дискуссии о «восхищении Церкви», Антихристе, восстановлении храма, европейских союзах, компьютерных технологиях, штрихкодах и микрочипах сформировали целую культуру чтения Апокалипсиса. Автор многократно вспоминает подобные попытки, включая панику вокруг 2000 года, рассказы о спрятанных запасах продовольствия и очередные идентификации «начертания зверя». Однако его книга представляет собой не просто полемику с диспенсационализмом. Положительная задача значительно важнее отрицательной: Барнетт стремится вернуть Откровение в контекст всего библейского повествования, сделать Евангелие ключом к его символике и показать, что центральным событием апокалиптической истории является не будущий выход Антихриста, а уже совершившаяся смерть, воскресение и воцарение Иисуса Христа. По своей общей конструкции его подход ближе всего к идеалистическо-амилленарной традиции с отчетливо выраженным принципом рекапитуляции: различные серии видений, по Барнетту, не следуют хронологически одна за другой, а вновь и вновь изображают одну и ту же эпоху между первым и вторым пришествиями Христа с разных точек зрения.

Первая глава посвящена необходимой, по мнению Барнетта, предварительной герменевтике. Автор начинает с жанра и настаивает, что апокалиптическую литературу нельзя читать как газетный репортаж или техническое описание. Его пример с «Алисой в Стране чудес» намеренно прост: если навязать произведению неподходящий способ чтения, можно заставить его означать практически все что угодно. Так же происходит с Откровением, когда каждый образ воспринимают как зашифрованное описание будущего технического устройства. Для Барнетта символ в апокалиптике предназначен не для сокрытия истины от обычного читателя, а для ее мощного образного выражения. Поэтому одна из важнейших его формул звучит предельно лаконично: «Смысл — не в деталях» (с. 15). Семиглазый Агнец не требует поиска семи физических глаз, а всадник, звезда, гора или зверь не обязаны иметь буквальный эквивалент. Автор обращается к поэтическим образам Ветхого Завета и показывает, что христиане без затруднений читают метафорически песни и пророчества, но неожиданно отказываются от этой способности, открывая Апокалипсис. Особенно удачно сформулирован его принцип универсальности символического языка: символы даны так, чтобы быть понятными «всем поколениям, во всех культурах и на протяжении всей истории» (с. 21). Тем самым Барнетт заранее отсекает интерпретации, которые могли стать осмысленными только после появления компьютера, ядерной бомбы или международной кредитной системы.

Во второй главе этот герменевтический принцип проверяется на материале Второй книги Царств 22. Барнетт просит читателя представить буквально Бога, из ноздрей Которого идет дым, из уст — огонь, Который летит на херувиме и поражает противников молниями. Нелепость подобной буквальности должна подготовить читателя к языку Откровения. Давид не сообщает научные сведения о механизме Божьего передвижения; он свидетельствует о грандиозном вмешательстве Бога в свое избавление. Аналогично и Иоанн не дает технических характеристик будущей войны. Эта глава на первый взгляд может показаться слишком элементарной, но педагогически она важна: Барнетт не просто объявляет апокалиптические образы символами, а учит читателя замечать, что тот уже использует такой способ интерпретации в других частях Писания. Одновременно автор язвительно замечает, что пророческая система, вынужденная каждые несколько лет заменять прежние идентификации новыми, едва ли может претендовать на обладание секретным ключом к Божьему замыслу.

Третья глава дополняет жанровый принцип несколькими фундаментальными ключами. Прежде всего Барнетт отвергает представление о линейной хронологии Откровения. Если в шестой главе книги Иоанна уже происходит космическое разрушение, исчезают небо и горы и наступает день гнева Агнца, невозможно затем просто продолжить историю так, словно конец еще впереди. Аналогичные сцены окончательного суда появляются и далее. Автор сравнивает композицию Апокалипсиса с картиной, которую можно описывать несколько раз, каждый раз переводя внимание на другой участок. Это приводит к принципу повторяющихся циклов. Вторым ключом становится первоначальный адресат: всякая интерпретация должна прежде всего иметь смысл для семи церквей Малой Азии. Третьим — насыщенность ветхозаветными образами: Египет, Исход, пророки, храм, Вавилон, Мегиддо, Моисей и Илия образуют словарь Иоаннова мира. Наконец, решающим ключом является Евангелие. Именно здесь появляется, пожалуй, наиболее выразительная формула всей книги: «Откровение смотрит не к победе, а от победы» (с. 41). Победа уже одержана в распятии и воскресении Христа; будущее лишь обнаружит ее универсальные последствия. Поэтому несколькими страницами позднее Барнетт подчеркивает: «Именно на кресте Иисус одержал победу» (с. 47).

Четвертая глава рассматривает Откровение как повествование, построенное на противоположностях. Агнцу противостоит дракон, свидетелям Бога — звери, печати Божьей — начертание зверя, Новому Иерусалиму — Вавилон, невесте — блудница, брачному пиру Агнца — страшная трапеза птиц над поверженными врагами. Барнетт верно замечает, что эти противопоставления несут не только информацию, но и нравственную силу. Иоанн стремится не удовлетворить любопытство читателя относительно будущего, а сформировать его любовь и отвращение: показать, к какому царству следует принадлежать и из какого необходимо выйти. В этом смысле Апокалипсис становится книгой духовной ориентации. Его символика не является нейтральной загадкой, она требует решения о верности. Такое прочтение позволяет автору постоянно переводить эсхатологию из области хронологии в область ученичества.

В пятой главе начинается непосредственное прохождение текста Откровения. Первая глава Апокалипсиса представлена как великий ответ на вопрос о том, кто в действительности управляет миром. Император может претендовать на титул господина, Рим может обладать мечом, а христиане могут казаться бессильным меньшинством, но Иоанн видит Христа как Владыку царей земли, Первенца из мертвых и обладателя окончательной власти. Особенно хорошо Барнетт сопоставляет образ Христа с «Ветхим днями» из книги Даниила, показывая высокую христологию видения. Меч, исходящий из уст Иисуса, противопоставляется физическому мечу империи: последнее слово истории принадлежит не Риму, а Слову Божьему. Здесь же автор формулирует важную сотериологическую идентичность Церкви как искупленного кровью Агнца царства священников. Даже смерть оказывается переопределенной: ключи от смерти и ада находятся у Христа, а не у сатаны.

Шестая глава, посвященная обращениям к семи церквам, является одной из наиболее пастырски насыщенных частей книги. Барнетт решительно отвергает популярную схему, согласно которой семь общин представляют семь последовательных эпох церковной истории. Для него это реальные церкви первого столетия, а их духовные состояния воспроизводятся в Церкви каждого поколения. Ефес оказывается трагическим примером ортодоксии без первой любви: правильное учение, стойкость и способность распознавать лжеучителей не компенсируют охлаждения любви. Смирна, напротив, материально бедна и преследуема, но названа богатой; для читателей Барнетта, знакомых с гонимой Церковью, именно она становится особенно важным образцом. В Пергаме внешнее насилие уступает место более тонкой стратегии соблазна, поэтому история Валаама используется для объяснения духовного компромисса. В Фиатире появляется образ Иезавели и опасности религиозного обольщения, а Барнетт переводит его в современную плоскость, резко критикуя проповедников процветания и иные харизматические злоупотребления.

Продолжая разбор семи церквей, автор видит в Сардах страшное расхождение между репутацией и действительным духовным состоянием: община считается живой, но Христос называет ее мертвой. Филадельфии обещана дверь, которую никто не способен закрыть; Барнетт понимает ее прежде всего не как удобный миссионерский случай, а как гарантированный Христом доступ в Его царство, которого не может лишить верующих никакая земная власть. Лаодикия, напротив, становится зеркалом самодостаточного благополучного христианства. Ее знаменитые местные особенности — богатство, ткани, медицина и неудовлетворительное водоснабжение — помогают автору объяснить язык духовной нищеты, наготы, слепоты и теплоты. Барнетт справедливо напоминает, что слова Христа «се, стою у двери и стучу» первоначально обращены не к язычнику на евангелизационном собрании, а к церкви, из которой сам Господь оказался фактически вытеснен. Эта экклезиологическая перспектива придает знакомому тексту утраченную остроту.

В седьмой главе, разбирая Откровение 4–5, Барнетт предлагает меньше анализировать второстепенные детали и больше позволить видению произвести то впечатление, ради которого оно было дано. Центром вселенной становится престол, а центром небесного поклонения — Агнец. Автор не считает необходимым окончательно идентифицировать каждого старца и каждое живое существо; смысл видения заключается прежде всего в неоспоримом Божьем суверенитете. Особенно значимо соединение Льва и Агнца: Иоанн слышит о Льве из колена Иудина, но видит закланного Агнца. Победа Божьего Мессии осуществляется парадоксальным образом — через жертву. Поэтому власть Христа над свитком истории основана не на произвольной силе, а на Его искупительном деле. В этой части становится особенно заметной сильная сторона Барнетта: он последовательно сопротивляется такому прочтению Апокалипсиса, при котором Христос исчезает за Антихристом, зверем, числом 666 и геополитическими расчетами.

Восьмая глава посвящена снятию печатей. Первого всадника на белом коне Барнетт, в отличие от толкований, видящих здесь Христа, понимает как образ человеческого завоевания; за ним следуют война, голод и смерть. Это не единичная серия событий последнего семилетия мировой истории, а повторяющиеся реалии падшего мира. Пятая печать переносит взгляд к мученикам, вопрошающим: «Доколе?», а шестая уже выводит к окончательному дню гнева. Из этого автор снова заключает, что повествование не может быть последовательной хронологией. Далее Откровение сопоставляется с Матфея 24. Здесь Барнетт делает важное пастырское наблюдение: войны и слухи о войнах Иисус называет не доказательством немедленного наступления конца, а явлениями, которые должны произойти, причем «это еще не конец». Он противопоставляет разрушение Иерусалима в 70 году и всемирно видимое возвращение Христа, одновременно отвергая идею тайного пришествия, после которого история еще долго продолжается. Даже читатель, несогласный с его амилленарной схемой, должен оценить стремление автора не превращать каждую войну в очередное доказательство того, что данное поколение обязательно является последним.

Девятая глава рассматривает седьмую главу Откровения как ответ на вопрос о судьбе Божьего народа среди потрясений истории. Число 144 000 Барнетт понимает символически как полноту искупленного сообщества. Особое значение он придает литературному приему «слышит — видит»: как Иоанн сначала слышит о Льве, а затем видит Агнца, так он слышит число запечатленных из Израиля, а затем видит неисчислимое множество из всех народов. Для автора это одна и та же искупленная община, увиденная под двумя образами. «Великая скорбь» также не ограничивается будущими семью годами, а обозначает скорбь, через которую проходит Церковь на протяжении всей эпохи между пришествиями. Здесь особенно ясно проявляется экклезиология Барнетта: он говорит о едином народе Божьем, объединяющем верующих из иудеев и язычников, и склонен отождествлять этот народ с истинным Израилем. Завершение седьмой печати молчанием на небе становится еще одним завершением цикла и подтверждением рекапитуляционной структуры.

Десятая глава начинает толкование труб. Если печати преимущественно изображали страдания человеческой истории, трубы раскрывают их как предупреждение миру, отказывающемуся покаяться. Барнетт читает поражение земли, моря, рек и небесных светил на фоне египетских казней и мотивов анти-творения: созданный Богом упорядоченный мир становится для восставшего человечества источником угрозы. Он категорически отказывается связывать Полынь исключительно с Чернобылем или видеть в одном конкретном бедствии окончательное исполнение видения. Землетрясения, цунами, ураганы, войны и эпидемии приводятся как исторически повторяющиеся напоминания о хрупкости человеческой цивилизации. Пятая и шестая трубы усиливают демоническое измерение зла; даже переживая последствия собственного бунта, человечество не раскаивается. В этой части Барнетт убедительно разрушает презентизм — склонность считать катастрофы собственного поколения беспрецедентными, — хотя именно здесь начинает проявляться и одна из проблем его богословия провидения: язык прямого приписывания конкретных природных катастроф Божьим предупреждающим действиям порой звучит значительно увереннее, чем позволяет сложность библейского свидетельства о страдании.

Одиннадцатая глава продолжает тему труб и сосредоточивается на храме, сорока двух месяцах и двух свидетелях. Будущий буквальный храм в Иерусалиме Барнетту не нужен, потому что новозаветное исполнение храмового образа он видит в Божьем народе. Более того, восстановление жертвенной системы после окончательной жертвы Христа кажется ему богословски движением назад от реальности к тени. Сорок два месяца, тысяча двести шестьдесят дней и три с половиной времени он связывает между собой и трактует как символ всей эпохи свидетельства Церкви. Два свидетеля вобрали в себя черты Моисея, Илии, Иеремии и двух маслин Захарии; поэтому искать двух конкретных чудотворцев последнего времени автор считает ошибкой. В них представлена свидетельствующая Церковь, которую мир может временно унизить и даже считать уничтоженной, но не способен лишить окончательной победы. Седьмая труба вновь приводит историю к концу: царство мира становится царством Господа и Его Христа. Эта повторная развязка служит одним из наиболее сильных аргументов Барнетта в пользу циклической композиции книги.

Двенадцатая глава переходит к образам женщины, младенца и дракона. Младенец, которому надлежит пасти народы железным жезлом, — Христос; дракон прямо назван древним змием, дьяволом и сатаной; женщина для Барнетта представляет не только Марию и не национальный Израиль как таковой, а Божий народ, из которого приходит Мессия и к которому принадлежат Его братья и сестры. Вознесение Сына становится поворотным событием космической войны. Изгнание сатаны с небес интерпретируется в свете победы креста, воскресения и вознесения; дракон уже побежден, хотя продолжает яростно преследовать потомство женщины. Поэтому гонения на святых представляют не свидетельство поражения Бога, а реакцию поверженного врага. Верующие побеждают «кровью Агнца и словом свидетельства», и именно эта перевернутая логика победы — возможность победить даже через мученическую смерть — составляет одно из наиболее глубоких пастырских прозрений книги.

В тринадцатой главе действие дракона приобретает политическую и религиозно-идеологическую форму. Зверь из моря собирает черты зверей Даниила и для Барнетта представляет не одного исключительно будущего человека, а повторяющуюся в истории богоборческую государственную власть. Для первых читателей таким воплощением прежде всего был Рим, но сама реальность зверя шире Рима. Второй зверь, позднее названный лжепророком, изображает религиозные и идеологические механизмы, заставляющие человечество поклоняться политической силе. Особенно последовательно автор применяет свой символический принцип к начертанию зверя: если печать Бога на Его слугах означает принадлежность и верность Богу, то параллельное начертание зверя естественнее понимать как знак принадлежности противостоящему царству, а не как электронный имплантат. Здесь появляется еще одна характерная фраза Барнетта: «Книга Откровение — книга символов, а не книга загадок!» (с. 189). Число 666 он истолковывает как утроенную человеческую неполноту: шесть снова и снова не достигает семи.

Четырнадцатая глава показывает окончательный исход противостояния. Сто сорок четыре тысячи снова предстают вместе с Агнцем, и Барнетт не видит в них отдельную элиту безбрачных мужчин, а понимает их девственность как символ духовной верности. Ангел провозглашает вечное Евангелие, Вавилон объявляется павшим, предупреждение о поклонении зверю достигает своей предельной серьезности, после чего следуют образы жатвы. Для автора здесь существуют в конечном счете только две принадлежности, обозначенные двумя печатями, и две окончательные судьбы. Вавилон вводится как всеобъемлющий символ мира, организованного в сопротивлении Богу. Связь с Вавилонской башней позволяет Барнетту увидеть за историческими городами и империями одну повторяющуюся человеческую мечту о самодостаточном величии. Жатва вновь приводит читателя к завершению истории, что еще раз подтверждает: последующие главы не описывают события, хронологически происходящие после уже наступившего конца, а вновь подходят к нему с новой стороны.

Пятнадцатая глава рассматривает семь чаш как финальную форму Божьего гнева. Если трубы были частичными и предупреждающими, чаши уже не оставляют пространства для нового цикла покаяния. Образы снова воспроизводят египетские казни: язвы, кровь, мрак, жара и уничтожение привычного порядка. Особое внимание Барнетт уделяет Армагеддону. Он отказывается превращать Мегиддо в географическую площадку будущей мировой войны с танками, авиацией и ядерным оружием. Через ветхозаветную память Мегиддо становится символом решающего столкновения царств. Демонические силы действительно собирают мир против Бога, но никакого равного по силам сражения в итоге не получается: Божьего слова достаточно для уничтожения противников. Седьмая чаша звучит формулой «совершилось», и Вавилон падает. Тем самым Барнетт удачно возвращает страху перед «Армагеддоном» его богословский центр: объектом страха должны быть не Россия, Китай или новая военная технология, а окончательный и праведный Божий суд.

Шестнадцатая глава разворачивает образ Вавилона из семнадцатой и восемнадцатой глав Апокалипсиса. Барнетт не соглашается с отождествлением блудницы исключительно с Римской империей или, в протестантской полемической традиции, исключительно с Римско-католической церковью. Рим для первого столетия является важнейшим воплощением Вавилона, но сам образ охватывает систему политического господства, религиозного обмана, экономического соблазна и роскоши, противопоставленную Божьему царству. Цари сотрудничают с блудницей, торговцы обогащаются благодаря ей, а народы опьяняются ее великолепием, пока неожиданно не обнаруживается хрупкость всей системы. Призыв «выйди от нее, народ Мой» Барнетт понимает не как географическое переселение, а как требование прекратить духовное участие в ценностях Вавилона. Падение этого царства вызывает плач у тех, кто извлекал из него выгоду, и радость на небе. Важной заслугой автора здесь является соединение идолопоклонства с экономикой и властью: зло в Откровении существует не только как индивидуальная безнравственность, но и как целая цивилизационная система желания, богатства и контроля.

В семнадцатой главе после долгих сцен власти зверя и Вавилона наконец открывается небо, и появляется Всадник на белом коне, чьи имена — Верный и Истинный, Слово Божие, Царь царей и Господь господствующих. Барнетт сознательно подчеркивает, что это не длительная битва равных противников. Земные царства могут собрать всю доступную им мощь, но одного слова Христа достаточно, чтобы их сопротивление завершилось. Меч, исходящий из уст Царя, снова указывает на суверенную силу Его слова. Страшный пир птиц изображает окончательное унижение сил, считавших себя вершителями истории. Зверь и лжепророк отправляются в озеро огненное. Для автора эта сцена принципиально освобождает христианскую эсхатологию от почти дуалистического воображения, в котором Христос и сатана представлены как два приблизительно равных полководца, чья будущая борьба имеет неопределенный исход. В Апокалипсисе, по Барнетту, вопрос о победителе никогда не открыт: напряжение связано с верностью святых, но не с возможностью поражения Христа.

Восемнадцатая глава посвящена, вероятно, самому спорному тексту книги — тысячелетнему царству Откровения 20. Барнетт рассматривает связывание сатаны в связи со словами Иисуса о связанном сильном человеке и с новозаветными текстами о поражении князя мира. Сатана связан не в смысле полного прекращения всякой деятельности, а в том, что после победы Христа он уже не способен удерживать народы в прежнем всеобщем обмане и препятствовать распространению Евангелия. Тысяча лет поэтому понимается не как буквальный период после второго пришествия, а как символ полноты времени между победой Христа и окончательным завершением истории. Души мучеников царствуют с Христом; «первая смерть» не лишает их жизни, а «первая воскресение» интерпретируется в рамках уже полученной верующими жизни во Христе и их небесного царствования. В конце сатана на краткое время получает возможность собрать Гога и Магога против святых, но очередная ожидаемая «битва» заканчивается мгновенным Божьим вмешательством. После этого сам древний змей отправляется в озеро огненное, а великий белый престол открывает окончательность суда.

Девятнадцатая глава завершает книгу возвращением к началу Библии. Барнетт намеренно называет ее «Назад к началу», потому что Откровение 21–22 не просто добавляет небесный эпилог к истории, а восстанавливает и превосходит то, что было потеряно в Эдеме. Вновь появляются река, дерево жизни, непосредственное Божье присутствие и человеческое царствование; исчезают проклятие, смерть, боль и закрытый доступ к жизни. Новый Иерусалим Барнетт истолковывает через параллель с Вавилоном: как Вавилон является городом и одновременно обществом, так невеста является и городом, и Божьим народом. Поэтому гигантские размеры города не требуют архитектурной буквальности. Отсутствие храма означает, что тень уступила место непосредственному присутствию Бога и Агнца; отсутствие солнца подчеркивает, что Сам Агнец является светом. Имена двенадцати колен на воротах и двенадцати апостолов в основаниях Барнетт снова использует для утверждения единства народа Божьего. Очень личный рассказ о пожилой женщине из преследуемой домашней церкви, которая со слезами читала вслух две последние главы, помогает понять, почему автор сопротивляется чрезмерному аналитическому расчленению этой картины: для страдающего христианина слова о мире без смерти и слез являются не предметом эсхатологического любопытства, а обетованием дома.

Заключительное слово логически возвращается к тому, с чего книга начиналась. Апокалипсис должен не сообщить верующему тайные данные, а привести его к Христу и сохранить в верности Христу. Используя образ Небесного города из «Путешествия пилигрима» Беньяна, Барнетт завершает труд фактически евангелизационным обращением. Последняя его формула предельно проста: «Твоя единственная надежда — Иисус. Твоя надежная надежда — Иисус» (с. 256). Этой фразой хорошо измеряется вся книга. Несмотря на сотни страниц о зверях, трубах, чашах, драконе, Вавилоне и суде, автор хочет, чтобы читатель закрыл ее, думая не о звере, а об Агнце. В этом отношении Барнетт достигает своей главной пастырской цели.

Сильнейшая сторона книги заключается именно в этом последовательном христоцентризме. В популярной эсхатологической литературе странным образом нередко оказывается, что большую часть внимания получают Антихрист, сатана, войны, Израиль, храм и политическая конфигурация последнего поколения, тогда как Христос становится почти одним из элементов схемы. Барнетт восстанавливает пропорции самого Апокалипсиса: престол занят, Агнец победил, святые запечатлены, Евангелие достигает народов, Вавилон обречен, дракон действует только в установленных ему пределах, а финал уже богословски определен крестом и воскресением. Для пастырского богословия гонений это особенно существенно. Человека, которому действительно угрожает тюрьма за веру, мало утешит информация о предполагаемом политическом союзе последнего времени; ему необходимо знать, что смерть не выводит его из царства Христа, что мученичество не является доказательством поражения Церкви и что враг может уничтожить тело, но не отменить обещанное наследие.

Не менее сильна каноническая чувствительность Барнетта. Его постоянное обращение к Даниилу, Захарии, Исходу, египетским казням, Вавилону, Эдему, Моисею, Илии и пророческой поэзии помогает вернуть Апокалипсис в Библию. Откровение перестает быть изолированным приложением к канону, для которого необходима отдельная система дешифровки. Оно оказывается кульминацией языка, образов и тем, уже известных из Писания. Особенно продуктивно соединение начала и конца канона: Библия начинается творением, деревом жизни, рекой и Божьим присутствием и заканчивается новым творением, деревом жизни, рекой и Божьим присутствием. Хорошо работает и внимание к повторяющимся развязкам. Даже если читатель не принимает все детали рекапитуляционной модели, ему трудно не заметить, что окончательный суд и конец мира словно наступают в Апокалипсисе неоднократно. Барнетт справедливо требует объяснить этот литературный факт, прежде чем строить жесткую последовательную таблицу будущих событий.

Большим достоинством остается доступность изложения. Барнетт пишет как преподаватель и пастырь, а не как автор технического комментария. Его аналогии иногда предельно просты, но они делают сложные герменевтические идеи запоминающимися. Он не боится повторять основные принципы, потому что понимает силу привычных схем чтения. Особенно полезна книга тем, кто привык автоматически переводить символ в современный предмет: звезду — в ракету, начертание — в чип, армию — в конкретное государство. Барнетт учит сначала спрашивать, какой ветхозаветный образ слышал Иоанн, что он означал для первого адресата и какую богословскую реальность изображает. В результате Откровение вновь становится пригодным для проповеди не только в периоды международного кризиса. Его послание работает в первом, десятом, двадцатом и двадцать первом веках именно потому, что касается неизменного конфликта между царством Агнца и царствами мира.

Однако достоинства метода одновременно указывают на его ограничения. Барнетт регулярно призывает отказаться от чрезмерной уверенности толкователей, но временами сам выражает собственные решения так, словно альтернативная экзегеза практически невозможна. Принцип «смысл не в деталях» необходим как лекарство против фантастической расшифровки каждого рога и копыта, но в научной экзегезе он не может стать разрешением обходить детали, поскольку именно детали часто позволяют определить исторический референт символа. Апокалиптический образ одновременно может быть символическим и исторически конкретным. Рим остается символом более широкого Вавилона, не переставая быть Римом; Нерон может воплощать звериное государство, не исчерпывая образ зверя. В этом отношении идеализм Барнетта временами настолько быстро универсализирует текст, что его связь с конкретным политическим, экономическим и культовым миром Малой Азии первого века становится слабее, чем следовало бы ожидать от автора, постоянно апеллирующего к первым читателям.

Особенно показателен вопрос числа 666. Барнетт предпочитает увидеть в нем тройную шестерку как символ человеческой неполноты, неизменно не достигающей семерки. Такое чтение возможно в его общей системе, но оно недостаточно учитывает широко обсуждаемую историческую связь 666 с именем Нерона Цезаря при еврейском числовом написании имени, а также древний вариант текста 616, который хорошо согласуется с иной формой того же имени. Необязательно сводить зверя исключительно к Нерону, чтобы признать значимость этих данных. Напротив, исторический референт мог бы укрепить собственный тезис Барнетта: символ первоначально был понятен первому столетию, но затем типологически превосходил эту эпоху. Отказываясь серьезно рассматривать этот материал, автор оказывается менее последователен в своем принципе первоначальной аудитории, чем мог бы быть.

Не менее дискуссионна его экклезиология Израиля. Барнетт последовательно видит в 144 000, женщине двенадцатой главы и Новом Иерусалиме единый Божий народ, состоящий из верующих иудеев и язычников. Новозаветное основание для утверждения единства во Христе несомненно, и противопоставление двух независимых путей спасения было бы чуждо апостольскому благовестию. Однако некоторые формулировки автора заходят дальше утверждения единства и звучат как практически полное богословское поглощение Израиля Церковью. Его характеристика национального Израиля преимущественно как исторического «лона», из которого должен был прийти Мессия, недостаточно учитывает сложность Римлянам 9–11 и напряжение между уже осуществившимся единством народа Божьего и продолжающимся вопросом о месте Израиля в истории спасения. Здесь книге пошло бы на пользу более внимательное различение классического христианского исполнения ветхозаветных обетований во Христе и тех форм суперсессионизма, которые практически лишают еврейский народ дальнейшего богословского значения.

Схожая проблема возникает при толковании тысячелетнего царства. Амилленарная интерпретация Барнетта внутренне последовательна и имеет долгую историю в христианском богословии, но ряд решающих переходов изложен быстрее, чем позволяет сложность Откровения 20. Почему «тысяча лет» непременно означает нынешний век, каким именно образом «первая воскресение» соотносится с духовной жизнью или небесным царствованием умерших святых, как следует понимать использование одного и того же глагола «ожили» в соседних утверждениях — эти вопросы требуют значительно более тщательного языкового анализа. Барнетт нередко доказывает свое прочтение через богословскую гармонию всей системы: постмиллениальное восстание кажется ему несовместимым с окончательностью второго пришествия, поэтому само тысячелетие должно предшествовать ему. Это сильный систематико-богословский аргумент, но он не заменяет детальной экзегезы спорного текста. То же относится к отождествлению двух свидетелей с Церковью и сорока двух месяцев со всей межпришественной эпохой: схема элегантна, но иногда ее стройность превосходит объем предъявленного текстуального доказательства.

Наиболее серьезной пастырской оговорки требуют рассуждения Барнетта о катастрофах как Божьих предупреждениях. Библейское учение о Божьем суверенитете позволяет говорить о том, что история не выходит из-под Его власти и что суд является реальной категорией. Трубы Откровения действительно соединяют бедствия с призывом к покаянию. Но переход от этого богословского утверждения к уверенной интерпретации конкретного землетрясения, цунами, урагана или эпидемии как непосредственного предупреждающего действия Бога нуждается в большой осторожности. Книга Иова, исцеление слепорожденного в Иоанна 9 и собственные слова Иисуса о погибших от падения Силоамской башни в Луки 13 препятствуют построению простой схемы, в которой страдание автоматически раскрывает особую меру вины или конкретное намерение суда. Сам Барнетт знает эти тексты, но его риторика местами остается более прямолинейной, чем его же библейская база. Для пастыря, говорящего с людьми непосредственно после катастрофы, это различие имеет огромное значение.

Наконец, книге заметно недостает широкого взаимодействия с академической литературой. Она и не претендует на роль технического комментария, поэтому это не делает ее неудачной; однако читателю важно понимать жанр самой работы. Здесь почти нет подробной работы с греческим текстом, историей римского императорского культа, иудейской апокалиптикой периода Второго храма, текстологическими вариантами и конкурирующими реконструкциями композиции. Некоторые исторические сведения и современные конфессионально-политические замечания подаются слишком уверенно и порой полемически. Особенно осторожно следует воспринимать широкие характеристики целых религиозных традиций или современных государственно-церковных отношений. Такие места не разрушают центральной аргументации, но обнаруживают разницу между сильным пастырским толкованием и полноценным академическим комментарием. Специалисту поэтому лучше читать Барнетта рядом с более техническими исследованиями, способными проверить его интуиции историческими, филологическими и литературными данными.

Именно с учетом этих ограничений легче всего определить аудиторию книги. Особенно полезна она пасторам, проповедникам, руководителям домашних групп и студентам богословия, которые знают Откровение преимущественно через популярные пророческие схемы и нуждаются в альтернативной модели. Читатель, привыкший бояться каждого нового технического изобретения как возможного начертания зверя, получит здесь необходимое герменевтическое освобождение. Верующий, избегающий Апокалипсиса как темной и почти непостижимой книги, обнаружит стройное повествование о суверенитете Бога, победе Агнца и стойкости святых. Для христиан, живущих под реальным давлением государства, культуры или религиозного большинства, пастырский акцент Барнетта приобретает еще большую силу: книга напоминает, что Апокалипсис в первую очередь был написан не для составителей пророческих календарей, а для общин, которым необходимо было оставаться верными Иисусу перед лицом империи. Для профессионального исследователя работа представляет меньшую ценность как источник новых экзегетических данных, но остается интересным образцом последовательной идеалистическо-амилленарной интерпретации, сформированной опытом служения гонимой Церкви.

В конечном счете книга Рэя Барнетта заслуживает высокой оценки именно потому, что возвращает Откровению его пастырское назначение. С ней можно спорить относительно Израиля, числа 666, тысячелетия, двух свидетелей, природы первой воскресения и степени символичности отдельных сцен; местами необходимо спорить и с категоричностью самого автора. Но после прочтения становится значительно труднее воспринимать Апокалипсис как календарь грядущих катастроф или каталог загадок, предназначенных для узкого круга пророческих экспертов. Барнетт заставляет снова увидеть престол, Агнца, поклоняющуюся небесную общину, мучеников, сохраняющих свидетельство, Евангелие, достигающее народов, падение Вавилона, поражение дракона и город, в котором Бог навсегда живет со Своим народом. Его главное утверждение выдерживает даже те критические вопросы, которые можно предъявить отдельным толкованиям: христианская эсхатология начинается не со страха перед тем, что сделает сатана, а с уверенности в том, что уже сделал Христос. Именно поэтому Откровение способно быть тем, чем Барнетт хотел снова его сделать, — не книгой паники перед последними временами, а книгой верности, поклонения и надежды для Церкви всех времен.